Роман в двух частях.

Часть I.

I.

Когда учитель школы в Инджиан-Спринге вышел из соснового леса на небольшую проталинку, расстилавшуюся перед школьным домом, то остановился, посвистывая, поправил шляпу, которая слишком уж лихо сидела на его кудрявой голове, бросил полевые цветы, сорванные им по дороге и вообще принял строгий вид, приличный его профессии и его годам: ему было уже двадцать лет!

Не то, чтобы он сознательно драпировался строгостью; нет, по своему серьезному характеру, он твердо был уверен, что все другие считают его, как и он сам себя, человеком суровым и даже скучным, благодаря глубокой и всесторонней опытности.

Строение, отведенное ему и его питомцам департаментом народного просвещения округа Туоломни в Калифорнии, служило первоначально церковью. Оно все еще носило слабый отпечаток прежнего своего назначения, к которому примешался позднее алькоголический дух политических прений, — результат еженедельного превращения школы — с разрешения департамента, в трибуну, с которой излагались принципы различных партий и их преданность народным вольностям. На столе учителя лежало несколько молитвенников, и черная доска не вполне прикрывала страстное воззвание к гражданам Инджиан-Спринга «стать грудью» за Стеббинса и выбрать его инспектором.

Учителя поразил крупный шрифт, которым было напечатано это об явление, и, сообразив удобство такой крупной печати для глаз младших учеников, он оставил его висеть на стене, как приятный образчик орфографии.

К несчастию, хотя дети читали каждое слово по складам, с большим трудом и отчетливостью; но общий смысл его вызывал неуместную смешливость.

Вынув из кармана большой ключ, учитель отпер дверь и настежь растворил ее, отступив из предосторожности назад, так как опыт научил его, что он может найти у порога небольшую, но очень общительную гремучую змейку. Легкое смятение, последовавшее за его вторжением, показало, что предосторожность не лишняя и что горница служила для мирных и частных сборищ различных представителей животного царства. Несколько желтых птиц и белок поспешно юркнули в окна и сквозь трещины в полу, но золотистая ящерица от страха внезапно окаменела на открытой арифметике и так сильно тронула сердце учителя своим сходством с наказанным и запертым на ключ учеником, заснувшим над уроком, которого не мог одолеть, что была осторожно высажена в окно.

Восстановив декорум и дисциплину в горнице, хлопнув руками и произнеся: «тс!», учитель обошел пустые скамейки, положил на место забытую арифметику и смахнул с пюпитров кусочки штукатурки, свалившиеся с потолка.

Дойдя до своей конторки, он приподнял крышку и несколько секунд глядел внутрь ящика, не шевелясь. Его серьезная задумчивость объяснялась в сущности тем, что он гляделся в небольшое карманное зеркальце, спрятанное в ящике, и спрашивал себя: не следует ли ему пожертвовать пушком на верхней губе, который он серьезно принимал за усы, ради строгости профессиональной внешности.

Но вот он услышал звуки тоненьких голосов, слабые крики и серебристый смех в неопределенных и отдаленных расстояниях от школы; это напомнило ему птиц и белок, которых он только что разогнал. Он узнал по этим признакам, что уже девять часов и что его ученики собираются.

Они появились обычным беспорядочным образом — как и все деревенские школьники в мире — неправильно, спазмодически и всегда как бы случайно; некоторые приходили, ведя друг друга за руку; другие гуськом вслед за старшими; иные целыми кучками, но никогда по одиночке. При этом они всегда бывали озабочены чем-то посторонним, появлялись неожиданно из канав, из оврагов, сквозь изгороди, всякими окольными путями, куда они забирались для каких-то неопределенных и непонятных целей, точно они шли всюду, куда угодно, только не в школу.

И каждый раз они вырастали перед удивленным учителем, точно грибы из-под земли. Их нравственное отношение к своим обязанностям было так же одинаково: они всегда приходили как будто утомленные и не в духе; последнее от привычки стало, быть может, уже как бы притворным. До самой последней минуты, уже стоя на пороге школы, они старались как будто выгадать время, а усевшись на скамейках, поглядывали друг на друга с таким видом, точно никак не ожидали здесь встретиться и находят это очень забавным.

Учитель, чтобы дать время улечься бродяжническому духу в своей маленькой пастве, заставлял обыкновенно учеников рассказывать какие-нибудь интересные эпизоды из путешествия в школу; или же, если ему не удавалось победить их неохоту говорить о том, что их втайне интересовало, то сам рассказывал о чем-нибудь, что случилось с ним в тот промежуток времени, когда они не виделись. Он делал это частию для того, чтобы дать им освоиться с более формальной атмосферой школы, частию же, — боюсь — потому, что, не смотря на его добросовестную серьезность, это чрезвычайно занимало его. Это также отвлекало обычное, беззастенчивое, неотступное внимание, с каким ученики каждое утро разглядывали круглыми, любопытными глазками его собственную персону, не упуская из виду ни малейшей подробности в его туалете и наружности, так что малейшее уклонение или перемена в том и другом вызывали немедленно комментарии, сообщаемые на ухо, или же окаменелое удивление. Он знал, что они видят его насквозь, и боялся проницательности этих маленьких ясновидцев.

— Ну? — произнес учитель важно.

За этим обыкновенно наступала минута смущенного колебания, готового перейти в нервный смех или лицемерное внимание. В продолжении целых шести месяцев этот вопрос учителя неизменно принимался каждое утро за скрытую шутку, которая может привести к зловещему сообщению или скрывать какой-нибудь вопрос из страшных книжек, лежавших перед учителем.

И однако самый элемент опасности имел свое обаяние.

Джонни Фильджи, маленький мальчик, сильно покраснел и, не вставая с места, торопливо и тоненьким голоском залепетал:

— Тигра принесла… — и вдруг перешел в неясный шепот.

— Говори, Джонни, — поощрял учитель.

— Извините, сэр, он ничего такого не видел… это совсем не настоящая новость, — сказал Руперт Фильджи, старший брат, вставая с видом главы семейства и поглядев, сердито нахмуря брови, на Джонни, — это одна глупость с его стороны; его надо бы за уши отодрать.

И увидя себя неожиданно на ногах, он тоже покраснел и торопливо прибавил:

— Джимми Снейдер… вот он, так, видел — нечто, спросите его.

И уселся, чувствуя себя настоящим героем.

Глаза всех, включая и учителя, уставились на Джимми Снейдера. Но этот юный наблюдатель немедленно спрятал голову и плечи в пюпитр и оставался там, захлебываясь точно под водой. Двое или трое из ближайших соседей старались соединенными силами вытащить его снова на свет Божий. Учитель терпеливо ждал. Джонни Фильджи воспользовался диверсией и снова запищал тоненьким голоском:

— Тигра принесла шесть… — и опять спасовал.

— Ну, Джимми, — произнес учитель с оттенком повелительности в голосе. Тут уже Джимми Снейдер поневоле вылез из пюпитра и, весь раскрасневшись, начал рассказывать с необыкновенным пафосом: — Видел черного медведя; он вышел из Девисова лесу. Да прямо на меня и пошел! Большой! большой!.. с лошадь!.. и сопит, и фыркает!.. и все на меня, так прямехонько и прет! Думал, что сцапает меня! Не сцапал! Я кинул в него большущим камнем, право, кинул (в ответ на восклицания и насмешливые комментарии), и он удрал! Если бы он подошел ближе, я бы хватил его аспидной доской, право слово, хватил бы!

Тут учитель нашел нужным вмешаться и заметить, серьезным тоном, что обычай бить аспидной доской медведей величиной с лошадь одинаково опасен для доски (которая составляет собственность округа Туоломни) и для того, кто бьет, а глаголы: «сцапать», «удрать» и «хватить» очень вульгарны и не употребляются джентльменами.

После такого внушения Джимми Снейдер сел на место, нисколько не поколебавшись в вере в собственную храбрость.

После того наступила небольшая пауза — юный Фильджи, воспользовавшись ею, пропищал было: «Тигра принесла…» — но внимание учителя было привлечено пытливыми взглядами Октавии Ден, одиннадцатилетней девочки, которая по обычаю своего пола предпочитала, чтобы ее заметили, прежде нежели она заговорит. Когда ей удалось привлечь взгляд учителя, она отбросила привычным ловким жестом длинные волосы с плеч, встала и с легким румянцем проговорила:

— Кресси Мак-Кинстри вернулась домой из Сакраменто. М-с Мак-Кинстри говорила маме, что она опять будет ходить в школу.

Учитель поднял голову с поспешностью, быть может, не совместной с его цинической суровостью. Видя, что девочка с любопытством следит за ним с выжидающей улыбкой, он пожалел, что поторопился. Кресси Мак-Кинстри, которой уже было шестнадцать лет, состояла в числе учениц, которых он нашел в школе, когда сюда приехал. Но он нашел также, что она находится в необыкновенно странном для школьницы положении, а именно считается «помолвленной» с неким Сетом Девисом, девятнадцатилетним учеником, при чем последний совсем бесцеремонно ухаживает за дамой своего сердца, находясь в школе, и это с позволения бывшего учителя, его предшественника! Новый учитель вынужден был указать родителям влюбленной четы на неудобные последствия такого порядка вещей для школьной дисциплины. Результатом было то, что он лишился двоих из своих учеников, а может быть с тем вместе и благоволения их родителей.

Был ли теперь принят во внимание протест учителя или же «помолвка» расстроилась? И то и другое было возможно. Его минутное раздумье послужило к выгоде Джонни Фильджи.

— Тигра, — проговорил вдруг Джонни с пагубной отчетливостью, принесла шесть щеняток… — и все желтые.

Хохот, последовавший за этим, долго задерживаемым, известием о приращении в семье желтого и безобразного сетера Джонни, «Тигры», обычно сопровождавшей его в школу и лаявшей за дверью, заразил и учителя.

После того он с удвоенной строгостью произнес: «Принимайтесь за книги». Маленькое levée кончилось, и начался класс.

Он продолжался два часа, с короткими вздохами, нахмуренными лбами, жалобными восклицаниями и писком грифелей по аспидным доскам и другими признаками тоски со стороны юнейших членов паствы и более или менее частым шептанием, движением губ и бессознательным бормотаньем со стороны старейших. Учитель медленно двигался между скамейками, ободряя, объясняя, а порою останавливался, заложив руки за спину, и рассеянно глядел в окно, чем возбуждал зависть самых маленьких. Слабое жужжание точно невидимых насекомых мало помалу воцарялось в школе; самый упорный концерт задавала большая пчела, и ее пение действовало снотворно. Жаркое, благоуханное дыхание сосен неслось в окна и в двери; солнце пекло; пот выступал на личиках малюток; кудряшки на лбу, длинные ресницы, круглые глазенки — все стало влажно, а веки тяжелели. Сам учитель чуть было не задремал и, вздрогнув, увидел пару чьих-то глаз, уставившихся на него. Нерешительная, не то сконфуженная, не то ленивая фигура человека остановилась перед крыльцом в открытых дверях. К счастию, дети, сидя лицом к учителю, а спиною к двери, не заметили ее.

В фигуре не было впрочем ничего зловещего или таинственного. Учитель сразу узнал Бена Добни, или как его обычно звали «дядю Бена», добродушного, но не особенно умного рудокопа, занимавшего небольшую избушку на неважном прииске, на рубеже Инджиан-Спринга. Увидев его, учитель с досадой вспомнил, что Бен уже целых два дня преследовал его, то появляясь, то исчезая на дороге, которая вела в школу, точно не в меру робкое и застенчивое привидение. Это по проницательному заключению учителя означало, что он, подобно большинству привидений, собирается сообщить нечто безусловно неудобное. Однако когда дана была рекреация, и маленькая паства высыпала отдыхать на площадку вокруг школы, оказалось, что дядя Бен исчез. Было ли присутствие детей несовместимо с его таинственной миссией, или у него не хватило храбрости в последнюю минуту — этого учитель не мог решить. И совсем тем, хотя отложенное свидание ничего не сулило ему, кроме скуки, однако учитель был смутно и неприятно разочарован.

Несколько часов спустя, когда школьники были отпущены домой, учитель увидел, что Октавия Ден вертится у его конторки. Поглядев в лукавые глазки девочки, он добродушно откликнулся на сообщенную ему по утру весть.

— Я думал, что мисс Мак-Кинстри уже вышла замуж, — беспечно сказал он.

Октавия отвечала решительно:

— О, нет! Боже мой! Нет!

— Отчего бы и нет? — заметил учитель.

— Я думаю, она никогда и не собиралась замуж, — отвечала Октавия, хитро поглядывая из-под своих длинных ресниц.

— В самом деле?

— Нет; она только морочила Сета Девиса; вот и все.

— Морочила?

— Да, сэр. Шутя водила за нос!

— Шутя водила за нос?

На минуту учитель почувствовал, что профессиональный долг требует, чтобы он протестовал против такого в высшей степени неженственного и легкомысленного отношения к матримониальным задачам, но, при вторичном взгляде на выразительное лицо юной собеседницы, он заключил, что ее инстинктивное знание собственного пола надежнее его несовершенных теорий. Он отвернулся в конторке, не говоря больше ни слова. Октавия перекинула через плечико свой ранец, не без кокетства, и направилась к двери. В это самое время малютка Фильджи из безопасного убежища под крыльцом, куда он укрылся, внезапно решился на последнюю дерзость! Словно поразясь оригинальной идеей и взывая как будто в пространство, он закричал:

— Кресси Мак-Кинстри влюблена в учителя! — и моментально исчез.

Сурово презирая все эти инциденты, учитель засел за приготовление прописей на следующий день, когда замолкли голоса его разбегавшихся учеников. Безмолвие воцарилось в школьном домике. Чрез раскрытую дверь прохладный, успокоительный ветерок тихо пробирался в горницу, как будто природа опять украдкой вступала во владение своей собственностью. Белка смело перебежала через крыльцо, несколько щебечущих птиц подлетели было, похлопали с секунду крыльями в нерешительности и застенчиво отлетели прочь при виде неожиданного одинокого гостя. После того произошло новое вторжение, но на этот раз человеческого существа, и учитель сердито подняв голову, увидел дядю Бена.

Он вошел с досадной медлительностью, еле передвигая ногами, высоко поднимая громадные сапоги и осторожно опуская их на пол, точно боялся, что пол под ним подломится, или желал фигурально выразить, как путь знания тернист и труден.

Дойдя до конторки учителя, он неуклюже остановился и краем мягкой войлочной шляпы как будто старался стереть робкую улыбку с своего лица, которая на нем застыла с той минуты, как он вошел. Случилось при этом, что он вступил на порог как раз вслед за тем, как на нем красовалась фигура малютки Фильджи, а потому казался теперь настоящим великаном по сравнению с тем и конфузился от этого еще сильнее. Учитель не делал попыток вывести его из затруднения, но холодно-вопросительно глядел на него.

— Я предполагал… начал тот, смахивая вдруг шляпой пыль с сапогов, я предполагал… то есть вернее сказать… я думал… или как бы это точнее выразиться… я ожидал, что застану вас одного в это время. Вы в это время обыкновенно бываете одни, знаете. Это тихое, хорошее, разумное время, когда человек, так сказать, может оглянуться назад и проверить свои знания. Вы совсем как я, а потому, видите, я и понял сразу ваши привычки.

— Почему же в таком случае вы приходили сегодня утром мешать школьникам заниматься? — резко спросил учитель.

— Да, это правда, — согласился дядя Бен с улыбкой раскаяния. — Но ведь я, знаете, не входил, а только побыл около, чтобы привыкнуть и к себе приучить.

— Привыкнуть к чему? — спросил учитель нетерпеливо, хотя и смягчился несколько при виде раскаяния виновного.

Дядя Бен не тотчас ответил, но огляделся сначала, как бы ища, где сесть, ощупал один или два пюпитра своей большой рукой, как будто удостоверяясь, безопасно ли будет ему на них сесть, и в конце концов оставил эту мысль, как опасную, и уселся на эстраду, около стула учителя, предварительно смахнув с нее пыль шляпой. Но убедившись, что от того, что он уселся, дело не подвинулось нисколько вперед, он снова встал и взял с конторки учителя один из учебников, неловко повертел его в руках и положил обратно.

— Я думаю, вы здесь не употребляете арифметику Добелля? — робко спросил он.

— Нет, — отвечал учитель.

— Плохо дело. Он, должно быть, вышел из моды, этот Добелль. Я сам учился по Добеллю. А грамматику Парсинга? Вы, кажется, не употребляете также и грамматику Парсинга?

— Нет, — отвечал учитель, смягчаясь еще более при виде смущенного лица дяди Бена и с улыбкой глядя на него.

— И то же самое, вероятно, придется сказать об астрономии и алгебре Джонса? Времена переменились. У вас тут в ходу все новенькое, — продолжал он с напускной беспечностью, но старательно избегая взгляда учителя. — Для человека, обучавшегося по Парсингу, Добеллю и Джонсу, в наше время совсем нет ходу.

Учитель ничего не отвечал. Заметив, как краска приливала к лицу дяди Бена и снова отливала, он с серьезным лицом склонился над своими книгами. Это обстоятельство как будто успокоило его собеседника, и тот все еще отвернув лицо и глядя в окно, продолжал:

— Если бы у вас были те книги… которых у вас нет… Я думал было попросить вас кое о чем. Мне пришло в голову… так оказать, обновить свои знания. Опять пройти старые книги… так… знаете, для препровождения времени. Думал, после окончания ваших школьных занятий, заглянуть, эдак, знаете, к вам и кое-что повторить? Вы считайте меня сверхштатным учеником… и я буду платить особо… но это, знаете, останется между нами… только для времяпровождения, знаете…

В то время как учитель, улыбаясь, поднимал голову, он вдруг опять отвернулся к окну.

— Сорока, знаете, очень смелая птица, и залетает в самую школу. Я думаю, им кажется, что тут прохладнее…

— Но если вы серьезно хотите учиться, дядя Бен, то не все ли равно, по каким книгам… правила те же самые, как вам известно, — поощрил его учитель.

Лицо дяди Бена, повеселевшее было, вдруг омрачилось. Он взял книгу из рук учителя, стараясь не встретиться с ним глазами, повертел ее в руках и положил обратно так осторожно, точно она была стеклянная, и он боялся разбить ее.

— Разумеется, — пробормотал он с притворной развязностью, — разумеется. Правила одни и те же.

Тем не менее он совсем задыхался, и крупные капли пота выступили на его гладком большом лбу.

— Что касается письма, — продолжал учитель еще дружелюбнее, заметив эти признаки смущения, — то, как вам известно, всякая пропись годится.

Он беспечно подал свое перо дяде Бену. Большая рука застенчиво взялась за перо, но при этом ухватилась за него так робко и так неуклюже, что видно было сразу, что совсем не привыкла держать его, и учитель должен был отойти к окну и тоже поглядеть на птиц.

— Ужасно смелые — эти сороки, — сказал опять дядя Бен, кладя перо обратно около книг и глядя на свои пальцы с таким видом, как будто они совершили операцию необычайной трудности и деликатности. — Они ничего-таки не боятся, не правда ли?

Наступило вновь молчание. Учитель вдруг отвернулся от окна.

— Знаете, что я вам скажу, дядя Бен, — проговорил он с решимостью и очень серьезно, — бросьте вы Добелля, и Парсинга, и Джонса, и старинные гусиные перья, к которым, я вижу, вы привыкли и начните сначала, точно вы никогда ничему не учились. Забудьте их, говорю вам. Конечно, это трудно сделать, — и он отвернулся от окна, — но вы должны так поступить.

Он должен был снова отвернуться к окну: радость, преобразившая лицо дяди Бена, когда он это говорил, вызвала слезы на его собственных глазах. Смиренный ревнитель знания торопливо ответил, что он постарается.

— И начните опять сначала, — продолжал учитель ласково. — Совсем, знаете, как если бы вы были ребенком.

— Так, так, — с восторгом потирал руки дядя Бен, — вот это по-моему! Вот это я говорил как раз Рупу…

— Значит, вы уже говорили с другими об этом, — удивился учитель. — Я думал, вы хотите держать это в секрете.

— Да, конечно, но я, знаете, условился с Рупертом Фильджи, что если вы ничего не будете иметь против этого, то я буду ему платить по двадцати пяти центов каждый раз, как вы позволите ему прийти сюда и помогать мне, и сторожить школу и, знаете, никого в нее не пускать. А Руп умный мальчик, сами знаете.

Учитель подумал с минуту и решил, что дядя Бен по всей вероятности прав! Руперт Фильджи, красивый четырнадцатилетний мальчик, был также оригинальный, сильный характер; юная живость и смелый, честный нрав его привлекали учителя. Руперт был хороший ученик и обещал стать еще лучше, и занятия с дядей Беном не только не помешают школьной дисциплине, но могут быть даже полезны.

Тем не менее он добродушно спросил:

— Но разве вы не могли бы легче и безопаснее заниматься у себя дома? Я мог бы, знаете, дать вам денег на поддержание и приходить два раза в неделю.

Радостное лицо дяди Бена вдруг омрачилось.

— Это было бы не так удобно для меня и для Рупа, — сказал он нерешительно. — Видите ли, что обстановка шкоды тут важна, и тишина, и общий характер, напоминающий об учении. И ребята, которые непременно заберутся ко мне в избушку, если узнают, что я учусь, сюда не посмеют придти.

— Хорошо, — отвечал учитель, — приходите сюда.

Заметив, что его собеседник старается извлечь из горла слова благодарности, а из кармана кошелек, при чем то и другое ему никак не удается, он спокойно прибавил:

— Я приготовлю вам несколько прописей для начала.

И продолжал писать несколько начатых им примеров для малютки Джонни Фильджи.

— Премного вам благодарен, м-р Форд, — сказал дядя Бен чуть слышно, — и если бы вы были так добры назначить плату…

М-р Форд быстро повернулся и протянул руку собеседнику, так что тот вынужден был вынуть свою из кармана, чтобы пожать ее.

— Милости просим, приходите, когда хотите; но я могу дозволить это только даром, и вы мне лучше и не говорите о том, что намерены вознаградить Руперта.

Он потряс руку смущенного дяди Бена и, сказав, что оставит его теперь на некоторое время одного, взял шляпу и направился к двери.

— Так вы думаете, что мне лучше выкинуть за борт Добелля и компанию, — медленно проговорил дядя Бен, глядя на приготовленную для него пропись.

— Без сомнения, — отвечал учитель с полной серьезностью.

— И начать сначала как малый ребенок?

— Как малый ребенок, — подтвердил учитель, выходя из-под крыльца.

Несколько минут позже, докурив сигару на площадке, он заглянул в окно школы. Дядя Бен, сняв сюртук и жилет и засучив рукава рубашки на мощных руках, очевидно, отбросил Добелля с товарищами и, согнувшись в три погибели, с вспотевшим лбом, склонил смущенное лицо над конторкой учителя, стараясь выводить буквы, вкривь и вкось, действительно как малый ребенок.

II.

Пока дети медленно рассаживались по своим местам на следующее утро, учитель ловил удобную минутку переговорить с Рупертом. Этот красивый, но не особенно любезный юноша был по обыкновению окружен толпой женских поклонниц, к которым, надо прибавить, он питал невыразимое презрение.

Возможно, что это здоровое направление ума привлекало к нему учителя, а потому он не без удовольствия слушал обрывки его презрительных замечаний своим поклонницам.

— Ну! — обращаясь к Клоринде Джонс, — пожалуйста не сопите! А вы — повернувшись к Октавии Ден, — не дышите над моей головой. Если я что ненавижу, так это когда девчонки на меня дышат. Да, да! Вы дышали мне в затылок. Я это чувствовал. И вы также… вечно сопите… О! да! вам хочется знать, для чего я принес другую пропись и другую арифметику, мисс любопытная! Ну, что дадите, если я скажу? Хотите знать, хорошенькая ли она, — (с невыразимым презрением напирая на эпитет хорошенькая! ) — Нет, она не хорошенькая. У девчонок вечно на уме хорошенькое, да любопытное. Ну, брысь! Отстаньте! Разве вы не видите, что учитель на вас смотрит, стыдитесь!

Он поймал выразительный взгляд учителя и подошел к нему, слегка смутясь, с краской досады на красивом лице и с взъерошенными каштановыми кудрями. Одна кудерька в особенности, которую Октавия украдкой обвила вокруг своего пальца, торчала точно петуший гребень на его голове.

— Я говорил дяде Бену, что вы можете заниматься с ним здесь по окончании класса, сказал учитель, отводя его в сторону. Поэтому вы можете отложить ваше письменное упражнение и сделать его сегодня после полудня.

Темные глаза мальчика заискрились.

— И если вам все равно, сэр, — прибавил он внушительно, — то скажите ученикам, что я наказан.

— Я боюсь, что это не годится, — сказал учитель, которому это показалось очень забавным. — Но зачем вам это?

Руперт сильнее покраснел.

— Чтобы удержать этих проклятых девчонок; чтобы они не гонялись за мной и не прибежали сюда.

— Я постараюсь это как-нибудь устроить, — сказал учитель, улыбаясь и минуту спустя прибавил серьезнее: — Полагаю, что ваш отец знает, что вам будут платить деньги? И он не против этого?

— Он? О, нет! — отвечал Руперт с удивленным взглядом и тем же покровительственным тоном, с каким он говорил обыкновенно с младшим братом. — Вам нечего о нем беспокоиться.

В сущности Фильджи-отец, года два тому назад овдовевший, молча передал главенство в семье своему сыну Руперту. Припомнив это, учитель только сказал: «Очень хорошо», и отпустил ученика на место и выбросил из головы и самый предмет беседы.

Оглядев скамейки, учитель только что собирался было позвонить в колокольчик, в знак того, что класс начинается, как послышались легкие шаги по песку, шелест платья, похожий на трепетание крыльев птицы, и в школу легким шагом вошла молодая девушка.

Круглые, нежные, свежие щечки и подбородок, тонкая шейка показывали, что ей лет пятнадцать, не более; но полная, совершенно развитая фигура и длинное, модное платье говорили, что она уже больше не девочка. В манере держать себя она соединяла наивность девочки и апломб женщины, Сделав книксен учителю — единственный намек на то, что она такая же ученица, как и остальные — она уселась на одной из больших скамеек, расправила складки своего нарядного кисейного платья с голубыми бантами и, опершись локтем на пюпитр, принялась снимать перчатки.

То была Кресси Мак-Кинстри.

Раздосадованный и расстроенный бесцеремонным появлением девушки, учитель холодно отвечал на ее поклон и сделал вид, что игнорирует ее нарядную персону. Положение было затруднительное… Он не мог отказаться принять ее в школу, так как ее не сопровождал больше поклонник; не мог и прикидываться, что ничего не знает о расстроившемся сватовстве. Что касается того, чтобы заметить о неприличии ее костюма, то это было бы новым вмешательством, которого он знал, что в Инджиан-Спринге не потерпят. Он должен был принять такое объяснение, какое она согласится ему дать. Он позвонил в колокольчик больше затем, чтобы отвлечь любопытство детей, возбужденное до последней степени.

Кресси сняла перчатки и встала.

— Я думаю, мне можно начать с того места, на каком я остановилась? — лениво проговорила она, указывая на книги, принесенные ею с собой.

— Да, пока, — сухо ответил учитель.

Младший класс был вызван отвечать урок. Позднее, когда по обязанности он очутился около нее, он был удивлен, найдя, что она действительно приготовила урок и вела себя так хладнокровно, как если бы только вчера была в школе. Занятия ее были совсем еще элементарные, так как Кресси Мак-Кинстри никогда не была блестящей ученицей, но он заметил — с некоторым сомнением на счет постоянства такого явления — что сегодняшний урок она приготовила необыкновенно тщательно. Кроме того, в ее манере держать себя было что-то вызывающее, точно она решила протестовать против всякой попытки удалить ее из школы на основании ее неспособности. Он отметил для самообороны несколько колец, надетых на ней, и один большой браслет, особенно дерзко блестевший на ее бедой ручке, уже привлекший внимание ее товарищей и вызвавший компетентное замечание Джонни Фильджи, — «настоящий золотой».

Не встречаясь с ней глазами, он довольствовался тем, что строгими взглядами удерживал детей, чтобы они не глядели на нее. Она никогда не была особенно популярна в роли невесты, и только Октавия Ден и еще одна или две девочки постарше, ценили таинственное обаяние этой роли, между тем как красавец Руперт, укрываясь как за каменную стену за свое открытое предпочтение к жене хозяина гостиницы в Инджиан-Спринге — особе средних лет — глядел на Кресси лишь как на несносную скороспелую девчонку.

Тем не менее учителя раздражало ее присутствие. Он пытался урезонить себя тем, что это лишь один из фазисов местной жизни и в сущности забавный. Но это не помогало. Вторжение этой тщеславной девочки грозило расстроить не только школьную дисциплину, но и его собственную жизнь. Мечтательность, делавшая его как бы не от мира сего, — качество, которое и ценили его маленькие слушатели — теперь как будто совсем оставила его.

Во время рекреации, Октавия Ден, сидевшая около Кресси, охватив рукой талию старшей девушки и глядя на нее с покровительственной улыбкой, под влиянием какого-то быстро водворившегося между ними франмасонского понимания, смеясь, убежала вместе с другими. Учитель за конторкой и Кресси, замешкавшаяся около своего пюпитра, остались вдвоем.

— Я не получал уведомления ни от вашего отца, ни от матери о том, что вы опять вернетесь в школу, — начал он. — Но, полагаю, что они решили это?

Неприятное подозрение в тайном соглашении их с женихом Кресси придавало особенную напыщенность его тону.

Молодая девушка с удивлением поглядела на него.

— Я полагаю, что папа и мама ничего не будут иметь против этого, — сказал он с таким же пренебрежением к родительскому авторитету, какой проявил сегодня Руперт Фильджи, и который, по-видимому, составлял местную особенность. — Мама хотела было придти сюда и повидаться с вами, но я сказала ей, что это совсем лишнее.

Она заложила обе руки за спину и оперлась ими в пюпитр, глядя на кончик своего элегантного башмачка, которым описывала полукруг. Поза ее не то вызывающая, не то небрежная, выдавала грациозные линии ее талии и плеч Заметив это, учитель стал еще суровее.

— Значит, я должен понять, что это будет постоянно?

— Что такое? — вопросительно сказала Кресси.

— Должен ли я понять, что вы намерены аккуратно посещать школу? — повторил учитель коротко, — или же это простое соглашение всего лишь на несколько дней, пока…

— О! — вдруг поняла Кресси, подняв на него свои смелые глаза, — вы говорите об этом, о! это совсем расстроилось. Да, — прибавила она презрительно, описывая большой полукруг ножкой, — это совсем кончено… три недели тому назад.

— А Сет Девис… он тоже намерен вернуться в школу?

— Он!

Она расхохоталась беззаботным, девическим смехом.

— Не думаю. Пока я тут, во всяком случае, он не вернется….

Она уселась на пюпитр, так что ее маленькие ножки едва касались пола. Вдруг она ударила каблук о каблук и встала.

— Это все? — спросила она.

— Да.

— Могу я теперь уйти?

— Да.

Она сложила книжки горкой и минутку промедлила.

— Хорошо ли поживали? — спросила она с небрежной вежливостью.

— Да… благодарю вас.

— Вы на вид совсем молодец.

Она направилась к дверям ленивой, раскачивающейся походкой южных девушек; растворила дверь и внезапно со всех ног бросилась к Октавии Ден, закружилась с ней в диком вальсе и исчезла.

После того как школьники были распущены и учитель остался с Рупертом Фильджи, чтобы показать ему, как приступить к занятиям с дядей Беном, красавец-мальчик спросил сердито:

— Что, Кресси Мак-Кинстри будет аккуратно посещать школу, м-р Форд?

— Да, — отвечал учитель сухо.

И через минуту прибавил:

— А что?

Прелестные кудри Руперта спускались на его брови, придавая ему особенно недовольный вид.

— Очень неприятно для человека, когда он думал, что отделался от этой сороки и ее глупого жениха, видеть, что она опять затесалась к нам.

— Не увлекайтесь личной антипатией, Руперт, и не говорите так о своей школьной подруге… и молодой лэди, притом, — сухо поправил его учитель.

— В лесу у нас таких школьных подруг и молодых «лэди» сколько хочешь, — ответил неисправимый Руперт. — Если бы я знал, что она вернется в школу, я бы…

— Ну? — резко спросил учитель.

— Я бы такую штуку удрал, что она опять убралась бы! Сделать это легко, — прибавил он.

— Ну довольно об этом, — строго сказал учитель. Теперь займитесь своей обязанностью и постарайтесь доказать дяде Бену, что вы не просто шалун-школьник, или же, — прибавил он значительно, — мы оба пожалеем о нашем договоре. Смотрите, чтобы я нашел вас обоих в порядке по возвращении.

Он снял шляпу с крюка на стене и в силу внезапно составленного решения вышел из школы, чтобы идти к родителям Кресси Мак-Кинстри. Он сам не знал хорошенько, что им скажет, но по своему обыкновению рассчитывал на вдохновение минуты. На худой конец он мог отказаться от должности, которая, как теперь оказывалось, требовала гораздо больше такта и дипломатии, нежели он ожидал, тем более, что он уже подумывал в последнее время, что его настоящее положение, избранное им, как временный ресурс бедного, но способного молодого человека, ни на шаг не подвигало его к осуществлению его пышных мечтаний.

М-р Джек Форд был юный пилигрим, явившийся искать счастия в Калифорнию и до того налегке, что ему не с кем было даже посоветоваться. Искомое счастие не далось ему в руки в Сан-Франциско, не улыбнулось и в Сакраменто и, по-видимому, вовсе не намеревалось посетить его в Инджиан-Спринге. Тем не менее, когда школьный дом скрылся у него из глаз, он закурил сигару, засунул руки в карманы и пошел с бодрой беспечностью юности, которой все кажется легко и возможно.

Дети уже исчезли так же таинственно и внезапно, как и появились. Окрестность, между ним и поселком Инджиан-Спринг, раскинувшимся в беспорядке, кругом расстилалась без звука и без движения. Поросший лесом холм, на котором стоял школьный дом, в полумиле дальше склонялся постепенно к реке, на берегах которой, на этом расстоянии, городок, казалось, разметался второпях, или выброшен был на берег рекой, как попало. Отель почти в ехал, в баптистскую церковь, волоча за собой два питейных дома и кузницу; между тем как здание суда высилось в своем одиноком величии на песчаной площадке в полумиле расстояния. Земля кругом была изборождена бесцеремонными орудиями прежних золотоискателей.

М-р Форд не особенно симпатизировал этому свидетельству пограничных усилий: счастие, которого он искал, так очевидно лежало не в этом направлении, и взгляд его, устремленный в даль, озирал всю окрестность, носившую еще полудикий характер, не смотря на коттеджи резидентов за городской чертой и редкия фермы или, как они там называются, ранчи. Дикость местности делала вполне возможным появление медведей на далеко еще не расчищенных пустырях.

Мыза семьи Мак-Кинстри предстала перед ним во всей ленивой неприглядности юго-западной архитектуры. Группа, различных строений, из которых некоторые полуразрушились, а другие не были достроены, откровенно и красноречиво говорила о номадных наклонностях обитателей. Мыза Мак-Кинстри всегда была бельмом на глазу у учителя, и даже в это утро он молча подивился, каких чудом из такой безобразной куколки вылупилась такая нарядная бабочка, как Кресси.

Пока он стоял в нерешительности, идти на мызу или нет, хорошенькое личико и нарядное платье Кресси вдруг мелькнули за углом одного из строений. Она была не одна, с ней был мужчина, рука которого, очевидно, только что обвивала ее талию и снова пыталась сделать то же самое. Но Кресси ловко увертывалась и хохотала не то сердито, не то задорно. Учитель не мог разглядеть на этом расстоянии лица кавалера, но видел только, что это не ее прежний поклонник, не Сет Девис. Вдруг кавалер исчез, и Кресси одна побежала в дом. Учитель не мог решить, видели они его или нет, и сам направился в дом.

Желтый пес, наблюдавший за ним сперва с сомнением, зевнул, встал с солнопека, на котором лежал, лениво потянулся и подошел к учителю с вялой вежливостью, а затем пошел вперед, как бы показывая ему дорогу. М-р. Форд осторожно следовал за ним, грустно сознавая, что этот лицемер собачьей породы только пользовался гостем, чтобы вторгнуться в дом и, по всей вероятности, ему придется отвечать за это и быть свидетелем позорного изгнания. Ожидания его скоро осуществились: раздался ленивый, сварливый, женский окрик: «Опять эта проклятая собака!» — и заставил смущенного путеводителя м-ра Форда быстро отретироваться. М-р Форд очутился один в просто убранной приемной комнате, напротив двери, открытой с соседний покой, в которой появилась фигура женщины, торопливо сбросившей с себя передник. То была м-с Мак-Кинстри. Рукава ее платья были засучены и таким образом видны были ее красные, но все еще красивые руки. Она вытирала их передником, размахивая ими в воздухе, и движения ее имели в себе нечто воинственное, точно она собиралась вступить в драку.

М-р Форд отступил назад.

— Извините, — сказал он, — но дверь была отперта, и я пошел вслед за собакой.

— Она постоянно с нами играет такие штуки, — отвечала м-с Мак-Кинстри из другой комнаты. — На прошлой неделе привела к нам китайца. Нет такой пакости, какую бы эта проклятая тварь не выкинула!

Но не смотря на такое нелюбезное заявление, м-с Мак-Кинстри появилась из соседней комнаты с спущенными рукавами, в черном, опрятном, шерстяном платье и с усталой, но ласковой и покровительственной улыбкой на лице. Обмахнув пыль со стула и подав его учителю, она продолжала материнским тоном:

— Пришли, так садитесь и будьте, как дома. Мои домочадцы все разбрелись, кто куда, но наверное кто-нибудь да набежит за чем-нибудь. Еще не было того дня, когда бы они не теребили маму Мак-Кинстри то за тем, то за другим.

Некоторая гордость выразилась на ее исхудалом, темном лице. То, что она говорила, была правда. Тощая, хотя еще далеко не старая женщина, которую он видел перед собой, в продолжении долгих лет окружала материнскими заботами не только своего мужа и братьев, но и троих или четверых мужчин, которые в качестве партнеров или наемных батраков жили на мызе. Природная и благоприобретенная симпатия к «молодцам», как она их называла, и к их нуждам лишила ее всякой женственности. Она была отличным типом женщин, довольно часто встречающихся на юго западной границе; женщин, которые служат суровыми товарищами своим суровым мужьям и братьям, разделяют их лишения и страдания скорее с стойкой, мужской выносливостью, чем с женским терпением; женщин, снаряжающих своих возлюбленных в отчаянные экспедиции или страшные vendetta с величайшим спокойствием или с партизанской яростью; которые преданно ухаживают за ранеными, чтобы, поставив на ноги, дать им возможность снова мстить, или жес сухими глазами и мстительными сердцами встречают своих убитых.

Нечего дивиться, что Кресси Мак-Кинстри вышла такой странной девушкой у такой странной матери. Поглядывая на мать — хотя и не без некоторого почтения, — м-р Форд невольно сравнивал женственную грацию дочери и дивился, откуда она взялась у ней.

— Гирам хотел сегодня идти в школу и повидаться с вами, — сказала м-с Мак-Кинстри, после некоторого молчания, — но, должно быть, его задержали. Со скотом много хлопот в это время года, и мои молодцы почти с ног сбились. Ганк и Джим не слезали с мустангов с самого рассвета, а Гирам всю ночь караулил изгородь на меже, которую отхватили себе Гаррисоны. Может быть, вы видели Гирама, проходя? Если видели, то не заметили, какое у него оружие? Я вижу, вон в углу стоит его винтовка, а эти Гаррисоны так подлы, что если увидят, что он без винтовки, то подстрелят его, как зайца. Ну что ж, с Кресси все уладилось, полагаю, — перешла она к менее важной теме разговора.

— Да, — ответил учитель безнадежно.

— Я так и думала, — продолжала м-с Мак-Кинстри с снисходительной рассеянностью. — Говорят, она очень хороших платьев накупила себе в новом магазине в Сакраменто. По крайней мере, так говорит один из наших молодцов. В последние годы сама я несколько отстала от моды.

В пояснение она провела пальцами по складкам своего грубого платья, но в тоне ее не выразилось ни сожаления, ни извинения.

— Она, кажется, старательно готовила уроки, — сказал учитель, отбросив мысль критиковать туалет Кресси, в виду полной бесполезности такой критики, — но должен ли я понять, что она будет теперь аккуратно посещать школу… и что она свободно может отдавать свое время урокам, и кто… что свадьба ее разошлась.

— Разве она вам этого не сказала? — спросила м-с Мак-Кинстри с вялым удивлением.

— Нет, конечно, сказала, — отвечал учитель с некоторым замешательством, но…

— Если она так сказала, — перебила м-с Мак-Кинстри рассеянно, — то, значит, так и есть. Ей это лучше известно, и вы можете поверить ее словам.

— Но я ответствен перед родителями, а не перед учениками за дисциплину моей школы, — отвечал молодой человек не без резкости. — Я думал, что мой долг узнать, как вы об этом думаете.

— Так, так. В таком случае поговорите с Гирамом. Помолвка с Сетом Дависом была ее делом и отцовским, а не моим. Я тут не при чем. Полагаю, что Гирам, само собой, объяснит это дело вам и всем знакомым, которые будут наводить справки.

— Но я надеюсь, что вы понимаете, — сказал учитель, слегка обидясь за такую небрежность, — что я-то спрашиваю о том, будет ли ваша дочь ходить аккуратно в школу, потому что мне надо расположить занятия более пригодным для ее лет образом. Я бы даже позволил себе вам заметить, что, быть может, лучше было бы отдать ее в пансион для молодых девиц…

— Так, так, — перебила опять м-с Мак-Кинстри, — поговорите об этом с Гирамом. Он должен бы уже вернуться домой. Не понимаю, что его задержало.

Глаза ее, как бы против воли и с озабоченным выражением, опять устремились в угол, где стояла винтовка мужа. Вдруг она закричала, точно забыв о присутствии м-ра Форда:

— Эй! Кресси!

— Эй! Мама!

Ответ шел из соседнего покоя. И минуту спустя Кресси появилась в дверях с странной, полувызывающей миной, которую учитель мог объяснить себе только тем, что она подслушивала у дверей. Она успела переменить нарядное платье на простое домашнее из синей грубой ткани, но ее грациозная фигурка еще отчетливее обрисовывалась в нем. Кивнув головой учителю, она бросила ему: «Как поживаете?» — и повернулась к матери.

— Кресси, — сказала та, — отец ушел и оставил здесь свою винтовку, будь так добра, снеси ее ему в лес, прежде чем он пойдет на пограничную межу. Да кстати скажи ему, что учитель его дожидается.

— Позвольте, — сказал учитель, когда молодая девушка беспечно пошла в угол и взяла винтовку. — Позвольте мне снести ее. Мне по дороге через лес в школу, и я встречу м-ра Мак-Кинстри.

М-с Мак-Кинстри как будто смутилась. Кресси широко раскрыла свои ясные глаза и уставилась ими в учителя с очевидным удивлением.

— Нет, м-р Форд, — сказала м-с Мак-Кинстри с прежней материнской манерой. — Вам лучше не вмешиваться в ихния дела. Вы человек посторонний, а Кресси свой человек. Детки Гаррисонов ходят к вам в школу и зачем же вам, учителю, вмешиваться в ссору родителей.

— Гораздо приличнее все-таки учителю, чем одному из учеников, да еще молодой лэди, нести ружье, — сказал серьезно м-р Форд, беря винтовку из рук девушки, которая не то забавлялась его попыткой, не то противилась ей.

Кресси пошла вперед, а учитель последовал за ней. Когда они дошли до ворот, она оглянулась и поглядела ему в лицо.

— Что вам сказала мама на счет того, что вы меня видели?

— Я вас не понимаю.

— На счет того, что вы меня видели с Джо Мастерсом на дворе?

— Она ничего не говорила.

— Гм! — задумчиво ухмыльнулась Кресси. — А вы что ей сказали?

— Ничего.

— Значит, вы нас не видели?

— Я видел вас с кем-то, но не знаю, кто он.

— И не говорили маме?

— Не говорил. Это не мое дело.

Он тотчас же спохватился, что этот ответ шел в разрез с причиной, по которой, ему казалось, он сюда приходил. Но было уже поздно, а она глядела на него с сияющим, но загадочным лицом.

— Этот Джо Мастерс фат большой руки. Я говорила ему, что вы могли видеть его глупое поведение.

— Ах, в самом деле.

— Мама думает, что вы как все здешние мужчины. Она не понимает, что вы совсем другой.

— Я думаю, что она почему-то тревожится на счет вашего отца и ей приятно было бы, чтобы я поскорее снес ему ружье, резко ответил учитель.

— О! с папой ничего не случится, — отвечала Кресси лукаво. — Вы найдете его вон в той просеке. Но вам очень идет ружье. Вам бы следовало завести себе.

Учитель вскользь улыбнулся и сказал: «Прощайте!»

Глаза девушки следили за ним, до тех пор, пока он не скрылся в лесу. Дойдя до опушки, он оглянулся и увидел, что она все еще стоит у ворот. Она сделала какой-то жест; но он не мог разобрать на этом расстоянии, передразнила ли она его манеру держать ружье, или послала рукой воздушный поцелуй.

Как бы то ни было, он продолжал путь не в очень хорошем расположении духа. Хотя он и не жалел, что заменил Кресси как поставщик легального оружия между двумя воюющими сторонами, но понимал, что молча вмешивался в распрю между людьми, которых мало знал и которыми нисколько не интересовался.

Несомненно, что Гаррисоны посылали детей в его школу и что местное и страстное партизанство могло перетолковать по-своему его простую вежливость. Но его гораздо больше беспокоило то, что его миссия в том, что касается м-с Мак-Кинстри, окончилась жалким фиаско. Странные отношения между матерью и дочерью многое объясняли в поведении дочери, но не давали надежды ни на какое улучшение. Не окажется ли отец — человек, привыкший разрубать Гордиевы узлы складным ножом и погрязший в хлопотах о скоте и межевых дрязгах, — более разумным человеком?

Но, может быть, у дочери было больше общего с отцом, чем с матерью?

Она сказала, что он встретит м-ра Мак-Кинстри в просеке и не ошиблась: вот он скачет, во весь опор ему на встречу.

III.

Не доезжая десятка шагов до учителя, Мак-Кинстри, почти не останавливая своего мустанга, соскочил с седла и, хлопнув хлыстом по бокам животного, пустил его скакать в галоп к дому. А сам, запустив руки в карманы длинного, просторного полотняного сюртука, медленно направился, звякая шпорами к молодому человеку.

Это был плотный, среднего роста, человек, с густой рыжеватой бородой, с бледно-голубыми глазами, с тяжелыми веками и взглядом, вместе сонным и страдальческим, который, скользнув на учителе, больше на нем не останавливался.

— Жена хотела вам послать ружье с Кресси, — сказал учитель, — но я предложил передать его сам, так как мне показалось такое поручение не совсем приличным для молодой лэди. Вот ружье. Я надеюсь, что в нем не было и не будет надобности, прибавил он.

М-р Мак-Кинстри взял ружье одной рукой с видом слегка смущенным и удивленным, закинул его на плечо и той же самой рукой, не вынимая из кармана другой, снял мягкую войлочную шляпу с головы и, показав отверстие, пробитое пулей в ее полях, лениво ответил:

— Оно опоздало на полчаса, но Гаррисон был не в духе, и рука его дрогнула, когда он выстрелил в меня и не попал.

Момент для объяснений, очевидно, был неудачно выбран учителем, но он решил не упускать его. И однако медлил, при чем и спутник его тоже казался не менее смущен, и в рассеянности вынул из кармана правую руку, обвернутую в окровавленный платок, пытаясь, очевидно, совсем машинально, почесать в голове окоченелыми пальцами.

— Вы ранены, — сказал учитель, искренно встревоженный, — а я вас задерживаю.

— Я держал руку вот так, — пояснял Мак-Кинстри с вялой решимостью, — и пуля задела мой мизинец, пролетая через шляпу. Но я не хотел вам сказать, когда остановил вас. Я еще не довольно спокоен, извинялся он, спокойнейшим манером, я совсем вышел из себя, прибавил он с безусловным самообладанием. Но я хотел спросить вас, — и он фамильярно положил обвязанную руку на плечо учителю, — что, Кресси хорошо себя вела?

— Прекрасно, — отвечал учитель. — Но не пойти ли мне с вами домой, и мы можем переговорить после того, как ваша рана будет перевязана?

— И она была хорошенькая? — продолжал Мак-Кинстри, не двигаясь с места.

— Очень.

— И вы нашли хорошеньким ее платье из нового магазина?

— Да, ответил учитель. Быть может, немножко слишком нарядным для школы, прибавил он вразумительно, и…

— Но только не для нее, но только не для нее, — перебил Мак-Кинстри. Я думаю, что таких платьев можно еще достать там, откуда она приехала! Вам нечего беспокоиться, пока Гирам Мак-Кинстри жив, у Кресси не будет недостатка в платьях.

М-р Форд безнадежно глядел на безобразную мызу, видневшуюся вдали, и на тропинку под его ногами; затем перевел глаза на руку, все еще покоившуюся у него на плече.

— В другое время я подробнее поговорю с вами о вашей дочери, м-р Мак-Кинстри.

— Говорите теперь, — сказал Мак-Кинстри, продевая раненую руку в руку учителя. — Я люблю вас слушать. Вы из тех, что успокоиваете, и мне это приятно.

Тем не менее учитель чувствовал, что его собственная рука не так тверда, как рука его спутника. Было однако бесполезно отступать теперь, и с тем тактом, какой он только сумел проявить, он облегчил свою душу от тяготившего его вопроса. Он распространился о предварительном поведении Кресси в школе, об опасности нового усложнения такого же рода, о необходимости держать ее на положении ученицы и о желательности ее перевода с этою целью в высшее учебное заведение, где была бы зрелая наставница одного с нею пола.

— Вот, что я желал сказать сегодня м-с Мак-Кинстри, но она отослала меня к вам.

— Так, так, — сказал Мак-Кинстри, одобрительно кивая головой. — Она добрейшая женщина в околодке, и во всех делах такого рода, — он слегка помахал раненой рукой в воздухе, — лучше ее не найти. Она дочь Блера Роулинса и вместе с братом Клеем одна лишь уцелела после двадцатилетней борьбы с Мак-Инти в западном Кентукки. Но она не понимает девушек, как мы с вами. Хотя и я не совсем понимаю, потому что недостаточно спокоен. Старуха сказала вам правду, говоря, что она была не при чем с помолвкой Кресси. Это верно! Да, по правде сказать, и мы тут не при чем с Сетом Девисом и Кресси.

Он помолчал и, подняв на секунду тяжелые веки и задумчиво глянув на учителя, прибавил:

— Коли хотите знать правду, то, говоря между нами, знаете, единственное лицо, ответственное за эту помолвку и за то, что она разошлась — это вы!

— Я! — проговорил учитель в неописанном удивлении.

— Вы! — повторил Мак-Кинстри спокойно, кладя обратно руку, которую было учитель пытался высвободить из своей. — Я не говорю, что вы это сознавали или хотели этого. Но это так вышло. Если вы хотите выслушать меня, то я вам объясню, как это вышло. Мне ничего проводить вас немного, потому что, если мы пойдем на мызу, то собаки увидят меня, поднимут лай, вызовут старуху, и прощай наша задушевная беседа. И я теперь стал немного спокойнее.

Он медленно двигался по тропинке, продолжая конфиденциально опираться на руку Форда, хотя, благодаря своим обширным размерам, и покровительственному виду, казалось, как будто он поддерживает его раненой рукой.

— Когда вы только что приехали в Инджиан-Спринг, — начал он, — Сет и Кресси ходили в школу, как всякие другие мальчик с девочкой, и ничего больше. Они знали друг друга с детства — Девисы были нам соседями в Кентукки и вместе с нами переселились в Сен-Джо. Сет, может быть, со временем и привязался бы к Кресси, как и Кресси к нему и между нашими семьями ничего такого не происходило, что бы помешало им жениться, когда б они того захотели. Но никаких слов об этом не говорено и никакой помолвки не было.

— Как же так, — перебил поспешно Форд, — мой предшественник, м-р Мартин, ясно высказал мне, что помолвка была и с вашего позволения.

— Это только потому, что вы обратили на это внимание в первый же день, как пришли в школу с Мартином. «Папа, — сказала мне Кресси, — новый учитель очень строг, и он заметил нас с Сетом, а потому вам лучше сказать, что мы помолвлены». — «Но разве вы помолвлены?» — спросил я. «Да ведь придет к тому, — сказала Кресси, — а если этот учитель приехал сюда с северными идеями об обществе, то лучше дать ему понять, что Инджиан-Спринг не совсем медвежий угол на счет всяких там приличий». Так я и согласился, и Мартин сказал вам, что все в порядке: Кресси и Сет — жених с невестой, и вам нечего о них беспокоиться. А вы целую историю подняли из-за этого и объявили, что школа не подобающее совсем место для обрученных.

Учитель не без смущения взглянул в лицо отцу Кресси. Оно было неподвижно и невозмутимо.

— Я не скажу вам, что теперь все это улажено. Беда моя, м-р Форд, в том, что я не спокоен, а вы спокойны, и вот чем вы меня берете. Потому что когда я услышал, что вы сказали, то сел на мустанга и поскакал в школу с тем, чтобы дать вам пять минут времени на то, чтобы очистить Инджиан-Спринг от своего присутствия. Не знаю, помните ли вы этот день. Я рассчитал так свое время, чтобы перехватить вас по дороге из школы, но приехал слишком рано. Я слез с лошади, привязал ее к кустам, подкрался к окну и заглянул в школу. В ней было очень тихо и спокойно. Белки играли на крыше, птицы щебетали и пчелы жужжали кругом, и никто не обращал на меня внимания. Вы ходили между маленькими девочками и мальчиками, поднимали за подбородок их головки и говорили с ними так мягко и спокойно, точно вы сами ребенок и их товарищ. И все они казались довольными и спокойными. И вот — не знаю, помните ли вы это — вы подошли к окну, заложив руки за спину, и глядели так спокойно и мирно и так задумчиво, точно вы были за сто миль и от школы, и от самого себя. И вот я подумал, что дал бы не знаю что, чтобы старуха увидела вас таким. И подумал я, м-р Форд, что тут мне не место; да подумал также — немножко это грубо с моей стороны — что пожалуй не место тут и моей Кресси! И вот я отъехал, не потревожив ни вас, ни птиц, ни белок. Когда я заговорил об этом вечером с Кресси, она сказала, что так всегда бывает, и что вы всегда обращались с ней, как и со всеми другими. Поэтому она согласилась поехать в Сакраменто и закупить там кое-какие вещи с тем, чтобы через месяц обвенчаться с Сетом. Постойте, м-р Форд, дайте мне договорить, — продолжал он, так как молодой человек сделал движение, как будто собирался что-то заметить.

— Ну вот я согласился; но когда она пожила в Сакраменто и накупила себе нарядов, она написала мне, что обдумала все дело, и что, по ее мнению, они с Сетом слишком молоды, чтобы жениться, и что помолвка должна расстроиться. И я расстроил.

— Но каким образом? — спросил удивленный учитель.

— Вообще говоря, с помощью ружья, — отвечал Мак-Кинстри с медлительною важностью, показывая на ружье, которое нес на плече, потому что я не спокоен. — Я заявил отцу Сета, что если я когда-нибудь опять застану Сета с Кресси вдвоем, то убью его. Это произвело некоторую холодность между семьями и придало храбрости подлецам Гаррисонам. Но даже закон, полагаю, признает права отца. Кресси же говорит теперь, когда с Сетом все покончено, что она не видит причины, почему ей не ходить в школу и не окончить свое образование. И я нашел, что она права. И мы оба решили, что так как она оставила школу, чтобы купить эти платья, то справедливо будет, если школа этим воспользуется — пусть в этих платьях туда и ходит.

Дело оказывалось безнадежнее, чем прежде. Учитель знал, что человек, шедший с ним рядом, не будет вторично так покладлив. Но, быть может, именно сознание опасности заставило его еще серьезнее взглянуть на свои обязанности, а гордость возмущалась возможностью угрозы, скрытой под этими признаниями Мак-Кинстри. По крайней мере учитель нашел нужным сказать:

— Но вполне ли вы уверены, что не пожалеете о том, что не воспользовались расстроенным сватовством с тем, чтобы послать вашу дочь в какой-нибудь пансион для взрослых девиц в Сакраменто или в Сан-Франциско? Вы не думаете, что она может соскучиться в обществе маленьких детей, тем более, что она уже знакома с волнениями девушки, у которой уже был… — он хотел сказать «возлюбленный», но сдержался и прибавил: — которая уже узнала прелесть девической свободы.

— М-р Форд, — отвечал Мак-Кинстри с тупым и самодовольным непониманием человека одностороннего, — когда я сейчас сказал, что, заглянув в вашу спокойную, мирную школу, я нашел, что в ней не место Кресси, то не потому, чтобы ей не следовало там быть по-моему. Дело в том, что чего она никогда не находила дома у старухи и у меня, когда была маленькой девочкой, того она не нашла бы и в пансионе для взрослых девиц, а именно: детскую обстановку. Невинная наивность детства, должно быть, соскочила как-нибудь с нашего эмигрантского фургона, когда мы путешествовали по прериям, или же мы ее оставили в Сен-Джо. Кресси стала взрослой девушкой, годной в замужество, прежде чем вышла из детства. За ней увивались молодцы, когда она еще играла с ними, как играют девочки с мальчиками. Я не скрою от вас, что дочь Блера Роулинса и не могла лучше воспитать своей дочери, хотя она была драгоценной подругой для меня. Поэтому, если вам все равно, м-р Форд, то мы не будем говорить о пансионе для взрослых девиц; мне бы скорее хотелось, чтобы Кресси была маленькой девочкой среди маленьких детей. Я был бы гораздо спокойнее, если бы знал, что, когда меня нет дома и я воюю с Гаррисонами, она сидит в школе с детьми, с птицами и пчелками и слушает их и вас. Может быть, вокруг нашей мызы слишком много было всяких молодцов с самого ее малолетства; может быть, ей нужно узнать о человеке немножко поболее того, чему может ее научить молодец, увивающийся около нее или дерущийся за нее.

Учитель молчал. Неужели этот тупой, ограниченный партизан набрел на истину, которая никогда не представлялась его собственному просвещенному уму? Неужели этот себялюбивый дикарь, этот порубежный рубака с обагренными — в буквальном смысле слова — кровью руками, лучше его понял каким-то темным инстинктом, что для его дочери необходимы женственность и мягкость? На минуту он был сражен. Но затем вспомнил о недавнем заигрываньи Кресси с Джо Мастерсом и о том, что она скрыла от матери их встречу. Неужели она обманула также и отца? Или уж не морочил ли его самого отец этими переходами от угроз к доброте, от силы к слабости. Он слыхал раньше об этой жесткой черте юго-западной хитрости. Как бы то ни было, искоса взглянув на дикаря с раненой рукой, опиравшегося на его руку, он постарался не дать ему заметить своего недоверия. И удовольствовался слабой уловкой слабого человечества в таких случаях — добродушным равнодушием.

— Хорошо, — сказал он, беспечно, — я постараюсь сделать, что можно. Но уверены ли вы, что одни дойдете до дома? Не проводить ли мне вас?

И так как Мак-Кинстри отрицательно махнул рукой, то прибавил вскользь, чтобы заключить беседу:

— Я буду сообщать вам об ее успехах время от времени, если желаете.

— Мне, — подчеркнул напыщенно Мак-Кинстри, — а не туда, не на мызу. Но, может быть, вы разрешите мне приезжать и заглядывать к вам в окна школы? Ах! вам это будет неприятно? — прибавил он, впервые как бы покраснев. — Ну, оставим это.

— Видите ли, это может развлекать детей, — пояснил учитель кратко, хотя не без интереса подумав о том, какой бесконечный восторг вызвало бы свирепое и надменное лицо Мак-Кинстри, появившись в окне, в младенческой груди Джонни Фильджи.

— Ну, все равно! — отвечал медленно Мак-Кинстри. — Вы, вероятно, не согласитесь пойти в гостиницу и выпить чего-нибудь, лимонаду или грога?

— Я ни за что не решусь удерживать вас еще лишнюю минуту вдали от м-с Мак-Кинстри, — сказал учитель, поглядывая на раненую руку своего спутника. — Тем не менее, очень вам благодарен. Прощайте!

Они пожали друг другу руки, и Мак-Кинстри переместил ружье под мышку, чтобы подать левую, здоровую руку. Учитель следил за тем, как он медленно направился к мызе. После того, сознавая не то с смущением, не то с удовольствием, что он сделал шаг, последствия которого могут быть еще важнее, чем представляются ему в настоящую минуту, направился в противуположную сторону к школьному дому. Он был, так озабочен, что только подойдя к школе вспомнил про дядю Бена. Припомнив рассказ Мак-Кинстри, он осторожно подкрался к открытому окну с намерением заглянуть в него. Но школьный дом не только не представлял собой того мира и покоя, какие тронули дикое сердце Мак-Кинстри, но весь звучал юношескими негодующими возгласами: голос Руперта Фильджи так и гремел в удивленных ушах учителя.

— Пожалуйста бросьте свои кривлянья; меня вы не проведете своим Мичелем, да Добеллем, слышите! Много вы о них знаете, как же? Поглядите на эту тетрадь. Если бы Джонни написал так, то я бы выдрал его за уши. Ну, конечно, перо виновато, а не ваши деревянные пальцы. Может быть, вам требуются золотые перья, скажите пожалуйста! Знаете, что я вам скажу! Возьму я да и брошу с вами возиться. Ну вот опять клякса! Слушайте, вам не перо в руке держать, а швабру, вот что!

Учитель подошел к окну и незамеченный стал наблюдать за тем, что происходило в школе.

В силу каких-то собственных, педагогических соображений, красавец Фильджи заставил дядю Бена сесть на пол перед одним из самых маленьких пюпитров, вероятно, своего брата, в позе, которая несомненно давала большой простор локтям человека, не привыкшего обращаться с пером и бумагой, а потому производящего много лишних и безобразных движений, между тем как юный наставник с возвышенного положения, какое дозволяла ему униженная позиция великана-ученика, наклонялся над ним точно лукавая, грациозная, шаловливая девушка.

Но всего удивительнее для м-ра Форда было то, что дядя Бен не только не негодовал на свое униженное положение и на брань, какою осыпал его юный наставник, а напротив того принимал и то и другое, мало того, что с своим обычным неизменным добродушием, но еще и с явным восхищением.

— Не спеши, Руп, не спеши, — говорил он весело. — Ты и сам был когда-то мальчишкой. Само собой разумеется, что я возьму на себя все убытки по части испорченного материала. В следующий раз я принесу свои собственные перья.

— Сделайте милость. Из школы Добелля, — вероятно, намекнул злой насмешник Руперт. — В той школе, должно быть, перья были из гуттаперчи?

— Нужды нет, какие бы они там ни были, — отвечал добродушно дядя Бен. — Взгляни-ка на это С. Ведь недурно. Что скажешь?

Он взял перо в зубы, медленно приподнялся на ноги и, приставив одну руку к глазам, с восхищением глядел с высоты шести футов роста на свою работу. Руперт, заложив руки в карманы и повернувшись спиной к окну, насмешливо следил за этой инспекцией.

— Что это за раздавленный червяк на конце страницы? — спросил он.

— Как ты думаешь, что это такое? — восторженно спросил дядя Бен.

— Похоже на змеиный корень, когда его выкопаешь из земли и к нему пристанет грязь, — критически ответил Руперт.

— Это мое имя.

Оба стояли и глядели, свернув головы несколько набок.

— Это не так худо сделано, как все остальное. Может быть, скажем, это и ваше имя. То есть, он ни на что другое не похоже, — прибавил Руперт, вдруг сообразив, что полезно, быть может, иногда и поощрить ученика. — Вы со временем научитесь. Но зачем вы все это делаете? — вдруг спросил он.

— Что делаю?

— Да ходите в школу, когда вас никто не посылает, и вам нет никакой нужды учиться…

Краска разлилась по лицу дядя Бена до самых ушей.

— Что дашь, если я скажу тебе это, Руп? Представь, что я со временем разбогатею и захочу бывать в обществе. Представь, что я хочу быть не хуже других, когда будет на моей улице праздник. И захочу читать стихи, и романсы, и все такое.

Выражение бесконечного и невыразимого презрения сказалось во взгляде Руперта.

— В самом деле, — проговорил он медленно и решительно. — Хотите, я скажу вам, почему вы сюда приходите и что заставляет вас это делать?

— Что?

— Какая-нибудь… девчонка!

Дядя Бен разразился громким хохотом, от которого задрожала крыша, и до тех пор переминался с ноги на ногу, пока пол не заходил ходуном.

Но в этот момент учитель появился на крыльце и вошел тихо, хотя не совсем кстати.

IV.

Возвращение мисс Кресси Мак-Кинстри в Инджиан-Спринг и возобновление ее прерванных занятий было таким событием, влияние которого не ограничилось одной школой. Даже порванное сватовство отступило на задний план в общем внимании перед фактом ее появления в роли ученицы. Некоторые недоброжелательные особы ее пола, естественно защищенные от дальнобойного ружья м-ра Мак-Кинстри, утверждали, что ее не приняли в пансион в Сакраменто, но большинство отнеслось к ее возвращению с местной гордостью и усмотрело в этом практический комплимент делу преподавания, как оно было поставлено в Инджиан-Спринге.

Местная газета «Star» с широковещательным красноречием, трогательно шедшим в разрез с ее малым об емом и плохим качеством шрифта и бумаги, толковала о возможности «развития будущей академии в Инджиан-Спринге, под сенью которой в настоящую минуту набираются ума-разума будущие мудрецы и государственные люди». Учитель, прочитав это, почувствовал себя неловко. В продолжение нескольких дней, тропинка между мызой Мак-Кинстри и школьным домом служила любимым местом гулянья для толпы молодых людей, для которых освобожденная Кресси, над которой не тяготел больше опасный надзор Девис-Мак-Кинстри, была предметом восхищения. Но сама юная девица, которая, несмотря на досаду учителя, почитала, очевидно, своей священнейшей обязанностью наряжаться поочередно во все свои новые платья, не решалась, однако, приводить за собой обожателей в школьные пределы.

Учитель с удивлением заметил, что Инджиан-Спринг нисколько не тревожился на счет его собственного привилегированного положения относительно сельской очаровательницы; молодые люди, ясно, нисколько не ревновали к нему; никакая матрона не находила неприличным, чтобы молодую девушку возраста Кресси и с ее историей доверяли наставлениям молодого человека, немногим ее старше.

Несмотря на отношение, в какое угодно было м-ру Форду стать к ней, такой молчаливый комплимент его предполагаемому монашескому взгляду вызывал в нем почти такую же неловкость, как и нелепые похвалы «Star». Он был вынужден припомнить кое-какие неблагоразумные пассажи из своей жизни, чтобы примириться с навязываемым ему аскетизмом.

В силу обещания, данного м-ру Мак-Кинстри, он достал несколько элементарных учебников, пригодных для нового положения, занятого Кресси в школе, чтобы не нарушался ни порядок занятий, ни дисциплина в классе. В несколько недель ему удалось настолько перевоспитать ее, что он сделал ее «старшей» над младшими девочками, так что ей приходилось теперь делить некоторые обязанности с Рупертом Фильджи, который обращался с вероломным и «глупым» женским полом грубее, чем это требовалось, и с излишней придирчивостью.

Кресси приняла это звание, как вообще принимала свои новые занятия, с ленивым добродушием и по временам с таким безусловным неведением их отвлеченных или нравственных целей, что у учителя руки опускались.

— Зачем все это? — спрашивала она, поднимая внезапно глаза на учителя.

М-р Форд, которого смущал этот взгляд, почти всегда клонившийся к бесцеремонному разглядыванию его лица во всей его подробности, давал ей какой-нибудь суровый практический ответ. Однако, если предмет отвечал ее собственным тайным наклонностям, то она быстро усвоивала его себе.

Мимолетный вкус к ботанике был пробужден одним довольно пустым обстоятельством. Учитель, считая это занятие безвредным и приличным для девицы, заговорил о нем в один прекрасный день и получил обычный вопрос.

— Но представьте себе, — продолжал он бесхитростно, — что кто-нибудь пришлет вам цветов анонимным образом.