РОМАНЪ

(Переводъ съ итальянской рукописи *).

* Итальянскій текстъ этого романа, озаглавленнаго въ подлинникѣ: "Clelia, ovvero il Governo del Monaco (Roma nel secolo XIX)", еще не появлялся въ печати въ Италіи. Издатели его -- братья Рикьедеи -- обѣщали его появленіе въ свѣтъ не ранѣе 19-го февраля нашего стиля. Поэтому, желая сохранить вполнѣ для нашихъ читателей, по отношенію къ этому роману, интересъ новости, мы черезъ посредство одного лица, временно проживающаго въ Италіи, вошли въ соглашеніе съ его миланскими издателями, и пріобрѣли право его перевода съ рукописи. Такимъ образомъ, начиная помѣщеніе романа, на предварительное прочтеніе котораго мы не имѣли возможности, такъ-сказать, на вѣру, мы руководствовались тѣмъ соображеніемъ, что еслибы это произведеніе знаменитаго нашего современника и не представляло красотъ въ художественномъ отношеніи, то, во всякомъ случаѣ, выражая взгляды на живую дѣйствительность Италіи, такого историческаго дѣятеля, какъ Гарибальди, должно составлять въ литературѣ явленіе, не совсѣмъ обыденное. Литературный талантъ Гарибальди, хотя "Клелія" еще первый его романъ, впрочемъ, уже извѣстенъ читающему міру, по появившейся года три назадъ книжкѣ его лирическихъ стихотвореній. Итальянскія газеты наперерывъ предсказываютъ новому роману громадный успѣхъ, и это въ значительной степени не лишено вѣроятія, такъ-какъ среди голосовъ газетныхъ репортеровъ, недавно раздался объ этомъ голосъ и такого тонкаго цѣнителя литературныхъ произведеній, какъ знаменитый Манцони, патріархъ романа въ Италіи, извѣстный и у насъ по переводу его классическихъ "Обрученныхъ" (I promessi sposi). Романъ Гарибальди уже переводится на всѣ европейскіе языки. Луи Ульбахъ обѣщаетъ его помѣщеніе въ своемъ "Колоколѣ", а англійскій издатель Чемберсъ, кажется, успѣлъ уже его выпустить въ свѣтъ въ Лондонѣ. Примѣчаніе редакціи.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.

КЛЕЛІЯ.

Она была прелестна, жемчужина Транстеверіи! косы смоляныя, тяжелыя -- и что за очи! Ихъ блескъ палилъ, какъ жгучая молнія... На шестнадцатомъ году, ея станъ развился роскошнѣе стана античныхъ матронъ. О, Рафаэль въ Клеліи нашелъ бы всю прелесть дѣвственнаго идеала, вмѣстѣ съ отважною душой той другой Клеліи {Римская Клелія временъ Порценны.}, ея тёзки, что утопилась въ Тибрѣ, спасаясь отъ воиновъ Порценни.

"О, да! она была дѣйствительно прекрасна, Клелія... И кто могъ глядѣть на нее, не согрѣвъ душу теплотой свѣтлаго пламени, горѣвшаго въ ея глазахъ?

Но развѣ римскія эминенціи , эти безконтрольные хозяева "святаго города", эти изнѣженные угодники чрева, эти изможденные сластолюбцы похотей не знали, что такое сокровище хоронится въ стѣнахъ Рима? Нѣтъ, онѣ знали; и одна изъ нихъ уже давно зарилась на лакомый кусочекъ, происходящій отъ древнихъ Квиритовъ" {Транстеверяне почитаютъ себя происходящими отъ кровной расы древнихъ римлянъ. (Прим. авт.)}.

-- Ступай, Джіани, молвилъ однажды кардиналъ Прокопіо, фактотумъ и фаворитъ его святѣйшества: -- сходи и добудь мнѣ во что бы ни стало эту дѣвочку... Я умираю по Клеліи... Она одна способна разсѣять мой сплинъ и наполнить пустоту существованія, которое волочу я за хвостомъ этого стараго грѣховодника... И Джіани, припадая чуть не до полу волчьей своей мордочкой, и съ лаконическимъ: "слушаю-съ, эччеленца", пустился безъ дальнихъ околичностей справлять гнусное порученіе.

Но надъ Клеліей не дремалъ Аттиліо, Аттиліо, спутникъ ея дѣтства, двадцатилѣтній Аттиліо, здоровенный художникъ, смѣльчакъ, коноводъ римской молодежи, не оженоподобленной, проматывающейся и низкопоклонствующей молодежи, а той, въ средѣ которой забился первый нервъ того легіона, что затмилъ македонскія фаланги.

Аттиліо, прозванный товарищами студіи "Римскимъ Антиноемъ", любилъ Клелію, любилъ той любовью, для которой рискъ жизнью -- игра, опасность смерти -- счастіе.

Въ улицѣ, ведущей вверхъ отъ Лунгары къ Яникульской Площади, неподалеку отъ фонтана Монторіо, находилось жилище Клеліи. Ея семейные были ваятелями мрамора,-- ремесло, допускающее въ Римѣ относительную независимость жизни, если, впрочемъ, независимость можетъ водиться тамъ, гдѣ хозяйничаютъ патеры...

Отецъ Клеліи, уже близкій къ пятому десятку, былъ мужчина отъ природы крѣпкаго закала, который еще болѣе окрѣпъ вслѣдствіе трудовой и умѣренной жизни; мать была тоже здоровой конструкціи, но деликатной. Она имѣла ангельское сердце и на нее радовались не только въ семействѣ, но и во всемъ сосѣдствѣ.

Говорили, что Клелія совмѣщала ангельскія качества матери съ развитой и сильной натурой отца; знали еще, что въ этомъ честномъ семействѣ всѣ другъ друга искренно любили...

И вотъ вокругъ этого-то довольства, вечеромъ, 8-го февраля 1866 г., увивался низкій фактотумъ высокаго прелата.

Джіани уже разъ являлся-было къ порогу честнаго питомца Фидія, но видъ загорѣлыхъ и мускулистыхъ рукъ художника, засученныхъ до локтей, такъ напугалъ его, что онъ счелъ за лучшее вернуться вспять.

Однакожь, когда художникъ обернулся и явилъ на мужественномъ лицѣ своемъ выраженіе нѣкотораго добродушія, то негодяй пріосанился и вступилъ въ студію.

-- Buona sera, signor Manlio! залепеталъ недобропожаловавшій посланецъ фальцетомъ.

-- Buona sera, отозвался художникъ, и, не отрывая глазъ отъ рѣзца, обратилъ мало вниманія на личность, принадлежащую, какъ онъ догадывался, къ той многочисленной ордѣ подкупныхъ холоповъ, которою патеры замѣнили въ Римѣ благородную расу Квиритовъ.

-- Buona sera, повторилъ Джіани нерѣшительно-умиленно, и завидя, что ваятель поднялъ, наконецъ, на него глаза, продолжалъ: -- ихъ эминенція кардиналъ Прокопіо прислалъ меня сказать вашей синьйоріи, что имъ хотѣлось бы имѣть двѣ статуэтки святителей, для наддвернаго украшенія ихъ молельни...

-- А какой величины желаетъ онъ статуэтки? спросилъ Манліо.

-- Я полагаю, залепеталъ снова тотъ: -- вашей синьйоріи лучше бы самимъ пожаловать въ палаццо, чтобъ уговориться съ ихъ эминенціей...

Складка губъ честнаго артиста служила яснымъ указаніемъ, что предложеніе это было ему не по сердцу; но можно ли жить въ Римѣ внѣ зависимости отъ патеровъ? Между іезуитскими ухищреніями тонзурованной братіи, обрѣтается и притворное покровительство искусству, и этимъ притворствомъ она добилась того, что лучшіе мастера Италіи принуждены выбирать сюжетомъ для своихъ твореній разныя басни, развращая ими чувства массъ.

Складка губъ не значитъ еще отрицаніе; а въ дѣйствительности, надлежало жить и содержать два созданія -- жену и дочь, за которыхъ Манліо отдалъ бы стократно жизнь.

-- Приду, отозвался онъ сухо и пораздумавъ съ минуту, и Джіани, съ низкимъ поклономъ, отретировался.

"Первый шагъ сдѣланъ", шепнулъ про себя кардинальскій сводчикъ: "теперь надо найдти наблюдательный и укрывательный пунктъ для Ченчіо..." А Коій Ченчіо -- надобно, чтобы читателю то было извѣстно,-- состоялъ въ подчиненіи у Джіани и обработывалъ, въ подобныхъ предпріятіяхъ, "вторую часть" кардинальскихъ порученій.

Джіани высматривалъ для своего помощника какую нибудь меблированную коморку, непремѣнно въ виду студіи Манліо, что было не весьма затруднительно. Въ этомъ углу столицы католичества, наплывъ люда никогда не бываетъ значителенъ, потому что патеры, заботящіеся для себя о матеріальныхъ благахъ, другимъ предоставляютъ заботу лишь о благѣ духовномъ... Нашъ вѣкъ -- нѣсколько положителенъ: онъ разсчитываетъ чаще на проценты, нежели на радости рая -- и оттого Римъ, за недостатокомъ средствъ производства, средствъ сбыта, остается опустѣлымъ и тоще-населеннымъ {Въ Римѣ значилось нѣкогда два мильйона народонаселенія, а теперь не осталось и 210 тысячъ. (Прим. авт.)}.

Джіани нашелъ чего искалъ безъ затрудненія, и найдя -- побрёлъ во свояси, весело посвистывая и съ совѣстью нетолько не отягченною, но успокоенною надеждой на "отпущеніе", въ которомъ патеры никогда не отказываютъ за продѣлки, творимыя въ ихъ честь.

II.

Аттиліо.

Напротивъ студіи Манліо находилась другая: та, гдѣ работалъ Аттиліо. Изъ своего окна онъ могъ видѣть Клелію,-- и должно быть не мудрено, что воспламенился горячею любовью къ ней.

Клелія была краше самыхъ красивыхъ дѣвушекъ Рима, но не надменна и не требовательна на "ухаживанья"; но когда глазъ женщины останавливался хотя мелькомъ на нашемъ Аттиліо и замѣчалъ его наружность, то будь у нея за тройной кирасой спрятано сердце, оно начинало биться невольнымъ увлеченіемъ.

Одного обмѣненнаго между ними взгляда было достаточно, чтобъ на вѣкъ рѣшить судьбу обоихъ.

Съ тѣхъ поръ Аттиліо, имѣя свою святыню передъ студіей, гдѣ просиживалъ почти цѣлые дни, частенько поглядывалъ на окно перваго этажа, у котораго, рядомъ съ матерью, работала Клелія, и откуда электрическій блескъ ея глазъ встрѣчался, словно по уговору, съ огненными взглядами ея избранника.

Аттиліо, въ тотъ же вечеръ, подмѣтилъ подходцы негодяя, отгадалъ въ немъ "ходока" по темнымъ дѣламъ, и почуялъ "недоброе" для красавицы-ребенка, почуялъ оттого, что римскому народу давно извѣстно, чего слѣдуетъ ожидать отъ "семидесяти-двухъ" {72 кардинала -- такъ зовутся римскимъ народомъ. (Прим. авт.)}, испорченныхъ и отупѣвшихъ, богатыхъ, вліятельныхъ, зарящихся на красоту и невинность для того лишь, чтобъ осквернить ихъ.

Не успѣлъ Джіани пройдти и ста шаговъ по направленію къ Лунгарѣ, какъ нашъ дружище шагалъ уже по его слѣду, съ видомъ полнаго равнодушія, какъ бы "отъ нечего дѣлать" останавливаясь разсматривать диковины на эталажахъ магазиновъ и архитектурныя достопримѣчательности зданій и монументовъ, которыми, на каждомъ шагу, украшена дивная метрополія міра.

И слѣдилъ Аттиліо -- съ тайнымъ предчувствіемъ, что слѣдитъ за мерзавцемъ, за орудіемъ мерзостныхъ прихотей, промышляющимъ, можетъ статься, на пагубу его милой; слѣдилъ за нимъ Аттиліо, ощупывая рукоятку ножа, спрятаннаго за пазухой.

Такова сила предчувствія! одинъ видъ неизвѣстнаго человѣка, котораго онъ встрѣтилъ въ первый разъ и на одну минуту -- человѣка обыкновеннаго, какъ всѣ, пробудилъ въ этой огненной душѣ неутомимую жажду крови, въ которой окунулся бы онъ съ наслажденіемъ канибала...

И снова пощупалъ онъ свой ножъ -- оружіе запрещенное и порицаемое иностранцами, какъ-будто штыкъ или сабля, обагренные ими столько разъ невинною кровью, благороднѣе ножа, погруженнаго въ грудь убійцы, направленнаго въ сердце предателя.

Аттиліо видѣлъ, какъ Джіани входилъ въ домъ, гдѣ нанялъ комнату для Ченчіо; видѣлъ, какъ онъ оттуда вышелъ и вошелъ во дворъ величественнаго палаццо Корсики, въ которомъ обиталъ его патронъ.

"Значитъ" -- молвилъ про себя нашъ герой -- "донъ-Прокопіо тутъ причина..." Донъ-Прокопіо, фаворитъ и главной дебоширъ изъ всей клики римскихъ князей церкви. И Аттиліо отошелъ погруженный въ невеселое раздумье.

III.

Заговоръ.

Привиллегія раба -- заговоры; и немного такихъ итальянцевъ, которые во времена порабощенія своей страны, ни разу не участвовали бы въ заговорѣ. Деспотизмъ церковниковъ самый невыносимый, возмутительный и гнусный; поэтому, понятно, что возмущенія римлянъ всегда бывали вынуждены владычествомъ этихъ пройдохъ.

Ночь на 8-е февраля была въ Римѣ кануномъ возстанія, задуманнаго въ Колизеѣ: поэтому Аттиліо, прослѣдивъ Джіани, направился не домой, а въ Campo Vaccino.

Была темная ночь и черныя-черныя тучи, нагоняемыя порывистымъ вѣтромъ, смыкались надъ святымъ городомъ; римскій христарадникъ ёжился подъ дырявымъ пальтишкомъ, прижавшись подъ порталемъ аристократическаго палаццо либо подъ навѣсомъ церкви; зато патеръ, воспользовавшись услугами неразлучной "Перепетуйя" {Perpetua -- названіе, заимствованное изъ романа Манцони "Premessi Sposi", подъ которымъ итальянцы разумѣютъ прислужницъ à tout faire, нанимаемыхъ патерами-холостаками. (Прим. перев.)}, и отяжелѣвъ отъ желудочнаго переполненія, готовился отойдти къ усладительному отдохновенію...

Тамъ, въ глубинѣ античнаго форума, воздымается гигантская руина, мрачная, строгая, гласящая поколѣнію рабовъ о сотняхъ сгинувшихъ поколѣній, напоминающая римлянамъ, что ихъ Римъ, растлѣнный временемъ, разрушается...-- То Колизей.

Иностранцы обыкновенно посѣщаютъ Колизей при лунномъ свѣтѣ -- но надо посмотрѣть на него въ темную ненастную ночь, когда его освѣщаетъ молнія, когда его потрясаютъ раскаты грома, и онъ стоитъ полный глухихъ, неуловимыхъ отголосковъ!

Такова была та ночь, когда заговорщики, одинъ по одному и разными улицами, пробирались къ амфитеатру гладіаторскихъ игръ завернутые широкими плащами, которые издали, при внезапныхъ заревахъ грозы, казались тогами.

При тускломъ мерцаніи потайнаго фонаря, припасеннаго заговорщиками, видно было, какъ эти отважные защитники римской свободы карабкались по различнымъ подъёмамъ къ "раю" -- такъ величали они мѣсто своихъ сборищъ -- и такъ скучивались въ толпу, безъ инаго привѣтствія, кромѣ молчаливаго пожатія руки, ибо всѣ они между собой были друзьями и пріятелями.

Какъ только всѣ размѣстились, зычный голосъ раздался по галлереѣ: "Караульщики на мѣстахъ ли?", и другой голосъ, съ другаго конца, отвѣтилъ: "на мѣстахъ..." Тогда, въ сторонѣ перваго голоса, вдругъ запылалъ факелъ, освѣтившій сотню молодыхъ и симпатичныхъ лицъ отъ восемнадцати до тридцати лѣтняго возраста и за нимъ, тамъ-сямъ, начали засвѣчаться другіе факелы, разомъ озарившіе ночную тьму.

Римскіе патеры не ощущаютъ недостатка въ шпіонахъ -- лучшіе шпіоны суть сами же патеры; оттого нѣкоторымъ можетъ показаться странно, что сотенная толпа заговорщиковъ могла безнаказанно собраться въ стѣнахъ этого города. Но не должно забывать, что Римъ вообще пустыня, а на Campo-Vacciпо, самомъ глухомъ пунктѣ этого пустыря, имѣется много развалинъ, нежилыхъ домовъ и заросшихъ площадокъ. Сверхъ того, Римъ -- городъ мерсенеровъ, наемщиковъ, холящихъ прежде всего свою собственную кожу, отправляющихъ службу больше для вида, чѣмъ для дѣла и неохотно рискующихъ жизнію на обшариваніе отдаленныхъ трущобъ, несравненно болѣе опасныхъ, нежели центральныя улицы Рима, а даже и въ этихъ послѣднихъ честный людъ былъ не слишкомъ-то спокоенъ.

Въ городѣ столь суевѣрномъ, какъ метрополія католицизма, не ощущается также недостатка и въ легендахъ о привидѣніяхъ, бродящихъ по ночамъ между развалинами, нѣтъ недостатка и въ людяхъ имъ вѣрующихъ. Такъ, напримѣръ, разсказывали, что въ одну ненастную, какъ эта, ночь, два сбира, изъ болѣе отважныхъ, подойдя во время обхода къ Колизею, и запримѣтивъ какой-то необычный свѣтъ, хотя и бросились для развѣдокъ; но приблизившись увидѣли, что-то такое страшное, что, объятые ужасомъ, побросали, одинъ шляпу, другой саблю и пустились бѣжать.

Это "что-то" было не что иное, какъ наши молодцы, увѣдомленные своими караульщиками и подобравшіе потомъ шляпу и саблю бѣглецовъ -- неожиданные трофеи, вызвавшіе между ними взрывъ хохота.

IV.

300.

Первый голосъ, раздавшійся съ галлереи, былъ голосъ одного изъ нашихъ знакомцевъ -- голосъ Аттиліо. Двадцатилѣтній Аттиліо, за смѣлость, и отвагу, былъ избранъ товарищами единогласно въ капитаны: таково обаяніе мужества и добродѣтели -- и скажемъ еще -- красоты и крѣпости тѣла! И Аттиліо заслуживалъ довѣріе товарищей: тѣлесная красота его соединялась съ подобіемъ и сердцемъ льва.

Оглянувъ все собраніе и увѣрившись, что всѣ имѣли чорныя ленты на лѣвой рукѣ (знакъ борьбы противъ угнетенія, знакъ не снимающійся до окончательнаго избавленія Рима,-- отличительный знакъ "трехсотъ"), Аттиліо заговорилъ такъ:

"Братья! Уже минулъ срокъ, къ которому пришлая солдатчина, послѣдняя поддержка папства, должна была, въ силу конвенціи, очистить нашу землю. Давно прошелъ срокъ этотъ... Теперь очередь за нами. Восемьнадцать лѣтъ мы терпѣли двойное иго, равно ненавистное, иго чужеземцовъ и патеровъ, и въ эти послѣдніе годы, готовые поднять знамя возстанія, мы были постоянно удерживаемы тою сектой гермафродитовъ, которая зовется умѣренными, и умѣренность которой не что иное, какъ противодѣйствіе дѣлу, дѣлу добра. Это секта алчная и прожорливая -- прожорливая, какъ патеры -- готовая вѣчно пресмыкаться передъ иностранцемъ, торгашествовать національною честью, обогащаться на счетъ государственной казны и влечь насъ къ неминуемой гибели... Извнѣ друзья наши готовы: они упрекаютъ насъ за бездѣйствіе; войско за насъ; оружіе, для раздачи народу, уже подвезено и припрятано въ надежномъ мѣстѣ; припасовъ у насъ больше, чѣмъ нужно... Для чего же откладывать еще? какого еще новаго случая ждать? Да будетъ же нашимъ крикомъ: all'armi!

"All'armi! all'armi!" было откликомъ трехсотъ голосовъ.

Жилище безмолвія, гдѣ, можетъ статься, бродитъ еще по ночамъ духъ исчезнувшихъ героевъ, раздумывая о рабствѣ націй, огласилось крикомъ, и эхо подхватило и разнесло его между вѣковыми стѣнами необъятной развалины.

Ихъ было 300! Триста, какъ товарищей Леонида, какъ спутниковъ древнихъ Фабіевъ, и были они молоды, и не уступили бы своего назначенія -- назначенія освободителей, назначенія мучениковъ -- за всю вселенную.

"Да благословитъ насъ Богъ, началъ снова Аттиліо: -- да благословитъ насъ на святое дѣло. Счастливы мы, которыхъ судьба связана съ возрожденіемъ античной столицы міра, послѣ столькихъ вѣковъ рабства и поповскихъ злодѣйствъ... Борьба, которую мы начинаемъ,-- святая борьба, и не одна Италія, но цѣлый міръ будетъ признателенъ намъ за избавленіе отъ владычества этой ползающей расы гадинъ -- пѣны ада -- проповѣдующей смиреніе, самоуничиженіе и лицемѣріе. Знайте, что братство только тамъ возможно, гдѣ не владычествуетъ патеръ..."

Такъ текла пламенная рѣчь Аттиліо, когда неожиданный свѣтъ, словно бы тысячью волшебныхъ огней озарилъ внезапно огромный остовъ Колизея,-- и за мгновеннымъ свѣтомъ опять нахлынула темнота чернѣе прежней, и ужасный ударъ потрясъ до основанія всю руину.

Не поблѣднѣли передъ нимъ заговорщики, готовые встрѣтить смерть, гдѣ бы она ни случилась; замолкъ ударъ -- и каждый протянулъ руку, чтобъ ощупать лезвіе за пазухой: почти вслѣдъ за нимъ, послышался внизу отчаянный крикъ -- и черезъ минуту растерзанная женщина, внѣ себя, вбѣжала въ кружокъ заговорщиковъ.

Сильвіо первой узналъ ее.

-- Бѣдная Камилла! воскликнулъ молодой сигнальщикъ:-- бѣдная душа! До какого положенія довели ее эти изверги, для которыхъ адъ одинъ долженъ бы служить пристанищемъ.

Вслѣдъ за молодой женщиной, подошли къ кружку и нѣкоторые изъ караульщиковъ, стоявшихъ-снаружи, и разсказали, какъ эта женщина, благодаря блеску молніи, ихъ замѣтила, какъ бросилась къ галлереѣ, и не было никакой возможности ее удержать.

"При видѣ женщины -- доложили караульщики -- мы полагали поступить согласно вашему желанію, не употребляя противъ нея оружія; иначе-же, не было силы не допустить ее".

Камилла между тѣмъ, успокоенная Сильвіемъ, подняла машинально на него глаза; но, оглянувъ его, издала крикъ ужаса, упала ничкомъ на-земь и такъ скорбно зарыдала, что растрогались бы камни.

V.

Дѣтоубійство.

Въ статистикахъ значится, что Римъ есть городъ, гдѣ наибольше рождается незаконныхъ дѣтей. А явствуетъ ли изъ статистикъ этихъ, сколько убивается тамъ незаконнорожденныхъ?...

Въ 1849 г., въ дни правительства людей {Governodegli nomini -- собственное выраженіе автора.}, я присутствовалъ при осмотрахъ отдаленныхъ угловъ тѣхъ ямъ, которыя зовутся монастырями, и въ каждомъ монастырѣ находилъ неизмѣнно орудія пытки и костохранилище {Ossario -- имѣющее назначеніе для храненія мощей. (Прим. перев.)} младенцевъ. Чѣмъ было это скрытое кладбище едва рожденныхъ или нерожденныхъ еще существъ? Чувство отвращенія возмущаетъ душу, если она не душа прелата, передъ подобнымъ фактомъ.

Патеръ, въ образѣ лжеца, взросшаго въ средѣ обмановъ и лицемѣрія, глумящагося надъ довѣрчивостью невѣждъ, естественно склоненъ въ пресыщенію какъ чрева, такъ и плоти; а могъ ли бы онъ ублажать свой ненасытный аппетитъ, еслибъ не умѣлъ уничтожать слѣды своихъ растлѣній и насилій? Итакъ-то, рожденное, вытравленное, либо придушенное и схороненное существо, не повѣдаетъ о развратѣ тѣхъ, кто посвятилъ себя на вѣчную безпорочность... Земля, рѣки, море -- навѣрное скрываютъ мильйоны жертвъ этихъ обмановъ и притворствъ...

Бѣдная Камилла! и твоего зачатія плодъ не избѣгнулъ умерщвленія, и онъ испустилъ вздохъ, свой первый и послѣдній вздохъ, подъ пальцами "исполнителей" того же самаго Донъ-Прокопіо, того же Джіани, которому въ настоящее время поручено сманить и погубить жемчужину Транстеверіи, прелестную Клелію!

Рожденная крестьянкой, несчастная Камилла имѣла, какъ Италія, пагубный даръ красоты. Сильвіо, часто охотясь въ Понтійскихъ болотахъ, имѣлъ привычку, по пути, заходить въ домъ стараго Марчелло, отца Камиллы, расположенный невдалекѣ отъ Рима, и тамъ влюбился въ дѣвушку. Любимый взаимно Камиллой, онъ просилъ согласія отца, получилъ его -- и ихъ помолвили. Это была славная парочка: красивый и здоровенный охотникъ съ миловидною и хорошенькою крестьянкой, и оба заранѣе предвкушали душой счастіе будущаго соединенія.

Но слишкомъ хороша была собой Камилла и слишкомъ невинна для этого испорченнаго города... Облавщики эминенціи пронюхали голубку, а выслѣженная и загнанная въ островъ -- она не могла не пасть.

Однажды, на охотѣ, бѣднаго Сильвіо настигла лихорадка, столь обычная въ этихъ болотахъ, и болѣзнь была причиною, что свадьбу отложили, а налёты ястребовъ на миловидную добычу участились.

Рѣдко, но случалось Камиллѣ носить фрукты на пьяццу Навона, и тамъ нѣкая торговка, подкупленная Джіани, разставила такія льстивыя сѣти, что неосторожная поселянка попалась-такя въ западню.

Паденіе недолго оставалось тайной, беременность вскорѣ грозила открыть грѣхъ, а боязнь угрозъ отца и жениха заставила Камиллу сдаться на убѣжденіе занять комнатку въ палаццо Корсини, гдѣ кардиналъ въ полномъ спокойствіи могъ продолжать свою связь съ бѣдняжкой.

Родился мальчуганъ, и этотъ мальчуганъ былъ предназначенъ, подобно многимъ другимъ, къ умерщвленію. Камилла сошла съума, и по милости великодушнаго человѣколюбія пурпрованнаго, который замышлялъ уже новую интрижку, была заключена въ домѣ умалишонныхъ.

Какъ-то ночью, однако, не то насиліемъ, не то обманувъ бдительность стражъ, дурочкѣ удалось выбраться на свѣжій воздухъ. Она ушла, и шла долго подъ ненастною ночью, шла на-обумъ, пока, случайно подойдя къ Колизею, не увидала свѣта. Она подошла ближе, и въ этотъ моментъ отблескъ молніи освѣтилъ всю окружность, а съ тѣмъ вмѣстѣ и караульщиковъ, наблюдающихъ у входа въ амфитеатръ.

Инстинктъ, какое-то предчувствіе влекли ее къ этимъ людямъ, которые, по крайней мѣрѣ, не походили на патеровъ. Они хотѣли-было остановить ее; но Камилла нашла въ эту ночь силы сверхчеловѣческія: вырвалась, вбѣжала, и добравшись до галлереи, упала изнеможенная между кружкомъ трехсотъ.

Бѣдная Камилла! И Сильвіо, узнавшій ее, разсказалъ исторію несчастной. "Пора, подхватилъ Аттиліо, пора очистить нашъ городъ отъ этой непотребной грязи"... и лучъ сомнѣнія за Клелію, можетъ уже близкую къ когтямъ ненасытнаго сластолюбца, сверкнулъ передъ нимъ вмѣстѣ съ стальнымъ лезвіемъ ножа, выхваченнаго подъ первымъ впечатлѣніемъ.

"Проклятіе тому римлянину, который не чувствуетъ униженія, который не хочетъ обагрить своего ножа кровью угнетателей, сдѣлавшихъ изъ Рима гнусную клоаку!"

-- Проклятіе! проклятіе! гремѣло нѣсколько минутъ подъ сводами развалинъ, и звуки скрещеннаго желѣза вторили звукамъ голосовъ. То былъ роковой концертъ, дававшійся въ честь непрошенныхъ хозяевъ Рима.

-- Сильвіо, продолжалъ Аттиліо: -- этой дѣвушкѣ, больше несчастной, чѣмъ виновной, нужно покровительствовать, и ты ей въ томъ не откажешь. Ступай и проводи ее покуда, а въ день боя, мы увѣрены, ты будешь на своемъ мѣстѣ...

Сильвіо былъ добръ сердцемъ, и любилъ еще свою злосчастную Камиллу, а она, при видѣ любимаго лица, успокоилась, словно расцвѣла, и улыбнулась. Сильвіо закуталъ ее своимъ плащемъ, и тихо взявъ за руку, увелъ изъ Колизея...

-- На пятнадцатое, въ термахъ Каракаллы, и да будетъ, что будетъ!...

-- Готовы! готовы! вскрикнули всѣ триста, и черезъ нѣсколько минутъ пустынная развалина снова погрузилась въ свое безмолвное уединеніе.

VI.

Арестъ.

Ченчіо, какъ то случается только между римской молодёжью, опустился, больше по винѣ своихъ родителей, чѣмъ по собственной, до пошлаго положенія, въ которомъ мы его застали.

Отецъ его, бѣдный ремесленникъ, былъ женатъ на одной изъ тѣхъ дѣвушекъ, которыхъ въ Римѣ такъ много, и которыя являются на свѣтѣ плодомъ сожительства высшаго католическаго духовенства съ римскими простолюдинками {Какъ можетъ быть иначе, когда духовенство богато, а народонаселеніе бѣдно. (Прим. авт.)}. Женщинѣ этой была извѣстна тайна ея происхожденія и въ своемъ тщеславіи она только о томъ и думала, какъ бы вытащить свое дѣтище изъ ничтожнаго положенія отца.

Она весьма уповала на покровительство знатнаго родителя {По подлиннику: eminente genitore -- каламбуръ, непереводимый по-русски. (Прим. перев.)}, и ей казалось, что онъ обязанъ озабочиваться участью ея ребенка... Въ простотѣ души своей она и не догадывалась, что свѣтскія наслажденія поглощаютъ всецѣло помыслы смиренныхъ проповѣдниковъ жизни вѣчной -- и что разъ пресытившись ими, они покидаютъ или уничтожаютъ затѣмъ всѣ слѣды...

И Ченчіо, назначаемый ослѣпленной матерью на "великія дѣла", не позаботился научиться отцовскому ремеслу -- шатался, шатался и кончилъ -- залѣзая выше своей среды -- тѣмъ, что предался главному поставщику удовольствій для нѣкой эминенціи.

Изъ горницы, гдѣ помѣстилъ его Джіани, онъ наблюдалъ за Манліо, и разъ, вечеромъ, когда художникъ заканчивалъ работу,-- нагрянулъ въ его студію и жалкимъ голосомъ сталъ вопить:

-- Per Tamore di Dio, синьйоръ, спрячьте меня -- за мной слѣдитъ полиція... хотятъ засадить въ тюрьму. Увѣряю васъ (продолжалъ обманщикъ), что нѣтъ инаго за мной проступка, кромѣ того, что я -- либералъ... Увлекшись въ спорѣ, я сказалъ откровенно, что паденіе республики было предательствомъ. За это меня хотятъ засадить...

На этихъ словахъ Ченчіо, для большей правдоподобности, притворился, что высматриваетъ за мраморами, которыми была заставлена студія, лазейку, гдѣ бы спрятаться такъ, чтобы съ улицы нельзя было его видѣть.

"Времена нынче трудныя", думалъ про себя Манліо: "не слѣдуетъ довѣряться и ближнему... но какъ выгнать изъ своего дома политическаго скомпрометированнаго? какъ рѣшиться выдать его для увеличенія числа несчастныхъ, изнывающихъ въ папскихъ тюрьмахъ?" "Потомъ (раздумывалъ Манліо, разглядывая пришедшаго), этотъ молодецъ -- вида приличнаго: пусть дождется ночи, тогда отбоярится".

И честный малый самъ отвелъ Ченчіо въ потайной уголъ своей студіи, не подозрѣвая, что пріютилъ у себя предателя.

Не прошло и часа, какъ горсть сбировъ, растянувшаяся по всей улицѣ, остановилась передъ студіей -- и вошла, показавъ хозяину дозволеніе произвесть домовый обыскъ, по приказанію высшаго начальства.

Не трудно найдти убѣжище того, кто хочетъ быть найденнымъ -- къ тому же начальникъ сбировъ, заранѣе условившійся съ Ченчіо, издали видѣлъ, какъ тотъ вошолъ, и зналъ навѣрное, что ему не придется напрасно обыскивать.

Бѣдный Манліо! довѣрчивый -- какъ вообще довѣрчивъ честный людъ, онъ пытался увѣрить пройдоху, что ничего и никого нѣтъ въ его студіи такого, что могло бы показаться подозрительнымъ полиціи, пытался потомъ направить поиски въ сторону противоположную той, гдѣ спрятался Ченчіо. Но воръ, для сокращенія наскучившей ему комедіи, дернулъ главнаго съищика за-полу, когда тотъ шествовалъ мимо,-- и сей, съ побѣдоноснымъ видомъ, схватилъ своего же соучастника за-воротъ:

-- Гм! гм!... Вы отдадите отчотъ правительству его святѣйшества въ укрывательствѣ враговъ государства... сказалъ, нахохлившись, сбиръ и прибавилъ: -- послѣдуйте немедленно въ тюрьму за преступникомъ, котораго хотѣли скрыть.

Манліо, мало привычный въ соприкосновенію съ дѣятелями этого закона, стоялъ какъ пораженный громомъ -- но при угрозахъ проныры, въ немъ заговорила кровь и взглядъ бѣгло пробѣжалъ по предметамъ, наполнявшимъ студію. То были рѣзцы, долота, глыбы -- и онъ готовъ уже былъ схватить массивную ногу какого-то геркулеса и разбить ею черепъ съищика, когда появилась -- сходя съ лѣстницы вмѣстѣ съ матерью -- Клелія.

При видѣ обѣихъ любимыхъ созданій, гнѣвъ художника спалъ разомъ. Обѣ онѣ, замѣтивъ съ балкона приближеніе необычныхъ гостей, заслышавъ повелительные голоса сбира, испуганныя и любопытныя сошли въ студію.

Пали уже вечерніе сумерки -- и такъ-какъ въ общемъ планѣ ареста Манліо значилось, не отводить его въ тюрьму днемъ, во избѣжаніе столкновенія съ трастеверянами, любившими и уважавшими нашего пріятеля,-- а по разсчету сбира, не требовалось уже запаздывать дольше, то онъ, съ ужимкой хитрой лисы, скомандовалъ:

-- Идите за мной! и, какъ бы изъ состраданія, присовокупилъ: -- успокойте вашихъ дамъ, дѣло кончится ничѣмъ; вамъ придется отвѣтить только на нѣкоторые пункты, и сегодня же вечеромъ, я надѣюсь, будете отпущены домой...

Напрасны были всѣ мольбы женщинъ, и Манліо тотчасъ же былъ уведенъ незванными своими гостями.

VII.

Завѣщаніе.

Феноменальная алчность клерикальнаго стремленія къ исключительному обладанію всѣми матеріальными благами -- дѣло настолько же извѣстное, какъ и безкорыстное; ихъ готовность уступить остальному человѣчеству -- всему, что не-паписты -- даровое пользованіе духовными благами будущей жизни, со всѣми радостями рая, colla gloria del paradiso, включительно.

Остальнымъ -- невѣжество и нищета, ради maggior gloria di Dio; папистамъ -- наслажденія и богатство, опять-таки ради maggior gloria того же Dio?!...

Теперь не то -- но бывало, патеры, обманами и запугиваньями, накопляли себѣ несмѣтныя богатства; примѣромъ тому Сицилія, гдѣ половина острова принадлежала нѣкогда патерамъ и фратамъ всякихъ сортовъ.

И было два главныхъ источника ихъ богатствъ: первый составлялся изъ приношеній знати, полагавшей, уступкою части накраденнаго имущества церквѣ, узаконить за собой право обладанія остальною и большею, не накликая за то на себя гнѣва божьяго; второй составляли ихъ продѣлки у изголовья умирающихъ, напутствуемыхъ въ жизнь вѣчную и запугиваемыхъ страхами ада и пекла; вымогательства, подлоги, подмѣны "духовныхъ" въ ущербъ законнымъ наслѣдникамъ, безъ сожалѣнія обираемыхъ per maggior gloria di Dio...

Шелъ декабрь 1849. Римская республика -- провозглашенная единогласнымъ в о томъ законныхъ представителей народа -- была уже погребена иностранными штыками. Патеры, захватившіе снова прежнее могущество, увидали себя въ необходимости снова пополнить "запасцы", пощипанные нѣсколько еретиками-республиканцами, пополнить ради комфорта духовнаго и спасенія душъ.

Было з а -девять -- и непроглядная ночь царила уже надъ почти безлюдною площадью Ротонды... Знаете ли вы, что такое Ротонда , эта маленькая церковь, куда каждое утро нѣсколько бабёнокъ сходятся подивиться на патерчёнка {Frété -- патеръ; pretuneolo -- маленькій патеръ.}, упражняющагося per maggior gloria di Dio? Ротонда -- это Пантеонъ древняго Рима!-- постройка, насчитывающая уже двѣ и больше тысячи лѣтъ, а съ виду какъ будто только вчера воздвигнутая, такъ хорошо она сохранилась, такъ величественна ея архитектура! Но патеры сдѣлали изъ Ротонды то же, что изъ римскаго Форума древнихъ владыкъ міра -- Campo Vaccino {"Коровье поле". Такъ иногда римляне называютъ заглохшій и заросшій травою форумъ. (Прим. перев.)}...

И такъ, было за-девять темной декабрьской ночи, когда черезъ площадь Ротонды прокралось что-то черное-черное, встрѣча чего заставила бы вздрогнуть хоть кого, изъ храбрецовъ Калатафими.

Отвращеніе или страхъ, что именно возбуждалось появленіемъ этой тѣни?-- не умѣю сказать; но полагаю, и то и другое. Оба эти чувства, въ этомъ случаѣ, были вполнѣ извинительны, такъ-какъ подъ черной сутаной, кравшейся въ темнотѣ, билось сатанинское сердце, взволнованное преступнымъ замысломъ такого пошиба, который въ состояніи зародиться и воплотиться только въ клерикальной душѣ.

Приблизясь къ воротамъ дома Помпео, расположеннаго въ глубинѣ піаццы, незнакомецъ, осторожно приподнявъ защелку, тихонько опустилъ ее и вперилъ пытливые глазки въ густую темноту улицы, опасаясь, вѣроятно, чтобъ не помѣшали ему совершить то подлое дѣло, которымъ готовился пополнить онъ рядъ мрачныхъ драмъ своего гнуснаго житія.

Но кому было мѣшать совершителю преступленій тамъ, гдѣ хозяйничаютъ наемщикъ и папистъ? гдѣ, изъ многочисленнаго населенія, все, что еще представлялось порядочнымъ, было заключено, сослано или доведено до нищеты?

Ворота аристократическаго дома отворились; привратникъ, узнавшій "почтеннѣйшаго" отца Игнаціо, поклонился ему земнымъ поклономъ, чмокнулъ его въ руку и посвѣтилъ, провожая до первыхъ ступеней лѣстницы больше для парада, чѣмъ для нужды, ибо лѣстница одного изъ богатѣйшихъ домовъ Рима была ярко освѣщена большою люстрой.

-- Гдѣ Флавія? освѣдомился пришедшій у перваго слуги, вышедшаго ему на встрѣчу, и Сиччіо, какъ звали этого слугу, чистокровный римлянинъ, не особенно долюбливавшій отца Игнація, сухо проговорилъ: "подлѣ умирающей", и тотчасъ же повернулся къ нему спиной.

Игнаціо, наизусть знакомый съ расположеніемъ комнатъ, торопливыми шажками направился прямо въ спальной, завершавшей амфиладу пріемныхъ покоевъ и роскошныхъ залъ, и, дойдя до нея, издалъ, предъ затворенною дверью, какой-то почтительный, но неопредѣленный звукъ, въ отвѣтъ на который въ ту же минуту выглянуло изъ-за двери сморщенное лицо сестры милосердія, и обладательница его тотчасъ же подобострастно посторонилась и впустила патера, обмѣнявшись съ нимъ однимъ изъ тѣхъ взглядовъ, что онъ могъ бы оледенить самое солнце.

-- Сдѣлано?... лукаво и торопливо спросилъ патеръ.

-- Сдѣлано, мигнула сестра, и они вмѣстѣ подошли въ постели умирающей.

Донъ-Игнаціо вытащилъ изъ-подъ полы какую-то склянку, налилъ изъ нея чего-то въ стаканъ и, пособляемый сестрою, приподнялъ голову страдалицы, которая машинально раскрыла ротъ и выпила, довѣрчиво или уже безсознательно, весь пріемъ.

Усмѣшка адскаго торжества освѣтила лица обоихъ негодяевъ, которые, отбросивъ на подушки голову бездыханной старухи, усѣлись рядкомъ и повели спокойную бесѣду. Флавія передала патеру тотчасъ же какой-то листъ; Игнаціо торопливо взглянулъ на подпись, поднесъ ее пристально къ глазамъ и очевидно довольный результатомъ своего осмотра, спряталъ поспѣшно бумагу въ карманъ нѣсколько дрожавшею рукою. При этомъ онъ какъ-то неясно промычалъ: "хорошо! Вы будете вознаграждены... Sta bene!"

Этотъ листъ былъ духовнымъ завѣщаніемъ синьоры Виргиніи, матери Эмиліо Помпео, убитаго на стѣнахъ Рима свинцомъ наполеоновскимъ. Жена Эмиліо, сломленная горемъ, сгинула вслѣдъ за нимъ, оставивъ двухлѣтняго сына на попеченіи бабки. Виргинія любила своего Муціо, послѣдняго отростка дома Помпео, любила страстно, и, конечно, не лишила бы его огромнаго родоваго наслѣдія. Но, что дѣлать? какъ многія женщины, она "почитала" патеровъ, и какъ многія женщины, не вѣрила, что черная сутана прикрываетъ зачастую демонскіе инстинкты.

Донъ-Игнаціо, тѣми хитростями и пронырствомъ, кои отличаютъ его касту, черезъ всевозможные ходы и подходы, добился-таки, чтобы въ духовной старухи было вписано завѣщаніе въ пользу "душъ, томящихся въ пеклѣ".

Но если подобная запись и могла удовлетворить души пекла, то она далеко не удовлетворяла ихъ ходатая, который зарился на все цѣльное достояніе дома Помпео.

Когда занемогла старая донна Виргинія, донъ-Игнаціо отрекомендовалъ ей въ сидѣлку Флавію и самъ наблюдалъ за старухой, не допуская къ ней никого изъ постороннихъ; а когда тѣло и память больной достаточно, по мнѣнію его, ослабѣли -- не встрѣтилъ затрудненія подмѣнить старую духовную новой, которою наслѣдіе Помпео всецѣло отказывалось братству Санъ-Франческо ди-Паоло, и гдѣ вмѣстѣ съ тѣмъ душеприкащикомъ и исполнителемъ послѣдней воли умирающей назначался самъ же онъ, донъ-Игнаціо.

Не встрѣтилось ему недостатка и въ благородныхъ свидѣтеляхъ и старая ханжа подписала полуживою рукой нищету и рабство злополучному младенцу, для обогащенія ненасытныхъ святошъ... А между тѣмъ обворованный Муціо тихо почивалъ въ своей комнаткѣ, еще разубранной материнскою рукой, въ позолоченной своей колыбелькѣ. Сирота-ребенокъ не зналъ, что на завтра ему придется проснуться нищимъ.

VIII.

Нищій.

Восемнадцать лѣтъ минуло съ того роковаго вечера, когда черный-черный, какъ оборотень, патеръ крался черезъ піаццу Ротонды, для совершенія безбожнаго дѣла, и мы возвращаемся снова на ту же площадь, гдѣ, прислоненный къ одной изъ колоннъ Пантеона, стоялъ, завернутый въ свой дырявый, плащъ, нѣкій нищій...

Не была на этотъ разъ темная декабрская ночь, были ненастные февральскіе сумерки.

Нижняя часть лица нищаго была спрятана подъ закинутую на плечо полой плаща, но и того, что видѣлось, было достаточно, чтобъ угадать одну изъ тѣхъ физіономій, которыя, видѣнныя разъ, остаются въ памяти за всю жизнь: римскій носъ раздѣлялъ два голубые глаза, способные удивить льва, а плечи, хотя и покрытыя лохмотьями, доказывали, что человѣка, имѣющаго ихъ, не легко было бы оскорбить безнаказанно, и не одинъ скульпторъ не отказался бы заставить его позировать для торса. {Ремесло натурщика весьма почтенно въ Римѣ, классической землѣ искусствъ.}

Легкій ударъ по плечу пробудилъ нищаго отъ созерцательной неподвижности. Онъ обернулся, и съ ласковымъ видомъ молвилъ пришедшему:

-- Вы здѣсь, братъ.

И точно, по сходству, казался братомъ Муціо тотъ, кого онъ назвалъ этимъ именемъ. То былъ Аттиліо, нашъ пріятель, который къ словамъ перваго прибавилъ:

-- Вооруженъ ты?

-- Вооруженъ?!... какъ-то презрительно переспросилъ нищій: -- а зачѣмъ? Я вооруженъ гнѣвомъ и местью за мое отнятое достояніе, за похищенное мое наслѣдство... Ты думаешь, я это позабылъ? Нѣтъ, я также все это помню, какъ ты не забудешь свою Клелію, какъ не забыть мнѣ моей... Эхъ! да и зачѣмъ любовь нищему, отверженцу общества?... Кто повѣритъ, что въ груди, покрытой тряпками, можетъ такъ биться сердце, способное чувствовать?

-- А однакожъ, вставилъ Аттиліо:-- та прелестная форестьерка, я знаю навѣрное, что тебя любитъ, на сколько можетъ любить женщина...

Муціо смолкнулъ и поникъ головою, и Аттиліо, отгадывая поднявшуюся бурю въ душѣ своего друга, дотронулся легонько до его руки и шепнулъ:

-- Vieni!

И Муціо послѣдовалъ за нимъ, не вымолвивъ ни слова.

А между тѣмъ уже спала ночь, накрывшая своимъ темнымъ покровомъ вѣчный городъ; на смолкнувшихъ улицахъ, прохожіе порѣдѣли; тѣни дворцовъ и монументовъ смѣшались съ тьмой, и только мѣрные и тяжелые шаги иностранныхъ патрулей раздавались еще въ тишинѣ наступившей ночи.

Патеровъ въ эти часы встрѣчается немного, они спокойствіе предпочитаютъ риску: тепленькая спаленка для нихъ предпочтительнѣе темной улицы: въ ночное время римскія улицы не безопасны, а патеры, какъ извѣстно, въ отношеніи самихъ себя, особенно животолюбивы.

-- Покончимъ ли мы когда съ этими птицами? спросилъ развеселившійся Муціо.

-- О, да! воскликнулъ Аттиліо: -- покончимъ и скоро!

Разговаривая такимъ образомъ, друзья незамѣтно дошли до одного мрачнаго зданія, очевидно тюрьмы. Они остановились у боковой двери, недалеко отъ главнаго входа. Вошли, миновали узкій корридоръ, поднялись по лѣсенкѣ и очутились въ комнатѣ, предоставленной начальнику караула; все убранство ея состояло изъ скамьи и нѣсколькихъ стульевъ; на скамьѣ нѣсколько бутылокъ, нѣсколько стакановъ и мерцавшая лучерна. Тамъ, усадивъ гостей, сержантъ началъ первый:

-- Выпьемъ по стаканчику орвіето {Вино, выдѣлывающееся въ окрестностіхъ Орвіето.}, товарищи, что въ холодную ночь пользительнѣе благословеній самого папы... И онъ подвинулъ пузатую флягу, оплетенную тростникомъ.

-- Такъ, значитъ, сюда свели они Манліо? освѣдомился Аттиліо, едва пропустивъ первый глотокъ.

-- Сюда, какъ я тебѣ и далъ тотчасъ же знать, отвѣтилъ Дентато, драгунскій сержантъ:-- а было то прошлою ночью, эдакъ близъ одиннадцати, и засадили его въ секретную, точно важнаго преступника... Слышно, что его хотятъ поскорѣе спихнуть въ цитадель св. Духа, такъ-какъ эта тюрьма только переходная.

-- И извѣстно, по чьему приказанію былъ онъ арестованъ? спросилъ снова Аттиліо.

-- Еще бы! по приказанію фаворита и кардинала-министра. Такъ говорятъ, и еще прибавляютъ, вставилъ сержантъ:-- что его эминенція простираетъ могущественную руку свою не столько за отцомъ, сколько за дочкой -- жемчужиной Трастеверіи...

Приливомъ бѣшенства задохнулся Аттиліо при этихъ словахъ:

-- А какъ мы теперь его высвободимъ? съ замѣтнымъ нетерпѣніемъ спросилъ онъ.

-- Высвободить!? но насъ слишкомъ мало, чтобъ попытка удалась, отвѣтилъ Дентато.

-- Черезъ часъ подойдетъ Сильвіо съ десяткомъ нашихъ; вмѣстѣ мы осилимъ, надѣюсь, всю здѣшнюю стаю сбировъ, добавилъ Аттиліо, съ интонаціей убѣжденнаго человѣка.

По прошествіи нѣсколькихъ минутъ молчанія, Дентато заговорилъ снова:

-- Такъ-какъ ты рѣшился попытать счастія сегодня же ночью, то необходимо обождать по крайней мѣрѣ до полночи: тогда смотрители и тюремщики, нагрузившись возліяніями, отойдутъ ко сну. Мой лейтенантъ отпросился поблизости къ какой-то своей Лукреціи и до разсвѣта, конечно, тоже не вернется...

Рѣчь сержанта была прервана приходомъ драгуна, стерегшаго у входа и доложившаго о прибытіи Сильвіо со своими.

IX.

Освобожденіе.

Одну странную вещь замѣтилъ я въ Римѣ -- устойчивость и храбрость римскаго солдата -- не наемнаго мерсенера, а тѣхъ, которые зовутся і soldati di papa. Я видѣлъ ихъ при защитѣ Рима, и я имъ удивлялся и жалѣлъ, что служатъ они такому пошлому дѣлу...

Патеры знаютъ римскаго солдата, и знаютъ, что отвага не легко повинуется пошлости, что въ день возстанія римскій солдатъ будетъ вмѣстѣ съ народомъ, а отсюда необходимость наемщиковъ, отсюда выпрашиваніе иностранныхъ вторженій всякій разъ, едва лишь народъ начинаетъ терять терпѣніе.

-- Наши готовы, сказалъ, входя, Сильвіо:-- я спряталъ ихъ покуда между ногъ гранитныхъ коней; по первому зову, они сбѣгутся сюда.

-- Хорошо, молвилъ Аттиліо, и, нетерпѣливый, обратился къ Дептато: -- мой планъ таковъ: мы съ Муціо пойдемъ за ключами къ тюремщику, а ты помоги Сильвіо и нашимъ захватить сбировъ, караулящихъ тюремные входы.

-- Дѣло! отозвался сержантъ: -- Чиніо (драгунъ, приведшій Сильвіо), ты проводишь ихъ къ тюремщику, но помни, что будешь имѣть дѣло съ самимъ чортомъ! Этотъ каналья Панкальдо не затруднится заковать въ кандалы самаго небеснаго Отца и не выпустить его изъ-подъ замка даже per la gloria del paradiso... Берегись за себя!

-- Не безпокойся, замѣтилъ Аттиліо, направляясь съ Муціо вслѣдъ за Чиніо.

Предпріятіе подобнаго рода не представляло въ Римѣ тѣхъ затрудненій, которыя встрѣтились бы въ иномъ государствѣ, гдѣ правительство пользуется большимъ уваженіемъ, и чиновники его заражены меньшею подкупностью; но тамъ, гдѣ солдатъ не одушевленъ любовью въ отчизнѣ, національною славой, честью своего знамени, и знаетъ, что служитъ правительству, порицаемому и проклинаемому всѣми,-- тамъ, говорю, все возможно; и день, когда чужестранецъ уберется изъ Рима взаправду, будетъ днемъ исчезновенія правительства скуфеекъ передъ общимъ презрѣніемъ -- римскихъ солдатъ и римскаго народа.

Деотато подвелъ бригаду Сильвіо къ караульному пикету сбировъ, охраняющихъ входъ въ тюрьмы -- и это было не трудно ему, сержанту драгунскаго поста, наблюдающаго за всѣмъ дворцомъ.

Сильвіо, вглядясь въ однообразное хожденіе взадъ и впередъ наружнаго часоваго, выждалъ моментъ его поворота спиной, и -- съ ловкостью и прытью дикой кошки -- выхватилъ у него ружье, своимъ ударомъ колѣна на мостовую и зажалъ ротъ. Подоспѣвшіе товарищи -- прежде, чѣмъ звукъ паденія тѣла могъ долетѣть до пикета, связали его -- съ любезностью, но безъ церемоній, и пока недоумѣвавшіе сбиры протирали глаза, перевязали и остальныхъ.

Едва овладѣли пикетомъ, Аттиліо и Муціо привели тюремнаго ключаря, который по неволѣ долженъ былъ имъ повиноваться.

Двери тюрьмы растворились, и они вошли, наблюдая за тюремщикомъ въ оба и готовые дать почувствовать ему свое присутствіе, въ случаѣ, еслибы онъ вознамѣрился крикнуть или бѣжать.

Вошли на дворикъ; на зовъ ключаря явился внутренній сторожъ, который помѣщался въ единственной незанятой темницѣ -- всѣ другія были приперты засовами и замками.

Аттиліо крикнулъ:

-- Арестантъ Манліо, гдѣ онъ?

Тюремщикъ почувствовалъ на своемъ плечѣ тяжесть лѣвой руки нашего Антиноя, и угадалъ конвульсивное движеніе правой, схватившейся за что-то. Намъ приходится сказать, что Аттиліо, въ эту минуту, инстинктивно думалъ объ убійствѣ...

Но кровь не была пролита. Панкальдо, обыкновенно столь злобный и мстительный съ бѣдными заключенными, оказался въ эту ночь сговорчивости примѣрной. При скудномъ мерцаніи стѣнной лампады, онъ бросалъ испуганные взгляды то на нищаго, то на Аттиліо, и если первый казался ему страшнымъ, то другой наводилъ чуть не ужасъ. Онъ корчилъ гримасы, желая изобразить на своемъ лицѣ улыбку, чѣмъ отвѣчалъ на приказанія юноши, и повиновался, не заставляя повторять ихъ себѣ дважды.

-- Манліо здѣсь, проговорилъ, наконецъ, тюремщикъ, и принялся искать ключъ отъ коморки скульптора.

-- Отворяй же! закричалъ на его Аттиліо, и этимъ вмѣсто того, чтобъ ускорить отысканіе ключа, аргуса охватилъ трепетъ, и дрожавшія его руки не попадали на связку. Наконецъ, одинъ изъ ключей пришелся къ замку, и глухо повернулся; дверь темницы подалась...

Предоставляю судить радость бѣднаго Манліо, почувствовавшаго себя неожиданно въ объятіяхъ молодаго своего друга, когда онъ узналъ отъ него, какъ произошло освобожденіе! Но Аттиліо сталъ торопить.

-- Мы, Муціо, понесемъ ключаря съ собою,-- по крайней-мѣрѣ, до извѣстнаго разстоянія; а этого внутренняго стража запремъ на мѣсто Манліо.

Такъ и было сдѣлано. Потомъ, сойдя съ квиринала, шествіе раздѣлилось: одна партія заставляла понудительно фланировать Панкальдо, отпущеннаго на свободу по истеченіи часа, когда уже было поздно сзывать полицію; другая, сокращенная до трехъ: Манліо, Аттиліо и Сильвіо, проведенная симъ послѣднимъ черезъ porta Salara, бросилась въ римскую Кампанію.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *).

* Въ итальянскомъ текстѣ, вышедшемъ послѣ напечатанія начала нашего перевода, находится слѣдующее предисловіе Гарибальди:

"Вопервыхъ: напомнить Италіи обо всѣхъ тѣхъ храбрыхъ, которые на полѣ битвы пожертвовали за нее жизнью, такъ-какъ если многіе и, быть можетъ, славнѣйшіе изъ нихъ и извѣстны, то еще большее число ихъ осталось въ совершенной неизвѣстности. Это вмѣнилъ я себѣ въ священную обязанность.

Вовторыхъ: побесѣдовать съ итальянскимъ юношествомъ о совершенныхъ нами дѣлахъ и о священной обязанности довершить остальное. Для этого я хотѣлъ бы, чтобы они увидали въ свѣтѣ истины, всѣ низости и измѣны католическаго духовенства.

Втретьихъ, наконецъ: чтобы добыть себѣ этимъ трудомъ кое-какія средства къ жизни.

Вотъ побудительныя причины, заставившія меня сдѣлаться литераторомъ, въ то время досуга, которое предоставили мнѣ обстоятельства, и впродолженіе котораго я предпочелъ лучше временно отстраниться отъ дѣятельности, чѣмъ мѣшать дѣлу -- неумѣстною горячностью.

Я буду говорить въ моемъ сочиненіи почти исключительно объ умершихъ; о живыхъ же, возможно меньше, придерживаясь пословицы, что: судить о людяхъ вполнѣ, можно только послѣ ихъ смерти.

Утомленный дѣйствительностью жизни, я призналъ за лучшее избрать форму историческаго романа. Я полагаю, что буду вѣрнымъ истолкователемъ всего относящагося до исторіи, по крайней-мѣрѣ на сколько это окажется возможнымъ; извѣстно, какъ трудно передавать съ точностію особенно описанія военныхъ событій.

Что же касается до романической стороны моего сочиненія, то, еслибы она не была въ связи съ исторіей, въ которой считаю я себя за опытнаго судью, а равно, еслибы я не считалъ заслугою разоблаченіе пороковъ и низостей патеровъ, то не рѣшился бы утомлять публику моимъ романомъ въ тотъ вѣкъ, въ которомъ пишутъ романы Манцони, Гверацци и Викторъ.

Джузеппе Гарибальди.

X.

Сирота.

Когда Сильвіо, со слезами въ душѣ, велъ бѣдную Камиллу изъ Колизея въ домъ Марчелло, онъ во всю дорогу не могъ проговорить ни одного слова.

Сильвіо имѣлъ добрѣйшее сердце; онъ зналъ, что общество, снисходительное ко всѣмъ родамъ разврата, подъ однимъ лишь условіемъ соблюденія наружныхъ приличій, неумолимо въ паденію дѣвушки, хотя бы пала она жертвой западни, либо насилія. Онъ зналъ, что, благодаря этому предразсудку, порочность разгуливаетъ съ поднятою головой, а неопытность, предательски обманутая, презирается,-- и въ глубинѣ сердца порицалъ эту вопіющую несправедливость.

Онъ, такъ много любившій свою Камиллу, онъ, нашедшій ее такою несчастливою -- могъ ли онъ не сжалиться надъ ея судьбою?

Онъ велъ ее подъ руку, и она едва осмѣливалась время отъ времени поднимать застѣнчиво-покорные взоры на своего провожатаго. Такимъ образомъ шли они къ отцовскому дому, въ которомъ Сильвіо не бывалъ со времени исчезновенія Камиллы,-- шли молчаливые.

Какое-то мучительное предчувствіе наполняло душу обоихъ, но ночная темнота скрывала на ихъ лицахъ выраженіе тоски, отчаянія, печали, которыя чередовались у насъ въ мысли.

Къ дому Марчелло вела тропинка, уходившая шаговъ на пятьсотъ въ сторону отъ большой дороги. Едва свернули они на нее, лай собаки вдругъ пробудилъ Камиллу отъ летаргіи, и словно снова обратилъ ее къ жизни.

-- Это Фидо! Фидо! воскликнула-было она съ веселостію, которой не знала уже столько мѣсяцевъ, но въ тотъ же мигъ, какъ лучъ памяти озарилъ ея разсудокъ, ей вспомнилось и ея униженіе: она оторвалась отъ руки Сильвіо, вперилась въ него глазами, и замерла, удивленная и неподвижная, словно статуя.

Сильвіо, понявшій все,-- какъ будто онъ читалъ въ ея душѣ, и опасавшійся усиленія помѣшательства, заботливо приблизился къ ней.

-- Пойдемъ, Камилла, сказалъ онъ: -- это вашъ Фидо тебя заслышалъ, и, вѣроятно, узналъ...

Онъ не окончилъ еще послѣднихъ словъ, какъ показался косматый песъ, двигавшійся сначала нерѣшительно, но потомъ со всѣхъ ногъ кинувшійся къ своей хозяйкѣ. Онъ сталъ прыгать, визжать и лаять и вообще выказывать такіе знаки привязанности къ своей госпожѣ, что могъ бы хоть кого тронуть.

Камилла автоматически наклонилась погладить животное, и вдругъ залилась обильными слезами. Усталость и страданія сломили это нѣжное и несчастливое созданіе. Опустясь на земь, она, казалось, была не въ состояніи подняться; Сильвіо прикрылъ ее своимъ плащомъ отъ предутренняго холода, а самъ, между тѣмъ, пошелъ на развѣдку.

Лай Фидо долженъ былъ разбудить всѣхъ въ домѣ, и точно, едва подошелъ къ нему Сильвіо, на порогѣ появился мальчикъ, лѣтъ около 12-ти. Сильвіо его окликнулъ.

-- Марчеллино!

Мальчикъ сначала подозрительно взглянулъ на такого ранняго посѣтителя, но тотчасъ же узнавъ знакомый голосъ, выбѣжалъ на встрѣчу Сильвіо, и прыгнулъ ему на шею.

-- Гдѣ твой отецъ? спросилъ охотникъ, ласково поздоровавшись съ мальчикомъ.

Тотъ молчалъ.

-- Гдѣ Марчелло? повторилъ онъ.

Ребенокъ горько заплакалъ и прошепталъ:

-- Умеръ!

Сильвіо присѣлъ на ступеньку порога; онъ не проговорилъ ни слова, но чувствовалъ, что и его, какъ Камиллу, задушатъ слезы...

"Боже праведный", подумалъ онъ: "и ты допускаешь, чтобы, для удовлетворенія причудамъ сластолюбца, столько честныхъ людей гибло и умирало!"...

Онъ провелъ рукой по лицу.

"...Еслибы часъ мщенія не былъ близокъ, еслибы я не надѣялся скоро увидѣть свой ножъ купающимся въ крови чудовищъ,-- кажется, сейчасъ же всадилъ бы его себѣ въ грудь, чтобъ не видать больше ни одного дня униженія и бѣдствій бѣднаго моего отечества!"...

Между тѣмъ, Камилла, подъ освѣжающимъ вѣяніемъ молодаго утра, изнеможенная напряженіемъ ума и тѣла, отъ изумленія и безчувственности, перешла къ сну, успокоительному и подкрѣпляющему. Когда Сильвіо и Марчеллино, подойдя, увидѣли, что она спала, первый прошепталъ:

-- Не станемъ ее будить на новое горе! Будетъ ей еще довольно времени вдоволь наплакаться и настрадаться.

XI.

Убѣжище.

Аттиліо, Сильвіо и Манліо, тотчасъ же по освобожденіи послѣдняго, бросилась въ Кампанью, направляясь прямо кх жилищу стараго Марчелло, занятому теперь Камиллой съ молодымъ Марчеллино. Они шли молчаливо, каждый подъ тяжестью своего раздумья. Манліо радовался свободѣ -- свободѣ какъ бы то ни было, ибо самая смерть предпочтительнѣе мучительнаго заключенія въ папскихъ тюрьмахъ, по подозрѣнію въ политическомъ проступкѣ, и летѣлъ мыслью къ своей Сильвіи и къ своей Клеліи, составлявшимъ весь смыслъ его существованія.

Сильвіо, предложившій скрыть бѣглеца покуда въ домѣ Марчелло, подумывалъ о необходимости пріискать для Манліо пріютъ болѣе надежный и болѣе скрытый, хотя бы въ понтійскихъ топяхъ, въ это время не опасныхъ.

Аттиліо припоминалъ самъ съ собою всѣ обстоятельства, связанныя съ арестомъ Манліо, посѣщеніе Джіани его студіи, сцену въ палаццо донъ-Прокопіо, слова Дентато о предлогѣ къ аресту Манліо, придумапномъ прелатомъ и, сближая факты и взвѣшивая обстоятельства, пришелъ невольно въ заключенію, что Клеліи неизбѣжно должны угрожать какія-то козни.

Послѣ долгихъ колебаній, Аттиліо рѣшился открыть свои опасенія Манліо, и разсказалъ ему все подробно. Манліо, при первыхъ же намёкахъ, вскричалъ:

-- Ma, per Dio! не хочу я отдаляться отъ моего семейства... Куда мы идемъ? Ну, что если ихъ тамъ, однѣхъ, обидитъ эта сволочь!?...

Аттиліо его успокоивалъ.

-- Какъ только доберемся до мѣста, я самъ навѣдаюсь къ вашимъ и разскажу имъ все, какъ думаю... Смѣю васъ увѣрить, что прежде, чѣмъ кто нибудь осмѣлится ихъ обидѣть, я подниму на нихъ весь Римъ.

Аттиліо, несмотря на свою молодость, пользовался сочувствіемъ и уваженіемъ всѣхъ; даже пожилые люди всегда согласовались съ его совѣтами: оттого-то Манліо, любившій его, какъ сына, сдался безъ оговорокъ на его мнѣніе.

Заря начинала уже разсвѣчать небо, когда дошли до тропинки, ведшей къ дому Марчелло. Фидо попробовалъ было сердито залаять, но, увидя Сильвіо, угомонился; на лай его выбѣжалъ Марчеллино.

-- Гдѣ Камилла? обратился къ нему Сильвіо.

-- Пойдемте за мной и я укажу ее вамъ, отвѣчалъ мальчикъ.

И онъ направился къ пригорку, куда послѣдовали за нимъ и всѣ другіе. Марчеллино указалъ оттуда на неотдаленную часовенку, прислоненную въ оградѣ кладбища, и проговорилъ:

-- Тамъ, на зарѣ и при закатѣ, вы всегда найдете Камиллу, она и теперь тамъ...

Сильвіо, не сказавъ ни слова своимъ спутникамъ, направился въ указанному мѣсту, гдѣ Камилла, одѣтая въ траурное платье, стояла колѣнопреклоненная передъ скромною насыпью свѣжей могилы, и была такъ погружена въ свою молитву, что не разслышала приближенія постороннихъ.

Сильвіо смотрѣлъ на нее благоговѣйно, и не посмѣлъ мѣшать ей, пока она не кончила своей молитвы, и не проговорила: "Прости, прости, отецъ, если я, я одна, причиной твоей смерти!" И она поднялась, оглянулась, и, замѣтивъ Сильвіо и его спутниковъ, не выказала ни смущенія, ни досады, но улыбнулась кроткою улыбкой, и направилась къ дому.

Помѣшательство Камиллы было тихое. Съ того дня, какъ Сильвіо отвелъ ее подъ отцовскій кровъ, оно перешло въ тихую меланхолію, такъ что она повидимому казалась совершенно здоровою; но измѣнилась только форма недуга, разсудокъ не возвращался.

"-- Если тебя станутъ спрашивать, кто этотъ синьоръ, что поселился съ вами?-- говори всѣмъ, что это антикварій, изучающій руины римской Кампаньи".

Таково было истолкованіе, которое Сильвіо счелъ за нужное дать Марчеллино, на случай, еслибъ Манліо пришлось остаться у нихъ на нѣсколько дней.

Аттиліо, послѣ краткаго совѣщанія съ Манліо и Сильвіо, касательно плана дальнѣйшаго ихъ бѣгства, отправился въ Рамъ, куда влекли его сердце и обѣщаніе, данное имъ Манліо.

XII.

Прошеніе.

Два дня прошло со времени ареста Манліо, и о немъ еще не было извѣстій. Обѣ женщины были въ отчаяніи.

-- И что сдѣлалось съ твоимъ бѣднымъ отцомъ? всхлипывала Сильвія:-- никогда онъ не мѣшался въ политическія дѣла,-- что онъ всегда былъ либералъ, это правда; что онъ всегда и по заслугамъ ненавидѣлъ патеровъ, это тоже правда, но вѣдь онъ никогда и не передъ кѣмъ, кромѣ своихъ, не высказывалъ объ этомъ своихъ мнѣній. Какъ же могла это пронюхать полиція?

Клелія не плакала -- и ея печаль по отцѣ, болѣе сосредоточенная, была, впрочемъ, отъ этого не легче. Однако, она находила въ себѣ еще силу утѣшать мать.

-- Не плачьте, мамма, ласкалась она:-- слезы ничему не помогутъ. Надо узнать, куда они свели отца -- и, какъ совѣтуетъ монна {Сокращенное -- mia donna (madame).} Аврелія, попробовать похлопотать у кого слѣдуетъ. Потомъ и Аттиліо его разыскиваетъ, и, конечно, не отстанетъ, пока не развѣдаетъ всего, что съ нимъ случилось.

Обѣ женщины въ сотый разъ говорили объ этомъ между собой, когда молотокъ у двери возвѣстилъ о приходѣ посѣтителей. Клелія пошла отворить, и впустила монну Аврелію, добрую сосѣдку и старую знакомку семейства.

-- День добрый, монна Сильвія.

-- И вамъ того же, отвѣтила опечаленная женщина, утирая глаза платочкомъ.

-- Вотъ это, заговорила Аврелія:-- нашъ другъ Кассіо, которому я говорила о дѣлѣ, написалъ для васъ просьбу на гербовой бумагѣ {Carta bullata; bollo -- штемпель, марка.}, чтобы вручить кардиналу-министру объ освобожденіи Манліо... Онъ говоритъ, что нужно, чтобы вы ее подписали -- и для пущаго спокойствія, снесли бы сами къ эминенціи.

Сильвіи, прикосновенной впервые въ подобнымъ дѣламъ, не было по душѣ идти припадать въ стопамъ одного изъ этихъ свѣтилъ, ненавидѣть которыхъ ее научили съ дѣтства; но что дѣлать? дѣло шло тутъ объ обожаемомъ мужѣ -- заключонномъ и можетъ быть уже подвергнутомъ пыткѣ -- и эта мысль пробирала дрожью бѣдную женщину. Потомъ Аврелія совѣтовала идти обѣимъ и вызвалась сама проводить ихъ въ палаццо Корсини.

-- Идемъ же! рѣшилась, наконецъ, Сильвія, и черезъ полчаса обѣ онѣ были готовы и шли къ жилищу кардинала.

Было девять часовъ утра, когда его эминенція, кардиналъ донъ-Прокопіо, государственный министръ, былъ увѣдомленъ квесторомъ квиринала о побѣгѣ Манліо и о родѣ насилія, которымъ его выкрали. Гнѣвъ прелата былъ неописанный. Тотчасъ же вышелъ приказъ арестовать всѣхъ лицъ, приставленныхъ въ наблюденію за квириналомъ и его тюрьмами -- и надзиратели, ключари, командиры карауловъ, драгуны и сбиры, были засажены подъ арестъ по приказанію не на шутку разсердившагося министра. Потомъ, тотчасъ же вслѣдъ за этими распоряженіями, онъ приказалъ позвать въ себѣ Джіани.

-- E come diavolo, крикнулъ на него грозный начальникъ:-- не засадили вы этого проклятаго скульптора въ з а мокъ св. Ангела, гдѣ онъ былъ бы въ цѣлости? Зачѣмъ отвели его въ квириналъ, откуда эта караульная сволочь его прозѣвала -- отвѣчай?

-- Эчеленца! залепеталъ Джіани:-- когда дѣло такой важности, то для чего же эминенція ваша не изволила поручить его мнѣ, а довѣрилась этой падали -- сбирамъ? что они такое? и чего они стоютъ эти негодяи? порѣшилъ Джіани въ благородномъ намѣреніи возвысить себя самаго въ ущербъ другимъ:-- вѣдь это людишки, дозволяющіе себя застращивать и задаривать...

-- Что ты мнѣ надоѣдаешь сегодня твоими проповѣдями, скоморохъ! заревѣла эминенція:-- словно я нуждаюсь въ совѣтахъ твоихъ! Твоя обязанность -- служить мнѣ безотвѣтно. Ищи теперь въ твоей морковьей головѣ, какимъ способомъ добыть дѣвушку... Не то, per Dio, подземелье палаццо огласится гнуснымъ твоимъ фальцетомъ подъ петлею веревки или прихватами щипцовъ...

Джіани хорошо понималъ, что это были не напрасныя угрозы -- и хотя свѣтъ думаетъ, что время пытокъ въ наши дни миновало, то онъ заблуждается. Въ подземеліи святаго града пытки еще процвѣтаютъ во всей своей первобытной полнотѣ.

И зналъ еще Джіани, что подземелья церквей, монастырей, дворцовъ и катакомбы скрываютъ столько ужасовъ, что могутъ заставить вздрогнуть самыхъ безстрашныхъ людей.

Съ опущенною головой, презрѣнный скопецъ -- ибо таковымъ онъ былъ -- такъ-какъ, подобно туркамъ, римскіе патера поручаютъ охрану своихъ женъ кастратамъ, изуродованнымъ еще въ дѣтствѣ, подъ предлогомъ сохраненія чистоты ихъ голоса, съ опущенной головой и не дыша ждалъ своего приговора.

-- Подними свои плутовскіе глаза, закричалъ на него кардиналъ: -- и гляди на меня прямо!

Джіани, трепеща, устремилъ свои глаза на лицо патрона.

-- Неужели же ты все еще не можешь, грабитель, и послѣ того, какъ повытаскалъ отъ меня, то подъ тѣмъ, то подъ другимъ предлогомъ столько денегъ, доставить мнѣ Клелію?

-- Si Signore, отвѣтилъ Джіани на удалую, такъ-какъ ему хотѣлось только какъ-нибудь поскорѣе ускользнуть съ глазъ кардинала, а тамъ будь, что будетъ.

Въ эту минуту, къ великому удовольствію Джіани, звонокъ возвѣстилъ посѣтителей, и лакей въ богатой ливреѣ доложилъ:

-- Эминенца! три женщины, съ прошеніемъ, просятъ позволенія представиться эминенціи вашей!

-- Пусть войдутъ, отвѣтилъ донъ-Прокопіо, но Джіани не сказалъ ни слова.

XIII.

Прекрасная чужестранка.

Извѣстно, что Римъ -- классическая страна искусствъ. Тамъ, какъ бы естественная выставка древнихъ руинъ -- храмовъ, колоннъ, мавзолеевъ, статуй, остатковъ греческаго и римскаго творчества великихъ произведеній Праксителей, Фидіевъ, Рафаэлей и Микель-Анджело; тамъ на каждомъ шагу возстаютъ, порываясь въ небо, остовы исчезнувшаго величія, запыленные двадцатью протекшими надъ ними вѣками, испещренные побѣдными надписями народа-гиганта, которымъ до сихъ поръ дивятся путешественники, изучаютъ, списываютъ и везутъ къ себѣ, въ свои страны, блѣдныя копіи этого минувшаго величія.

Патеры посягали-было испортить эти двадцати-вѣковыя свидѣтельства величія древности, внося въ стѣны храмовъ современныя украшенія дурнаго вкуса, но, прекрасное, великое, чудесное появляется еще чудеснѣе отъ близости такого сосѣдства.

Джулія, прекрасная дочь гордой Англіи, жила въ Римѣ уже нѣсколько лѣтъ. Дитя свободнаго народа, она презирала все, что принадлежало къ породѣ папистовъ. Но Римъ! Римъ геніевъ и легендъ, отечество Фабіевъ и Цинциннатовъ, ярмарка очарованій,-- этотъ Римъ былъ для Джуліи волшебствомъ. Она видѣла все, что было замѣчательнаго въ Римѣ; она посвящала, всѣ дни, всѣ часы свои на изученіе этихъ чудесъ. Она умѣла цѣнить творенія искусствъ, и ежедневное ея занятіе состояло въ копированіи ихъ.

Между великими мастерами она выбрала себѣ предметомъ изученія Буонаротти и всю его школу, представляющую столько разнообразія и пищи для воображенія.

Передъ дивной колоссальной фигурой Моисея {"Моисей" Микель-Анджело Буонаротти, въ церкви св. Петра -- in Vincoli. (Прим. авт.)} она проводила цѣлые часы въ созерцаніи: отпечатокъ величія на этомъ челѣ и величественность позы казались ей неподражаемыми, не имѣющими себѣ ничего подобнаго въ искусствѣ.

Она жила въ Римѣ потому, что въ Римѣ нашла пищу своей художественной натурѣ, своей снѣдающей любви въ прекрасному, и въ Римѣ она рѣшилась жить и умереть потому, что не въ состояніи была оторваться даже на одинъ день отъ восторженнаго созерцанія предметовъ своего поклоненія.

Молодая, богатая, рожденная и воспитанная въ дальной и строгой Англіи, какъ могла Джулія разстаться навсегда и навсегда покинуть подругъ и родныхъ, которая ее любили? Какъ?! она нашла свой міръ между остовами развалинъ, и подъ изношеннымъ плащомъ нашего нищаго экзальтированное воображеніе ея отгадало типъ благородной расы древнихъ квиритовъ.

Въ студіи Манліо, куда она заходила нерѣдко, она встрѣтила Муціо, который исполнялъ иногда у художника обязанности натурщика.

Что было за дѣло Джуліи до его низкаго положенія? Развѣ не было на этомъ челѣ того же отпечатка и въ этой поступи того же величія, что поражали ее въ мраморныхъ статуяхъ?

Несмотря на нищету Муціо, Джулія влюбилась въ него съ перваго раза, какъ его увидала. Бѣдность въ ея глазахъ нисколько ему не вредила, нисколько не унижала его. Бѣдность портитъ только людей слабыхъ, а Муціо таковымъ не былъ. Да и что въ богатствѣ? Развѣ оно увеличиваетъ достоинства человѣка?

А Муціо, любилъ ли Джулію? Да, онъ отдалъ бы за нее вселенную, хотя и не рѣшился бы никогда открыть ей любовь свою...

Разъ, вечеромъ, на Лунгарѣ, два пьяные солдата пристали-было къ нашей героинѣ, когда она одна, безъ провожатаго, возвращалась изъ студіи Манліо, и силой хотѣли повести съ собой. То было лучшимъ моментомъ въ жизни Муціо, слѣдившимъ за нею издали: онъ ранилъ и повалилъ одного (другой пустился въ бѣгство), и съ этого вечера никто уже не смѣлъ оскорблять Джуліи на улицѣ.

Въ тотъ самый день, когда женщины Манліо положили отправиться въ палаццо Корсини, Джулія всходила на Яникульскій холмъ, чтобъ посѣтить по обычаю его студію. Отъ молодаго ученика узнала она печальную исторію съ художникомъ, узнала о попыткѣ женщинъ, но не могла узнать, какая именно причина была всему этому. Пока стояла она встревоженная и задумчивая, пришелъ Аттиліо, и отъ него-то услышала она подробности всего дѣла.

-- Надобно же, наконецъ, узнать, что все это значитъ, сказала молодая иностранка: -- должно думать, что женщины пошли хлопотать о помилованіи, но и намъ не слѣдуетъ терять ни минуты; я имѣю доступъ въ палаццо Корсини; вѣроятно, мнѣ скорѣе, чѣмъ кому-либо другому удастся все разузнать и я надѣюсь еще до вечера увѣдомить васъ обо всемъ...

При этихъ словахъ, не объясняя ничего болѣе, она удалилась.

Аттиліо, усталый отъ ночной тревоги и ходьбы, опечаленный отсутствіемъ Клеліи, остался въ студіи, чтобъ еще разъ поразспросить молодаго Спартако о вещахъ, такъ его интересовавшихъ.

XIV.

Сиккіо.

Возвратимся снова въ 1849 г. и той роковой сценѣ, когда двухлѣтній Муціо былъ обворованъ въ пользу братства "Сан-Винченцы и Паоло". Вспомнимъ, что одинъ изъ служителей дома -- Сиккіо -- встрѣтилъ этого пройдоху донъ-Игнаціо такимъ пріемомъ, что мы тогда же сочли нужнымъ о томъ упомянуть.

Сиккіо былъ давнишній слуга дома Помпео; въ немъ онъ родился, въ немъ былъ обласканъ, въ немъ и привязался въ сироткѣ Муціо, съ отеческою нѣжностью.

Добрый человѣкъ, но не слишкомъ сметливый, онъ разгадалъ, однако, пронырства "паолотта" и его сообщницы; но, кто бы осмѣлился въ Римѣ изобличить исцѣлителя душъ, духовнаго пастыря и исповѣдника знатной барыни?

Для патеровъ исповѣдь -- дѣло слишкомъ выгодное, чтобы они не позаботились обставить ее подобающею таинственностью.

Исповѣдь,-- это могущественное орудіе католицизма -- это главный элементъ его соблазновъ, ключъ къ сокровеннѣйшимъ помысламъ, къ шпіонству, къ богатству, къ вліянію на слабый умъ, къ разврату!

Старый Сиккіо, за преданность свою ребенку и дому, былъ прогнанъ первымъ, когда агентъ паолоттовъ налетѣлъ на свою добычу.