I
Стало солнце сильнее пригревать, дрогнул снег, и мутная холодная вода зашумела в оврагах. Громче всех шумел Блажной, и грохот и шум его, как выстрелы из пушек, неслись в пустом воздухе голой весны.
Два подростка, овечьи пастухи, встретились за деревней у Блажного и, постояв, молча присели.
-- Вишь, как он,-- говорил белобрысый подросток Иван своему товарищу: -- с весны ревет, как путный, а с середины лета -- курице испить нечего. И будем гонять овечишек опять на водопой в Малиновый.
Черный всклоченный сотоварищ его, Петр, ответил, глядя на дорогу:
-- Будешь ты один гонять нынче...
-- А ты? -- встрепенулся Иван.
-- У меня и другое дело найдется.
-- Какое дело?
-- Так я тебе и сказал!..
-- А как же я-то один справляться стану?
-- А так и станешь... Поклонись миру и скажи: "Так и так, старики, Петр уйти надумал, а мне одному не справиться, а вы вот что: запрудите-ка с весны, пока вода в Блажном, как вот на сахарном заводе, да накиньте мне половину Петрова жалованья, я тогда и один справлюсь за двоих".
-- Так они меня и послушали!
-- А ты и уйдешь.
-- Куда я уйду?
-- Куда глаза глядят!
-- Чать, вороны только летают, куда глаза глядят.
-- Ну, и сиди тут.
И Петр равнодушно сплюнул в овраг.
-- А ты пойдешь, куда глаза глядят?
-- И пойду.
-- Чать, без паспорта не пустят.
-- А ты не спрашивай, и пустят!
-- Поймают, так отдуют!
-- Ладно, пусть поймают сперва.
Петр встал, поднял мерзлый кусок земли и бросил его в мутные воды оврага.
Когда ком исчез в волнах, он сказал:
-- Вот так и я,-- ищи там на дне ком-от, что бросил...
-- Обсохнет -- найдется.
-- Ну и жди, пока обсохнет, а я пошел!
И Петр, высокий, черный, с неуклюжими ухватками подростка, заковылял по последнему пути.
Белобрысый товарищ его тоже встал, некоторое время смотрел Петру вдогонку и, убедившись, что Петр действительно пошел, повернулся назад.
В деревне он, подойдя к избе старосты, постучался в окно и, когда староста, подняв окошко, высунул оттуда свою всклоченную голову, лениво сказал:
-- Петька, слышь, пасти не станет.
-- Еще что?
-- Ушел.
-- Ушел -- придет.
-- Ладно -- придет, а не придет, я с кем стану пасти?
-- Куда денется? -- придет!
Староста еще подождал, оглянул улицу и исчез в избе, опустив оконницу. А белобрысый паренек, постояв, лениво, без цели побрел дальше.
Прошел день, два, три, но Петр так и не возвращался.
Наступило время гнать овец в поле, Петра нет. Отец Петра, Федор, погнал овец вместо сына, а в волость послал заявку о пропавшем Петре.
Недели через две Петра разыскали на сахарном заводе, водворили на место жительства и с согласия отца, сдавшего его в общество в овечьи пастухи, высекли.
Белобрысый товарищ Петра, Ванька, на другой день, когда они вместе погнали стадо, равнодушно заметил Петру:
-- Вот и ушел!..
-- И еще уйду,-- ответил ему Петр.
-- Выпорют и еще... и не так...
-- Не каждый раз!
-- А больно пороли?
-- Попробуй!
-- Небось орал?.. Не хуже Блажного...
Петр, сдвинув брови, молча шагал за овечьим стадом.
В черных полях еще не было почти корму, и голодные овцы, жалобно блея, рвались к озимям. Ванька выбивался из сил, а Петр, отбросив длинный кнут, лежал на земле, смотрел в небо и молчал, как убитый, на все оклики и зовы Ваньки.
-- Да что же ты? -- подбежал к нему, потеряв терпение, Ванька,-- так можно разве? Я один справлюсь?
Петр молчал.
-- Ты что ж? Я ведь домой погоню стадо!
Ванька еще немного постоял и, не дождавшись ответа, действительно погнал стадо домой.
В деревню, пыля и вопя, ворвалось стадо, вызвав всеобщий переполох.
Еще не начинали пахать, и народ весь был дома. Тут ж собрался сход, и приступили к отцу Петра.
-- Я тут при чем! -- защищался отец.-- Вы его нанимали, его и спрашивайте. Теперь нашли его и невольте. Выпороли раз, порите еще: я воли с вас не снимаю.
-- Нет уж, Федор, не взыщи!.. Мы тебя пороть станем,-- отвечал ему староста,-- если не погонишь вместо сына, а уж там с сыном -- твое дело...
И, как ни бился со стариками Федор, а пришлось-таки уступить и гнать с Ванькой назад в поле овец. Гнал Федор овец и на чем свет ругал сына:
-- Ну, погоди ж, погоди ты, треклятый, черт черный! Треклятый! И уродился в кого? Во всем роду черных не было: черный да лохматый, черт треклятый, угольные твои глаза!
А "черт треклятый" продолжал себе лежать там же, где и лежал.
-- Убью!-- заревел благим матом Федор еще издали и подбежал к сыну.
Петр медленно приподнялся и, сидя на земле, ждал отца.
-- Пасти не стану! -- угрюмо бросил он отцу.
-- Убью! -- завопил отец и заметался перед сыном.-- Говори, Иродово семя, отец я тебе или нет?
Петр угрюмо потупился и молчал.
Федор еще подождал и с размаху ударил сына в лицо.
-- О-ох! -- вздохнул как-то Петр и пригнулся к земле.
Из его носа показалась кровь, и он, осторожно прикладывая руку к лицу, смотрел на свои окровавленные пальцы.
Отец тоже смотрел, некоторое время стоя в выжидательной позе, и вдруг с каким-то визгом, схватив сына за волосы, стал таскать его взад и вперед по земле. Задыхаясь, он приговаривал, толкая ногой сына в грудь, в живот, в лицо:
-- Вот же тебе, треклятый! Вот же тебе!..
И таскал и бил до тех пор, пока Петр не сомлел.
Тогда отец бросил его, и Петр, неловко, боком, как упал, так и лежал, уткнувшись в землю, без дыхания, без всяких признаков жизни.
До сих пор безучастный, Ванюшка заметил, ни к кому не обращаясь:
-- Этак и убить человека недолго. Отвечать кто будет?
Федор растерянно уставился на сына. Но Петр в это время глубоко вздохнул, сделал движение, и сразу воспрянувший Федор закричал:
-- Отдышится кошка треклятая! Отдышится дрянь негодная! Смерть от отца примет, чтоб не позорить утробу...
Петр совсем пришел в себя и, опять сев, так же молчаливо начал прикладывать руку к лицу. Кровь размазалась на лице, залила грудь и смешалась с грязью. Петр был страшный, худой и высокий, похожий на выходца из могилы.
Федор стоял над сыном и, когда Петр окончательно пришел в себя, сказал:
-- Ну что ж, треклятый, начинать мне сызнова? Станешь пасти?
После некоторого молчания Петр угрюмо ответил:
-- Стану...
А на другой день Петр опять отказался гнать овец. По просьбе отца, Петра опять на миру пороли. Били больно, как могли, били так, что извлекли из груди Петра какие-то совсем особые звуки, в которых ничего даже похожего на человеческий голос не было. Уже и бить перестали, а Петр все еще с какими-то переливами в горле выл, как воет, вытянув шею, волк в глухой степи, выл и корчился так, что страшно было и смотреть и слушать.
-- Порченый,-- шептали ребятишки на деревне.
Так и дальше пошло: день Петр пас, день лежал от новых побоев.
-- Да что ты, окаянный, белены, что ли, объелся?-- приставал к нему отец.
-- Не хочу пасти!
-- А есть чего будешь?
-- На заработки на завод уйду! Проживу, как знаю.
-- От отца, значит, от мира отбиться на вовсе надумал? -- приставал Федор.
Петр молчал.
-- Врешь, треклятый, не отобьешься! Не таких обламывали!...
И Федор тоскливо твердил:
-- Ах, ты, волк, волк! Настоящий ведь волк дикий!..
Так, быть может, и до смерти забили бы Петра, а может быть, и обломали бы, но Петру помог случай.
Приехал миссионер, и понадобился ему прислужник. Явился к миссионеру Петр и сказал:
-- Выкупи меня у мира, стану тебе служить.
Поговорил миссионер с Петром и согласился. Согласился и мир.
-- Что ж,-- рассуждали старики,-- бей его, пожалуй, только и всего, что до ответа доведешь себя...
Миссионер отсчитал миру отданный отцу Петра задаток, дал что-то в виде отступного и Федору. Мир нанял нового пастуха, а миссионер увез Петра с собой.
II
Служба у миссионера пошла впрок Петру.
Он научился читать, писать, умел читать по-славянски священные книги и приносил даже существенную помощь миссионеру. Так, во время диспутов, он искусно как бы из публики наводил спор на такие пункты, в которых миссионер был силен и по поводу которых миссионер заранее уславливался с Петром.
На малых диспутах Петр и сам начал выступать на состязания со староверами и понемногу приобрел репутацию искусного и знающего спорщика.
Его уже звали Петром Федоровичем, уважали, хотя и говорили, что Петр Федорович горяч, крут и временами на язык не воздержан.
Миссионер, полюбивший своего помощника до слабости, оправдывал его, говоря:
-- И Николай Святитель горяч был, да душой чист...
Петр Федорович вырос, имел в плечах косую сажень, был высок ростом, а черные, как смоль, жесткие волосы, которые он запускал, топырились каким-то черным сиянием вокруг его и без того громадной головы, громадных черных, пронизывающих, горящих глаз.
Носил он давно уже суконную поддевку, сапоги бутылками и только и думал, что о диспутах да о разных текстах священного писания. Он щеголял ими в собраниях, отхватывая одним духом, на память, чуть не целые страницы, и, не довольствуясь, приводил ряд новых текстов.
-- А еще от Матвея глава такая-то, а еще от Павла...
И сыплет и сыплет, и умолкнут все, и слушают, и дивятся, откуда только у него берется.
III
Так шло дело у Петра Федоровича, когда вдруг мир потребовал его назад в деревню для отбывания выборной общественной службы.
Выбрали его сотским.
Петр Федорович жаловался миссионеру:
-- Вот сотским выбрали. Хорошо -- грамотен, могли бы и старостой выбрать. Уж все равно, заодно служить. Злоба в них ко мне -- как же, дескать, свиней, овец пас, а теперь в попы метит: вот же тебе, дескать,-- послужи в сотских!.. Послужим и в сотских.
Петр Федорович возвратился в свою деревню и начал службу. Не только службу, но и принял от отца все хозяйство. Он принес с собой кой-какие деньжонки. Горячий ко всякому делу, Петр Федорович принялся и за хозяйство не на шутку.
Все ему хотелось по-новому, получше. Хотелось не для себя одного, и он настойчиво твердил,-- и отдельным крестьянам, а нередко и на сходке,-- как бы следовало все это устроить. Твердил настойчиво, упрямо.
-- Да что за учитель нашелся такой? -- говорили ему на миру.
-- Не учитель я, старики, а дело говорю вам. Вот хоть, к примеру, землю взять. Делите вы ее чуть не каждый год,-- ну какое же тут правильное хозяйство возможно? Разделите вы ее ну хоть на двенадцать лет,-- ведь дело пойдет,-- всякий для себя ведь станет заботиться тогда: и вспашет лучше иной, глядишь, и удобрит...
-- Ну, а новых, которые вырастут, кои со службы возвратятся,-- куда денешь?
-- Для них будем оставлять частицу.
-- Да как ты частицу эту вперед угадаешь, сколько именно надо?
-- Да ведь как угадаешь,-- как-нибудь...
-- То-то как-нибудь!.. Как-нибудь от староверов отбрешешься, а в нашем деле как-нибудь начнешь -- только и всего, как был дураком, так дураком и будешь!
Неудача постигла Петра Федоровича и в школьной затее. Бездетные восстали, и, как ни бился Петр Федорович, ничего поделать не смог, и школа провалилась. Задумал было Петр Федорович частную школу в доме отца своего устроить для желающих. Но и тут ничего не вышло. Поссорился с писарем, обозвал его вором, тот "обнес" его перед земским,-- и Петр Федорович сразу попал в разряд беспокойных и даже опасных вольнодумцев, и ему было запрещено всякое обучение детей.
-- Ну, вот что, старики,-- явился он однажды с новым предложением перед миром, не хотите, как хотите, но мне хоть не мешайте. Вот в чем дело: на отцовскую и мою душу сколько приходится десятин? Нарежьте мне эту землю в одном месте, а что захотите с меня за это, то и берите.
Дело запахло водкой и пошло лучше. Захотели, кроме душевой платы, сорок пять рублей деньгами да пять ведер водки. На том и порешили: приговор написали и место выбрали. Петр Федорович выпросил себе землю у Блажного оврага, с условием -- запрудить пруд для общего пользования и землю чтобы ему отвести пониже пруда. Это было сделано Петром Федоровичем с тем расчетом, чтобы пользоваться прудом для орошения.
Петр Федорович горячо принялся за работу. Он забыл думать обо всяких общественных вопросах и весь отдался своему новому делу.
Уговорил отца сломать избу в деревне и перевести ее на свой новый хутор, возил навоз на паровое поле, приготовлял материал для плотины, сторговал пять пеньков пчел, достал у соседнего священника несколько кустов желтой акации и даже куст роз.
Сам хозяин и работник, он работал за троих и в несколько лет сделал очень много. На полях у него хлеба стояли стеной, огород орошался самотеком, на пчельнике, где был разведен целый сад, было двадцать пеньков, и из них четыре Дадана. Были телка и бычок от племенного быка соседнего землевладельца, два жеребенка от ардена того же землевладельца.
И вот, когда так хорошо стало налаживаться -- сразу все пошло прахом.
Случилось это осенью, в холерный год.
Из Астрахани пришли рабочие и рассказывали на деревне небылицы.
Говорили, что нарочно морят народ доктора и даже живых в гроб кладут, поливая их известкой. Относительно последнего все клялись и божились, что видели сами своими глазами, как живые выскакивали из гробов и убегали {Дело было в том, что из стоявших в карантине судов некоторые рабочие, боясь карантина, запрятались в гробы и вместе с другими, настоящими покойниками были свезены на берег. Там, выскочив из гробов, они, обсыпанные известью, разбежались по городу, наводя панику и порождая нелепые слухи. (Прим. И. Г. Гарина-Михайловского). }.
На вопрос: какая цель морить народ,-- отвечали, что, ввиду голода, отпущены деньги на кормежку, и что, чем больше народу перемрет, тем больше порций останется тем, кто кормить будет. Народ слушал и волновался.
Волновался и Петр Федорович. Он доказывал нелепость ходивших слухов, грозил полицией распускавшим эти слухи.
-- И не выслужился еще, а старается,-- говорили крестьяне.
Жил на деревне крестьянин Авдей с сыном Семеном. Оба они с весны уехали на заработки. Оба были забитые, тихие и жили неслышно.
Среди разгара всевозможных слухов вдруг возвратился Авдей в деревню, а на вопрос о сыне только молча, уныло смотрел на всех, а потом вдруг взвыл и рассказал, что умер Семен от корчей.
Все вещи Семена он захватил с собой и к вечеру сам заболел, а за ним и хозяйка его. И холера пошла свирепствовать по деревне.
Болезнь крестьяне тщательно скрывали от начальства.
Петр Федорович уговаривал позвать доктора, грозил, что сам позовет, и, так как ничто не помогало, действительно поехал и привез доктора.
Доктор, молодой, маленький, тихий, подъехал с Петром Федоровичем прямо к старосте. Когда тот, лохматый и точно заспанный, вышел, почесываясь, доктор ласково, тихо спросил:
-- Вот, говорят, у вас больные есть.
Староста угрюмо покосился на Петра Федоровича и нехотя ответил:
-- Мало ли что говорят там пустые люди...
Петр Федорович вспыхнул.
-- Да что его слушать,-- обратился он к доктору,-- я сам вам покажу, где больные, где их прячут.
И Петр Федорович дернул вожжи. Но в первой же избе, куда подъехали доктор с Петром Федоровичем, их встретила толпа крестьян.
-- Уезжайте от греха,-- угрюмо заговорили они.
-- Ах, глупые, глупые,-- начал было урезонивать их Петр Федорович,-- для вашей же пользы...
-- Ладно, ты, умный,-- оборвали его крестьяне,-- как бы только от большого ума на малый не сошел... Убирайся, пока жить не надоело...
-- Для пользы вашей согласен и смерть принять,-- ответил Петр Федорович и хотел было слезть.
Доктор удержал его.
-- Если они не хотят, что же, не насильно же?
-- А что на них смотреть? Идти и конец...
-- А вот пойди, пойди только...
-- Нет,-- решительно сказал доктор,-- при таких условиях мы бессильны. Вы окончательно отказываетесь меня впустить?
-- Окончательно, потому что не было и нет у нас больных.
-- И к другим больным не пустите?
-- Нет у нас никаких больных в деревне.
Доктор уехал, а на другой день возвратился с полицией.
Произошло столкновение, вызвали войска, которые и положили конец "бунту", наказав розгами человек пятнадцать.
Злобу и бешенство крестьяне сорвали на Петре Федоровиче...
Он был объявлен чем-то вроде врага отечества, народа и мира, словом, человеком, стоящим отныне вне законов.
Через несколько дней после этого хутор Петра Федоровича был сожжен, пчельник разрушен; состоялось постановление схода отобрать от него землю, а сам Петр Федорович в одну из ночей был избит до полусмерти, причем сломали ему несколько ребер и только потому не добили его, что обморок приняли за смерть. Утром подняли Петра Федоровича и снесли в избу.
Хотя, благодаря колоссальному запасу здоровья, он и выжил, но совсем не оправился: желтый, страшный, кашляющий, остался таким навсегда.
Раздражился Петр Федорович. Решил потягаться с миром.
-- Ох, не тянись, мир -- велик человек! Нет силы против мира!
-- Он, мир,-- все зло,-- отвечал Петр Федорович,-- вся погибель деревенская. С миром еще тысячу лет пройдет, а все такие же сиволапые оболтусы на дно Блажного друг дружку за волосы тащить будете!
Начал свою борьбу Петр Федорович с того, что заявил по начальству о поджоге, побоях, неправильном захвате его земли.
Относительно земли ему наотрез отказали: и документ был незаконный, и прав крестьяне не имели продавать ему землю.
-- Земля ничья! -- кричали мужики.
-- Ничья! Да ведь выкуп за нее мы платим! -- возразил было Петр Федорович.
-- Спорить я с тобой, что ли, стану? Говорю тебе -- закон, а ты рассуждаешь! -- заявил староста.
Относительно поджога и побоев было назначено следствие, но оно ни к чему не привело.
Петр Федорович упал духом, поехал советоваться с миссионером.
-- Брось ты все это,-- посоветовал ему миссионер,-- людей не переучишь, а себя погубишь.
-- Неужели так и оставить их перемирать?
-- А неужто тебе самому за них умирать? Оставь и уйди от греха.
-- Уйду я, а другой ведь не уйдет, так и затолкут его,-- толкут друг дружку, как бараны, мнут, так одна каша была, есть и будет, и никто в ней не спасется.
-- Да ты-то ведь спасся,-- о себе и думай. Держи экзамен на миссионера, а там и в попы. Человек ты умный, начитанный, перед тобой дорога открытая, а ты уткнулся, прости, господи,-- в свиной хлев, и нет тебе милее его. Дело, можно сказать, божеское меняешь на самое последнее -- человеческое. А все от гордости, да злости, да высокомерия.
Подумал-подумал Петр Федорович и решил держать экзамен.
В своей деревне у отца, в маленькой лачужке, купленной на страховые деньги, засел он за книги и почти не выходил на улицу. А когда появлялась иногда его высокая, уже сгорбленная и мрачная фигура, ребятишки в страхе прятались, потому что сложилась уже между ними какая-то легенда о Петре Федоровиче, как о каком-то замученном, порченом.
Весть о том, что Петр Федорович желает держать экзамен, еще больше раздражила крестьян.
-- Все неймется,-- говорили они,-- все выше людей охота быть. Вы, мол, что? Мужичье серое, а я вот в попы...
Разговоры эти доходили до Петра Федоровича; передавал их ему какой-нибудь бедняк, и Петр Федорович волновался и старался растолковать этому бедняку смысл всего происходившего.
-- Ведь это кто говорит так? -- втолковывал он бедняку,-- говорит писарь, кабатчик, да кто из вашего же брата побогаче, мироеды,-- те говорят, кому на руку, чтобы все как есть так и осталось бы: беднеет мужик -- меньше сеять станет, дешевле работать будет, больше богатый засеет, совсем петля затянется -- еще легче будет вести вас куда угодно: за пуд десятину станете жать, до последнего дойдете, дохнуть будете у пустого пойла, а деться некуда, иначе, как на их работая. Выкупные сами полностью вносить будете, а землю за полцены им же продадите...
-- Этак, этак,-- слушал и кивал головой бедняк и уходил, чтобы пересказать обо всем тем самым, кого громил Петр Федорович.
А те в свою очередь пересказывали следующим, пока не доходило все это дело до земского.
-- Знаю, знаю! Слышу все, слышу, что в каждой избе говорят,-- отвечал земский: -- слышу, знаю и в свое время, что надо, сделаю.
И аристократия деревни, собравшись где-нибудь под вечер погуторить, говорила друг другу, когда разговор переходил на излюбленную тему о Петре Федоровиче:
-- Ну и дрянь же завелась на деревне!
IV
Сдал и экзамен Петр Федорович, и даже место попа или дьякона где-то открылось ему по протекции миссионера.
-- Ну, с богом,-- говорил ему миссионер,-- поезжай теперь к себе, откупись в последний раз от миру... Много, чай, возьмут?
-- Да уж сотенный билет сорвут, как пить дать!
-- Ну, что делать? И дай... да и выходи с божьей помощью на широкую дорогу: был ты овечьим пастухом, будешь теперь человечьим стадом заведовать.
-- Да,-- вздохнул Петр Федорович,-- большой путь, как оглянешься, пройден, а только чего он стоит мне, так-таки и скажу: начинать сначала и врагу не посоветовал бы. Не ваша помощь, погиб бы и я ведь.
Петр Федорович повалился в ноги миссионеру, а тот, поднимая его, твердил:
-- Божья, не моя, божья помощь...
Пришел Петр Федорович к себе в деревню и, не откладывая дела в долгий ящик, просил старосту в первый воскресный день собрать сход, чтоб перетолковать об уходе его, Петра Федоровича, навсегда из миру.-- Ладно, соберем,-- тряхнул головой староста.
В первое воскресенье сход, действительно, собрался и в ожидании Петра Федоровича томился у избы старосты. От поры до времени перебрасывались словами.
-- Не идет что-то,-- проговорил один.
-- Так он тебе и пришел: это вот ты, лапотный, так с петухом, может, прибежал сюда, а кто в попы смотрит, тот, може, и до вечера не доплетется.
-- Смотрит? -- подхватывал третий,-- смотрю и я вот, как галки летят, да ведь смотри, пожалуй...
-- Как говорится,-- добродушно заметил тихий крестьянин Василий с улыбкой: -- "Так-то так, да вон-то как..."
-- Что-то не пойму я,-- рассмеялся кривошеий крестьянин Дмитрий, любивший меняться лошадьми. Рассмеялся, потому что знал, что дядя Василий спроста ничего не говорил.
За Дмитрием и все насторожились, и дядя Василий, прокашлявшись, не спеша стал объяснять скрытый смысл своих слов.
-- Это вот мужик задумал зимой в избе сани делать, холодно, вишь, на дворе ему показалось, а в избе тепло...
-- Надо лучше,-- поддакнул кто-то.
-- Делает да все бабу свою пытает: "Баба,-- так?" А баба ему в ответ: "Так-то так, да вон-то как". Поработает, поработает да опять спросит: "Баба,-- так?" -- "Так-то так, да вон-то как". Так и дальше, пока все сани не кончил. Кончил, спрашивает в последний раз бабу: "Баба,-- так?" А баба ему: "Так-то так, да вон-то как". А сама пальцем на дверь тычет.
Василий помолчал, посмотрел на недоумевающее, готовое совсем расплыться лицо Дмитрия, посмотрел на всех и прибавил:
-- Дескать,-- сани-то ты сделал и ладно, да в дверь-то то не протащишь ты их.
-- А-а...-- обрадовался, поняв, Дмитрий и захохотал. Хохотали все, не смеялся только Василий.
-- Либо сани, либо избу уж разбирать,-- добавил он ласково и тихо.
И еще громче смеялись, трясли головами и говорили:
-- Ну, уж и дядя Василий! Слова не скажет без подковырки.
-- Ну, идет!..
Толпа сразу стихла и смотрела, как подходил к ней Петр Федорович.
С широким красным лицом крестьянин, весь обросший светлыми волосами, прищурил свои заплывшие глазки на Петра Федоровича и тихо заметил:
-- Высоко летит, где-то сядет?
Петр Федорович сановито подошел и, кланяясь, сказал хриплым от волнения голосом:
-- Мир вам, старики!
-- Здравствуй и ты,-- ответили ему редкие голоса.
-- Экзамен я, старики, сдал!..
-- Слыхали!
-- И приходится мне, старики, просить вас отпустить меня на вовсе.
Старики молчали.
-- Сколько с меня следует?
-- Это так,-- перебил его богатый крестьянин Фаддей, нервный, высокий, худой,-- сколько следует, да сколько следовало, да сколько причтется вперед, да старикам сколько за уважение...
-- Вперед-то за что?
-- А ты думаешь, выкуп за тебя кто платить станет?
-- Кто землей будет пользоваться, тот и будет платить.
-- Ну, там будет или не будет, а все уйдут и платить некому будет... Ты свое знай, и всякий пусть знает свое!..
-- Ну, да, словом, вы сколько же насчитываете на меня? -- начал терять терпение Петр Федорович.
-- Да ведь вот... писарь сочтет!..
Писарь прокашлялся и мягким тенорком скороговоркой ответил.
-- Тысяча сто семьдесят два рубля тридцать четыре копейки.
Петр Федорович даже попятился и растерянно оглянулся на толпу.
Крестьяне не смотрели на Петра Федоровича, потупились, и стало так тихо, что каждый слышал, как билось его сердце.
-- Что вы, что вы, старики, побойтесь бога!-- заговорил Петр Федорович.
-- А ты думал что ж? -- злобно выступил из толпы взвинченный, с тонкой шеей, крестьянин Егор.-- Ты как бы хотел? Там в попах себе чаи распивать и сладко есть, сладко спать, да и тут еще какой был хомут нам на шею бросить? Нет, уж ладно, и свой-то всю шею протер...
-- Да ведь какой же хомут, старики? Тридцать пять лет отец и я платили за землю, две тысячи рублей с лишком выплатили уж. Мне получить с вас эти деньги следовало бы или земли на эти деньги,-- я бы землю эту продал да с деньгами бы ушел.
-- Деньги к деньгам и были бы,-- иронически поддакнули ему.
-- Ну, уж бог с ними, и с деньгами и с землей, но за что же еще приплачивать-то мне? Не моя же земля будет!
-- Там чья -- видно будет!..
-- Да что тут за спор опять начинается! -- раздраженно вмешался староста.-- Сказано тебе ясно, сколько с тебя приходится, хочешь уходить -- давай деньги, нет -- стариков не мори!.. Довольно на своем веку поморил!..
-- Поморил довольно!..
-- Будет чем помянуть!..
-- Иуду Искариотского!
-- А вы не лайтесь там!-- оборвал староста.-- Пустых разговоров нечего заводить здесь, говори каждый дело.
-- А дело все сказано от нас...
-- Вот и ждем от тебя твоего слова: что ты теперь скажешь?..
-- А слово короткое,-- взвизгнул кто-то,-- согласен -- так согласен, а нет -- нечего и морить нас!.. Как говорится: семеро одного не ждут!..
Староста опять вмешался:
-- Ну, постойте вы там!.. Пусть он говорит!..
Все уставились на Петра Федоровича.
Петр Федорович стоял напряженный, растерянный. Он глубоко вздохнул и тихо, покорно заговорил:
-- Вижу, старики, сам, что неприятен я вам!..
-- Так уж неприятен,-- перебил, корча рожи, пришедший недавно из солдатчины, шут Егорка,-- что вот этот господин неприятен,-- Егорка ткнул ногой в пса, покорно стоявшего возле него с поджатым хвостом,-- а ты неприятнее и его даже...
Толпа завыла от восторга.
-- А вы будет!..-- прикрикнул на толпу староста.
Петр Федорович напряженно проглотил слюну и снова заговорил:
-- Старики, может быть, я и виноват перед вами?..
-- Он, видишь, еще и сам не знает?..
-- Ну, пусть буду я виноват, старики! Я принимаю от вас все наказание: был я богат -- беден стал, было дело -- отняли, был силен, здоров -- смотрите на меня -- в гроб ведь лучше кладут... Старики, зачтите все это за все мои вины и простите меня, Христа ради, простите, разойдемся и забудем друг друга... Христа ради прошу: простите.
-- Да ты-то хоть шапку сними, коли уж просишь прощения.
-- И шапку сниму!
И Петр Федорович снял шапку.
-- Можно бы и на колени стать,-- подсказал кто-то.
-- И на колени стану и в землю поклонюсь.
Петр Федорович опрокинул назад голову и, взмахнув как-то вверх руками, упал с размаху на колени, потом на землю.
Он лежал так, когда вдруг послышались его рыдания, глухие, отдававшиеся в землю; его громадное тело тряслось, как в лихорадке.
Толпа, не ожидавшая ничего подобного, затаив дыхание, смолкла на мгновение, но Петр Федорович слишком долго лежал,-- бессилье лежавшего вызвало новое раздражение.
-- Плакали и мы, когда по твоей милости пороли нас в холеру...
Искра была брошена в порох.
-- Плакали, плакали! -- раздраженно подхватила толпа,-- кровью плакали!
-- Поплачь и ты теперь!
Петр Федорович вздрогнул и поднялся на колени, растерянно уставившись в толпу. Страх вдруг овладел им, страх предчувствия, что не выпустят его, страх перед этой толпой, страх человека, попавшего в трясину и поздно понявшего, что не выбраться ему из нее.
Он хотел было встать, но судорога начавшегося истерического припадка свела ему ступни, и, с воем вытянув к толпе руки, он пополз на коленях. Толпа с ужасом отшатнулась и уходила от него, а он полз, пока, корчась, не упал на землю.
V
После припадка на улице несколько раз уже в избе, в постели находили на Петра Федоровича припадки такого же ужаса, какой охватил его тогда на сходе. И он снова начинал тогда выть, так же дико, как выл в молодости, когда миром пороли его. Выл и бился, и надо было несколько человек, чтобы удерживать его на месте.
Понемногу и сила припадков ослабела, да и повторялись они реже и реже.
Петр Федорович пришел в себя и начал обдумывать, что ему предпринять.
Требуемых миром денег у него и не было, и нечего было и думать где-нибудь достать их.
Вторично обращаться к миру тоже было бесполезно. И заходившие к нему из бедняков крестьяне говорили и он сам знал, что мир -- волк: что в пасть ему попало, то пропало -- проси, пожалуй! Собирался было к земскому, но так и не собрался. Ослабел ли, упал ли духом, но не пошел.
-- Что ходить попусту, только унижаться,-- там я давно оплетен выше головы.
У Петра Федоровича зародилась другая мысль. Он решил путем печати, путем гласности бороться с миром и открыть всем глаза на то, что делается в деревне.
Он радостно ухватился за эту мысль и твердил всем и каждому, кто хотел его слушать,-- твердил опять сильный, полный веры в себя:
-- Узнают, все узнают, все узнают... До царя дойдет, что творится здесь... Что крепостная неволя? Там один был, к одному надо было подделываться, а теперь их тысячи господ, да господа какие? Темнее зверей лесных умом, тверже камней сердцами, и не сыщешь их никого: все друг за дружку, а мир за всех! Мир?! Несчастная вдова придет после смерти мужа кланяться миру, после мужа, который всю жизнь выкупал этому миру землю, а мир за недоимку в пятнадцать -- двадцать рублей пускает вдову с детьми по миру... Да еще издевается: "Мир, известно, волк,-- что в пасть попало, то пропало". Этот-то покойник, что ж, на мир или на своих детей работал?! Все раскрою, всё поймут и узнают, что творится здесь!..
Петр Федорович говорил и писал статью о мире. Писал долго, исписал большую тетрадь и ушел с нею в город.
-- Сам сдам в редакцию и сам на словах еще объясню.
Петр Федорович, придя в город, разыскал редакцию местной газеты и, входя, с замиранием спросил у встретившегося в коридоре наборщика, где можно видеть редактора.
-- Редактора сейчас нет, он будет часов в двенадцать.
В двенадцать часов Петр Федорович опять зашел и по грязной узкой лестнице поднялся во второй этаж.