(съ англійскаго)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Drop, Drop slow tears!

And bathe those beauteous feet,

Which brought from heaven

The news and Prince of peace

Cease not, wet eyes,

For mercy to entreat:

To cry for vengeance

Sin doth never cease In your deep floods

Drown all my faults and fears,

Nor let His eye

See sin, but through my tears. (*)

Phineas Fletcher.

(*) Лейтесь, лейтесь тихія слезы, омывайте святыя ноги, принесшія къ намъ съ неба царя мира и слово любви. Не просыхайте влажныя очи въ молитвѣ о милосердіи, въ оплакиваньи грѣха, заслужившаго кару вѣчную. Пусть въ волнахъ вашихъ слезъ потопятся всѣ мои проступки и тревоги, пусть глазъ Его видитъ мой грѣхъ, но видитъ его сквозь мои слезы.

ГЛАВА I

Въ одномъ изъ восточныхъ графствъ находится провинціальный городокъ, пользовавшійся большимъ расположеніемъ государей изъ дома Тюдоровъ, и благодаря ихъ милостямъ и покровительству, достигшій до степени значенія, удивляющей современнаго путешественника.

Сто лѣтъ тому назадъ этотъ городокъ имѣлъ живописно-величавый видъ. Старинные дома, временныя резиденціи тѣхъ фамилій графствъ, которыя довольствовались развлеченіями провинціальнаго города, загромазживали улицы, придавая имъ тотъ неправильный, но благородный видъ, который мы еще донынѣ видимъ въ бельгійскихъ городахъ. Дома по обѣимъ сторонамъ улицы имѣли затѣйливый видъ отъ узорчатыхъ навѣсовъ и отъ рядовъ трубъ, выдѣлявшихся на голубомъ фонѣ неба; пониже также бросались въ глаза разнообразные выступы въ видѣ балконовъ и навѣсовъ. Весело было глядѣть на безконечное разнообразіе оконъ задолго до налога Питовыхъ временъ. Всѣ эти выступы и балконы вредили нижней части улицъ, которыя были темны и плохо вымощены широкимъ, круглымъ и неровнымъ камнемъ, безъ тротуаровъ; онѣ не освѣщались фонарями во время долгихъ зимнихъ ночей и не предоставляли никакихъ, удобствъ для людей средняго сословія, у которыхъ не было ни экипажей, ни слугъ, чтобы приносить ихъ въ носилкахъ къ самому крыльцу ихъ знакомыхъ. Ремесленники и торговцы со своими жонами и весь подобный людъ долженъ былъ ходить по городу пѣшкомъ, подвергаясь значительной опасности какъ ночью, такъ и днемъ. Широкіе, тяжелые экипажи принимали ихъ къ самымъ стѣнамъ домовъ въ узкихъ улицахъ. Непривѣтливые дома выдвигали свои подъѣзды почти до середины улицы, подвергая пѣшеходовъ на каждыхъ тридцати шагахъ новой опасности. Единственный свѣтъ давали по ночамъ масляные фонари, мерцавшіе надъ подъѣздами самыхъ аристократическихъ домовъ, давая ровно настолько свѣта, чтобы показать прохожихъ, прежде чѣмъ они снова исчезнутъ въ темнотѣ, гдѣ нерѣдко случалось, ихъ караулили воры.

Преданія объ этихъ прошлыхъ временахъ, даже до малѣйшихъ общественныхъ особенностей, даютъ намъ возможность яснѣе уразумѣть обстоятельства, подъ которыми сложился національный характеръ. Вседневная жизнь, среди которой народъ родился, которою онъ былъ поглощонъ прежде нежели сталъ въ нее пристальнѣе всматриваться, образуетъ цѣпи, которыя развѣ одинъ изъ тысячи имѣетъ довольно нравственной силы разорвать, когда наступаетъ пора, когда возникаетъ внутренняя потребность независимой, личной дѣятельности, осиливающая всѣ внѣшнія условія. Теперь всѣмъ намъ хорошо извѣстно каково рода цѣпи домашнихъ обычаевъ служили естественными помочами нашимъ предкамъ, прежде нежели они выучились ходить сами.

Нынѣ живописность этихъ старинныхъ улицъ совсѣмъ исчезла. Знаменитѣйшія фамиліи того округа: Астлей, Дометены, Уавергемы, стали какъ водится ѣздить на зиму въ Лондонъ и продали свои дома въ провинціальномъ городѣ лѣтъ пятьдесятъ тому назадъ или болѣе. А если городъ этотъ утратилъ прелесть для Астлеевъ, для Донстеновъ и для Уавергемовъ, то какже стали бы ѣздить туда Домвили, Бекстоны и Уильдсы, въ свои второстепенные дома, при возраставшей ктому же дороговизнѣ? Такимъ образомъ старинные дома простояли нѣкоторое время пустые, потомъ спекуляторы рискнули купить ихъ и обратить пустынные покои въ нѣсколько мелкихъ квартиръ для ремесленниковъ и даже (наклоните ухо, чтобы насъ не услышала тѣнь Мармадюка, перваго барона Уавергемъ) даже въ лавки!

Но все было еще сносно въ сравненіи съ другимъ нововведеніемъ, унизившимъ эти гордые хоромы. Лавочники нашли, что когда-то аристократическая улица слишкомъ темна и не выказываетъ въ выгодномъ свѣтѣ ихъ товаровъ; зубному врачу не видно было вырывать зубы, юристъ былъ вынужденъ требовать свѣчей цѣлымъ часомъ ранѣе, нежели онъ привыкъ дѣлать это живя въ плебейской улицѣ. Однимъ словомъ съ общаго согласія весь фасадъ по одну сторону улицы былъ сломанъ и перестроенъ въ плоскомъ, вульгарномъ и фидельномъ стилѣ Георга III. Корпусъ домовъ былъ слишкомъ проченъ, чтобы подвергнуться передѣлкамъ и потому посѣтителя неожиданно поражало, когда пройдя сквозь пошлаго вида лавку, онъ видѣлъ себя вдругъ у подножія большой дубовой лѣстницы съ рѣзьбою, освѣщонной окномъ съ цвѣтными стеклами, испещренными геральдическими узорами.

Надъ одною изъ такихъ лѣстницъ, за однимъ изъ такихъ оконъ, по которому лунный свѣтъ расписывалъ блестящіе узоры, Руфь Гильтонъ проводила безсонную ночь въ январѣ мѣсяцѣ, нѣсколько лѣтъ тому назадъ. Я говорю ночь, но вѣрнѣе то было уже утро. На старинныхъ часахъ сен-Севіура уже пробило два часа утра, а между тѣмъ болѣе дюжины дѣвушекъ сидѣли еще въ комнатѣ, куда входила въ эту минуту Руфь, и торопливо шили будто на цѣлую жизнь, не смѣя ни зѣвнуть, ни выказать иного какого либо признака усталости. Онѣ только слегка вздохнули, когда Руфь, посланная узнать который часъ, исполнила свое порученіе; онѣ очень хорошо знали, что какъ бы ни было поздно, а на слѣдующій день работа должна начаться въ восемь часовъ утра, хотя молодые члены ихъ были очень утомлены.

Мистриссъ Мезонъ трудилась не менѣе всякой изъ нихъ, но она была старше и сильнѣе ихъ, а главное -- барышь былъ весь въ пользу ея. Но наконецъ и она замѣтила, что пора дать отдыхъ.

-- Дѣвицы! сказала она: -- теперь вы можете отдохнуть съ полчаса. Миссъ Соттонъ, позвоните, Марта принесетъ вамъ хлѣба, сыра и пива. Вы потрудитесь ѣсть стоя, подалѣе отъ работы и къ моему возвращенію чтобы были уже вымыты руки и готовы къ работѣ. Полчаса! повторила она выразительно и вышла изъ комнаты.

Любопытно было наблюдать какъ молодыя дѣвушки немедленно воспользовались уходомъ мистриссъ Мезонъ. Одна изъ нихъ, полная, тяжеловатая дѣвица положила голову на сложенныя руки и въ минуту заснула. Она отказалась отъ своей доли въ скромномъ ужинѣ, но съ испугомъ вскочила, едва послышались шаги мистриссъ Мезонъ, хотя они раздавались еще далеко по лѣстницѣ. Двѣ или три другихъ тѣснились къ узкому камину, вдѣланному съ величайшею экономіею мѣста и безъ всякихъ претензій на изящество, въ тонкую, простую перегородку, которою настоящій владѣлецъ дома отдѣлилъ эту часть большой, старинной залы. Нѣкоторыя ужинали хлѣбомъ и сыромъ, жуя точно также медленно и ровно и почти съ тѣмъ же тупымъ выраженіемъ лица, какое вы видите у коровъ на первомъ попавшемся лугу.

Иныя приподнимали любуясь нарядное бальное платье, тогда какъ другія изучали Эфектъ его артистическимъ порядкомъ, отступивъ на нѣсколько шаговъ. Кто потягивался, расправляя усталые члены, кто зѣвалъ, кашлялъ, сморкался, удовлетворяя потребностямъ, столь долго сдерживаемымъ присутствіемъ мистриссъ Мезонъ. Одна Руфь Гильтонъ, влѣзши на широкое, старинное окно, жалась къ стеклу, какъ птица жмется къ рѣшоткѣ своей клѣтки. Она отодвинула ставень и всматривалась въ тихую, лунную ночь. Ночь была вдвойнѣ свѣтла, почти какъ день, потомучто на всемъ лежалъ густой слой снѣга, падавшаго съ самаго вечера. Окно выходило на пустынный дворъ; мелкія стекла, стариннаго, страннаго вида, были замѣнены другими, дававшими болѣе свѣта. Разросшаяся неподалеку лиственица тихо покачивала пушистыми вѣтвями подъ едва замѣтнымъ ночнымъ вѣтеркомъ. Бѣдное, старое дерево! Было время, что оно стояло среди красиваго луга, среди мягкой травы, нѣжно обвивавшей его стволъ, но теперь лугъ былъ раздѣленъ на грязные, задніе дворы, а лиственица окружена и сжата каменными плитами. Снѣгъ густо ложился на ея вѣтви и по временамъ беззвучно падалъ на землю. Старыя конюшни также были измѣнены и образовали грязную улицу некрасивыхъ домовъ, рядомъ со старинными дворцами. И надъ всѣмъ этимъ поруганнымъ величіемъ склонялся въ неизмѣнной красотѣ пурпуровый горизонтъ неба!

Руфь прижала горячее лицо къ холодному стеклу и всматривалась утомленными глазами въ ночное, зимнее небо. Ей сильно хотѣлось набросить на голову платокъ и выбѣжать на дворъ полюбоваться луннымъ свѣтомъ. Было время, когда за желаніемъ тотчасъ же послѣдовало бы исполненіе, но теперь глаза Руфи наполнялись слезами и она неподвижно стояла, мечтая о минувшихъ дняхъ. Кто-то дотронулся до ея плеча въ то время, какъ мысли ея унеслась далеко, и она припоминала ночи прошлаго января, которыя хотя и походили на эти, но были далеко не тѣ.

-- Руфь, милая! шепнула ей дѣвушка, невольно отличавшаяся передъ этимъ сильнѣйшимъ припадкомъ кашля: -- приди, поужинай. Ты еще не знаешь какъ это подкрѣпляетъ на ночь.

-- Меня подкрѣпило бы гораздо болѣе, еслибы я могла побѣгать, подышать свѣжимъ воздухомъ! отвѣтила Руфь.

-- Только не въ такую погоду! возразила та, содрогаясь при одной мысли.

-- А почему же не въ такую, Дженни? спросила Руфь: -- о, я часто пробѣгала дома въ эту пору всю дорогу до мельницы для того, чтобы взглянуть на льдинки вокругъ большого мельничнаго колеса, а выбѣжишь изъ дома, и уже совсѣмъ не хочется возвращаться, даже къ матери, даже къ ней... прибавила она тихимъ, задумчивымъ голосомъ, звучавшимъ невыразимою грустью: -- почему не въ такую, Дженни? повторила она, оживляясь, во со слезами на глазахъ: -- сознайся, что ты никогда не видала эти мрачные, противные, развалившіеся дома вполовину, такими, какъ бы это сказать! такими красивыми какъ вотъ теперь, подъ этимъ чистымъ, нѣжнымъ покровомъ. А если даже они такъ скрасились, подумай, каковы же должны быть деревья, трава, плющь, въ такую ночь какъ вотъ эта!

Трудно было убѣдить Дженни любоваться зимнею ночью, въ которой она видѣла только холодное, печальное время; кашель начиналъ сильнѣе безпокоить ее и боль въ боку становилась невыносимѣе. Но она обвила рукою шею Руфи и стояла подлѣ нея, радуясь, что сиротка-ученица, еще не привыкшая къ трудной жизни швейной мастерской, находитъ себѣ удовольствіе хоть въ такомъ обыкновенномъ обстоятельствѣ, какъ морозная ночь.

Онѣ оставались такимъ образомъ, каждая погружонная въ свои собственныя мысли, пока не послышались шаги мистриссъ Мезонъ. Тогда онѣ вернулись на свое мѣсто, хотя не ѣвши, но освѣженныя.

Мѣсто Руфи было самымъ холоднымъ и темнымъ въ комнатѣ, хотя она считала его лучшимъ; она инстинктивно выбрала его, потому-что на противоположной стѣнѣ были остатки украшеній старинной залы, которая, судя по этимъ увядшимъ слѣдамъ, должна была быть великолѣпна. Стѣна была раздѣлена на свѣтло-зеленые панели, съ бѣлыми и золотыми узорами, и по этимъ панелямъ были нарисованы, т. е. небрежно набросаны геніальною рукою мастера восхитительнѣйшія гирлянды цвѣтовъ, неописанно роскошныя и до-того натуральныя, что вы какъ-будто чувствовали запахъ и слышали дуновеніе южнаго вѣтерка, колеблющаго эти алыя розы, эти вѣтви пурпуровой и бѣлой сирени, эти золотистыя, пушистыя гирлянды. Кромѣ всего этого тутъ были стройныя, бѣлыя лиліи, посвященныя богоматери, садовая мальва, акониты, анютины глазки, бѣлая буквица; каждый цвѣтокъ, что пышно украшаетъ старинные загородные сады, былъ нарисованъ тутъ среди своей граціозной зелени, но не въ томъ безпорядкѣ, въ какомъ я ихъ переименовываю. Внизу въ видѣ карниза тянулась гирлянда остролистника, а по его жосткимъ листьямъ были набросаны легкою драпировкою англійскій плющь, омела и зимній аконитъ. По обѣимъ сторонамъ спускались гирлянды весеннихъ и осеннихъ цвѣтовъ и все это увѣнчивалось великолѣпными лѣтними розами и яркими іюньскими и іюльскими цвѣтами.

Конечно Моннуайе или кто бы то ни былъ умершій творецъ всего этого, счелъ бы себя вполнѣ награжденнымъ, узнавъ какое удовольствіе доставляетъ его произведеніе, даже въ его настоящемъ упадкѣ, грустному сердцу молодой дѣвушки, вызывая, въ немъ образы другихъ такихъ же цвѣтовъ, когда-то расцвѣтавшихъ и увядавшихъ у нея дома.

Мистриссъ Мезонъ особенно желала, чтобы мастерицы ея поработали эту ночь, потомучто на слѣдующій вечеръ былъ назначенъ ежегодный, охотничій балъ. Это было единственнымъ удовольствіемъ города съ тѣхъ поръ, какъ прекратились провинціальные съѣзды. Многіе наряды она обѣщала "непремѣнно" доставить по домамъ на слѣдующее утро. Она не выпустила изъ рукъ ни одного заказа, боясь, чтобы онъ не достался ея соперницѣ, недавно поселившейся въ той же самой улицѣ.

Она рѣшилась подстрекнуть падающій духъ своихъ мастерицъ и слегка кашлянувъ, чтобы привлечь вниманіе, начала такимъ образомъ.

-- Объявляю вамъ, дѣвицы, что меня просили, чтобы нѣкоторыя изъ моихъ мастерицъ находились ныньче въ прихожей залы собранія съ запасомъ башмачныхъ лентъ, булавокъ и другихъ мелочей на случай какого-нибудь поврежденія въ дамскихъ нарядахъ. Я пошлю четверыхъ, самыхъ прилежныхъ.

Послѣднія слова были произнесены съ особеннымъ удареніемъ, но не произвели большого эфекта; дѣвушки были слишкомъ утомлены, чтобы помышлять о суетѣ и тщеславіи или о какихъ бы то ни было удовольствіяхъ въ мірѣ, кромѣ своихъ постелей.

Мистриссъ Мезонъ была весьма достойная женщина, но подобно другимъ достойнымъ женщинамъ имѣла свои слабости. Одною изъ нихъ (весьма естественною при ея ремеслѣ) было слишкомъ большое пристрастіе къ внѣшности. Вслѣдствіе этого она уже давно избрала мысленно четырехъ дѣвушекъ, наиболѣе способныхъ поддержать честь ея "заведенія" и втайнѣ приняла свое рѣшеніе, но обѣщать награду самой прилежной было все же очень ловко. Впрочемъ мистриссъ Мезонъ вовсе не подозрѣвала несправедливости такого поступка: она, съ свойственнымъ людямъ софизмомъ, умѣла увѣрить себя, что все то справедливо, чего ей хочется.

Наконецъ признаки утомленія стали слишкомъ явны. Мастерицамъ было разрѣшено лечь спать, но даже это желанное позволеніе было вяло приведено въ дѣло. Онѣ медленно сложили работу, лѣниво двигались по комнатѣ, пока наконецъ все было прибрано и онѣ столпились на широкой, темной лѣстницѣ.

-- О, какъ я протяну здѣсь пять лѣтъ! Эти страшныя ночи въ запертой комнатѣ, въ этой душной тишинѣ, гдѣ только и слышно какъ нитка взадъ да впередъ продергивается! проговорила Руфь вздыхая, и не раздѣваясь бросилась на постель.

-- Но вѣдь не всегда, Руфь, такъ бываетъ какъ сегодня. Иногда мы ложимся спать въ десять часовъ, а къ духотѣ ты понемножку совсѣмъ привыкнешь. Это ты сегодня такъ истомилась, что слышала какъ иголка шуршитъ. Я такъ вотъ никогда этого не слышу. Дай я тебя раздѣну! прибавила Дженни.

-- Стоитъ ли раздѣваться? Черезъ три часа мы должны быть уже и за работою.

-- А въ эти три часа ты можешь отлично соснуть, если раздѣнешься и хорошенько ляжешь въ постель. Дай я раздѣну, милая.

Совѣтъ Дженни былъ исполненъ, но прежде нежели лечь, Руфь сказала:

-- О, какъ бы я желала быть кроткою и терпѣливою; я думаю, я никогда этому не выучусь.

-- Выучишься, я увѣрена. Многія изъ новыхъ дѣвушекъ бываютъ вначалѣ нетерпѣливы, но потомъ это проходитъ и спустя немного онѣ становятся ко всему равнодушны. Бѣдное дитя! она уже заснула! прибавила про себя Дженни.

Сама она не могла ни заснуть, ни успокоиться. Боль въ боку была сильнѣе обыкновеннаго. Она уже подумывала написать объ этомъ домой, но вспомнивъ какой налогъ отецъ ея силился выплачивать и какая семья, моложе ея, была еще у него на рукахъ, она рѣшилась терпѣть, утѣшая себя, что всѣ ея боли и кашель пройдутъ, какъ только наступитъ потеплѣе погода. Она положила беречь свое здоровье.

Но чтоже дѣлалось съ Руфью? Та стонала во снѣ, точно будто у нея сердце надрывалось Такой тревожный сонъ не могъ быть успокоеніемъ; Дженни рѣшилась разбудить ее,

-- Руфь, Руфь!

-- О, Дженни! сказала Руфь, поднимаясь съ постели и откидывая массы волосъ отъ горѣвшаго лба: -- мнѣ казалось, будто у постели стоитъ маменька, что она по обыкновенію пришла посмотрѣть заснула ли я и хорошо ли мнѣ, а когда я хотѣла ухватиться за нее, она пропала и оставила меня одну. И не знаю куда она скрылась, такъ странно!

-- Вѣдь это былъ сонъ; ты говорила о ней со мною, а отъ поздняго сидѣнья у тебя сдѣлался жаръ. Сосни опять. Я спать не буду и разбужу тебя когда на тебя найдетъ тревожный сонъ.

-- Но какъ ты-то утомлена! милая моя, милая!-- Вздыхая при этомъ, Руфь уже снова засыпала.

Настало утро. Какъ ни коротокъ былъ покой, но дѣвушки встали освѣжонныя.

-- Миссъ Соттонъ, миссъ Дженнинсъ, миссъ Бусъ и миссъ Гильтонъ, будьте готовы сопровождать меня въ восемь часовъ въ собраніе.

Двѣ-три дѣвушки съ удивленіемъ переглянулись, но большинство предчувствовало выборъ, и зная по опыту непреложную власть, которою онъ былъ сдѣланъ, выслушало его съ тупымъ равнодушіемъ, которое стало свойственно этимъ существамъ съ заглохшимъ сознаніемъ жизни, вслѣдствіе ихъ неестественнаго, сидячаго образа жизни и часто на половину безсонныхъ ночей.

Но для Руфи этотъ выборъ показался необъяснимымъ: она зѣвала, лѣнилась, разсматривала красивую стѣну и переносилась мысленно домой, вполнѣ готовая принять выговоръ, который непремѣнно и послѣдовалъ бы въ иное время; но теперь, къ удивленію ея, ее отличали какъ одну изъ самыхъ прилежныхъ!

Какъ ей ни хотѣлось посмотрѣть на пышную залу собранія -- гордость графства -- послушать музыки и подивиться на ловкость танцоровъ, какъ ни ощущалась у нея потребность нѣкотораго разнообразія въ ея вялой и монотонной жизни, но она не могла радоваться преимуществу, которое, какъ она полагала, выпадало на ея долю единственно по недоразумѣнію. Она перепугала подругъ, неожиданно вскочивъ съ мѣста и подойдя къ мистрисъ Мезонъ, оканчивавшей въ это время платье, которое уже два часа тому должно было быть отослано на домъ.

-- Позвольте мистрисъ Мезонъ, вѣдь я вовсе не могу считаться одною изъ самыхъ прилежныхъ; боюсь даже: мнѣ кажется что я вовсе не прилежна. Я была такая усталая; я задумывалась; а когда я думаю, то не могу быть внимательна къ работѣ.

Она остановилась, полагая, что довольно ясно высказала свое мнѣніе. Но мистриссъ Мезонъ не поняла и не желала дальнѣйшихъ объясненій.

-- Хорошо, моя милая; постарайтесь выучиться думать и работать въ одно и тоже время, а если этого нельзя, то перестаньте думать. Вы знаете, что опекунъ вашъ ждетъ отъ васъ большихъ успѣховъ въ вашемъ занятіи; надѣюсь, что вы оправдаете его ожиданія.

Но дѣло было не въ этомъ. Руфь подождала еще съ минуту, хотя мистриссъ Мезонъ взялась за свою работу съ тѣмъ видомъ, который иной дѣвушкѣ, не "новенькой" ясно сказалъ бы, что она не желаетъ продолжать на этотъ разъ разговора.

-- Во если я не была прилежна, то не слѣдуетъ и брать меня. Миссъ Вудъ гораздо болѣе моего трудилась, да и многія другія также.

-- Несносная дѣвчонка! проворчала мистриссъ Мезонъ: я почти готова оставить ее дома за то, что она мнѣ такъ надоѣдаетъ.

Но взглянувъ на Руфь, она была какъ впервые поражена ея замѣчательною красотою. Какъ было не похвастать этими правильными линіями выразительнаго лица, этими черными бровями и глазами, каштановыми волосами и прекраснымъ станомъ? Нѣтъ, прилежна ли, лѣнива ли миссъ Гильтонъ, а она должна показаться на балѣ ныньче вечеромъ.

-- Миссъ Гильтонъ, сказала мистриссъ Мезонъ съ холоднымъ достоинствомъ: -- я не привыкла (какъ эти дѣвицы могутъ заявить вамъ) давать отчета въ моихъ рѣшеніяхъ. Что я сказала, то дѣло рѣшоное и я имѣю на то свои причины. Сядьте же на ваше мѣсто и постарайтесь быть готовы въ восьми часамъ. Ни слова болѣе! добавила она, полагая, что Руфь намѣрена возражать.

-- Дженни, тебѣ слѣдовало бы идти, а не мнѣ, сказала Руфь довольно громко, садясь подлѣ миссъ Вудъ.

-- Тсъ, Руфь. Я не пошла бы, еслибы и могла; я кашляю. Я охотнѣе уступила бы тебѣ чѣмъ другой, еслибы идти была моя очередь. Предположи, что это такъ и прими удовольствіе будто отъ меня въ подарокъ. Ты раскажешь мнѣ все что увидишь.

-- Ну хорошо, я такъ и принимаю это, а не то что какъ-будто я сама заслужила. Благодарю тебя. Ты не можешь представить какое удовольствіе это мнѣ теперь доставитъ. Минутъ пять я даже очень прилежно работала прошлую ночь, послѣ того какъ намъ было обѣщано. Вотъ какъ мнѣ хотѣлось на балъ попасть! Но долго-то я не выдержала бы. О милая! и такъ я увижу танцы, увижу внутренность этой пышной залы!

ГЛАВА II

Вечеромъ, въ условный часъ, мистриссъ Мезонъ собрала своихъ "дѣвицъ" къ себѣ на смотръ, передъ тѣмъ чтобъ показать ихъ благородному собранію; она сзывала ихъ такъ торопливо, громко, сердито, что походила на курицу, кудахтающую по своимъ цыплятамъ. Судя по строгому осмотру, можно было предположить, что роль этихъ дѣвицъ на предстоящемъ вечерѣ должна быть гораздо важнѣе роли временныхъ горничныхъ.

-- Это ваше лучшее платье, миссъ Гильтонъ? спросила не совсѣмъ довольнымъ тономъ мистриссъ Мезонъ, осматривая Руфь, на которой было ея единственное, праздничное платье, черное толковое, уже довольно поношеное.

-- Лучшее, мистриссъ Мезонъ, отвѣтила Руфь спокойно.

-- Будто? ну нечего дѣлать (Все несовсѣмъ-довольнымъ тономъ).-- Вамъ извѣстно, дѣвицы, что нарядъ есть вещь второстепенная. Главное,-- поведеніе. А все же, миссъ Гильтонъ, вы конечно напишете вашему опекуну, чтобы онъ выслалъ вамъ денегъ на другое платье. Досадно, что я ранѣе объ этомъ не подумала.

-- Не думаю, чтобы онъ выслалъ, хотя бы я и написала, тихо отвѣтила Руфь.-- Онъ сердился за то, что я шаль просила, когда наступили холода.

Мистриссъ Мезонъ слегка толкнула ее, отпуская отъ себя, и Руфь присоединясь къ другимъ дѣвицамъ, встала подлѣ друга своего, миссъ Вудъ.

-- Ничего, Руфочка, ты все же лучше всѣхъ ихъ, сказала веселая, добродушная дѣвушка, слишкомъ простодушная, чтобы быть способною къ зависти.

-- Что въ томъ, что я хороша, грустно отвѣтила Руфь: -- когда у меня нѣтъ платья понаряднѣе; это уже такое истасканое. Мнѣ самой стыдно, а мистриссъ Мезонъ, я вижу, вдвое стыднѣе. Ужь лучше бы мнѣ не ходить. Я не знала, что намъ придется думать о нашихъ собственныхъ нарядахъ, а то и желать не стала бы идти.

-- Ничего, Руфь, сказала Дженни.-- Теперь тебя осмотрѣли, а потомъ мистриссъ Мезонъ будетъ слишкомъ занята, чтобы думать о тебѣ и о твоемъ платьѣ.

-- Слышали? Руфь Гильтонъ говоритъ сама про себя, что она хороша! шепнула одна дѣвушка другой такъ громко, что Руфь услыхала.

-- Что же, когда я это знаю, отвѣтила та просто: -- когда мнѣ многіе, говорили.

Наконецъ приготовленія были кончены и общество весело отправилось морознымъ вечеромъ. Движеніе дѣйствовало такъ воодушевительно, что Руфь почти плясала дорогою и совершенно позабыла о поношеныхъ платьяхъ и о ворчливыхъ опекунахъ. Домъ собранія поразилъ ее болѣе чѣмъ она ожидала. По стѣнамъ лѣстницы были нарисованы человѣческія фигуры, казавшіяся привидѣніями въ полутемнотѣ, гдѣ съ почернѣвшей канвы глядѣли однѣ ихъ странно-неподвижныя лица.

Молодыя портнихи должны были разложить по столамъ прихожей свои матеріялы и все приготовить прежде нежели осмѣлиться заглянуть въ танцовальный залъ, гдѣ музыканты уже настраивали инструменты и двѣ-три поденщицы (странный контрастъ! въ грязныхъ, разстегнутыхъ платьяхъ) съ неумолкаемою болтовнею, раздававшеюся подъ сводами вала, доканчивали сметать пыль со стульевъ и скамеекъ.

Онѣ ушли при появленіи Руфи съ ея подругами. Послѣднія весело и свободно болтали въ передней, пока голоса ихъ не стихли въ почтительномъ шопотѣ при видѣ пышнаго величія старинной залы. Она была такъ велика, что на противоположномъ концѣ ея предметы различались какъ сквозь туманъ. Вокругъ по стѣнамъ висѣли портреты важнѣйшихъ лицъ графства, въ разнообразнѣйшихъ костюмахъ, отъ временъ Гольбейна и до настоящаго времени. Высокаго потолка не было видно, потомучто не всѣ еще лампы были зажжены, а между тѣмъ въ богато-расписанныя, готическія окна падалъ съ одной стороны лунный свѣтъ и яркими красками разсыпался по полу, будто насмѣхаясь надъ усиліями искуственнаго свѣта освѣтить хотя небольшое разстояніе.

Высоко на верху побрянчивали музыканты, несмѣло пробуя наигрывать несовсѣмъ хорошо извѣстные имъ мотивы. Переставая играть, они разговаривали и голоса ихъ замогильно звучали изъ темнаго угла, гдѣ мерцали то и дѣло переносимыя съ мѣста на мѣсто свѣчи, напоминая Руфи прихотливые зигзаги блудящихъ огней.

Но вдругъ въ комнатѣ вспыхнулъ яркій свѣтъ. На Руфь это не произвело большого впечатлѣнія, и она гораздо охотнѣе повиновалась теперь строгому приказанію мистриссъ Мезонъ всѣмъ имъ собраться въ переднюю, чѣмъ еслибы оно было дано когда въ комнатѣ былъ таинственный полумракъ. Теперь мастерицамъ было довольно дѣла, прислуживая толпою нахлынувшимъ дамамъ; голоса ихъ совершенно заглушили слабые звуки оркестра, котораго Руфи такъ хотѣлось послушать. Но если одно удовольствіе было меньше чѣмъ она ожидала, за то другое превзошло ея ожиданія.

"Съ уговоромъ", въ который вошло такое множество мелкихъ замѣчаній, что Руфь думала имъ и конца не будетъ, мистриссъ Мезонъ позволила имъ стоять у боковой двери и смотрѣть. Что это было за прекрасное зрѣлище! Скользя подъ живую, игривую музыку, то удаляясь и походя на волшебныя гирлянды цвѣтовъ, то приближаясь и становясь прелестными женщинами, убранными всею роскошью моды, танцовало избранное общество графства, мало заботясь о томъ чьи глаза слѣдили за нимъ и были имъ ослѣплены. На дворѣ было холодно, безцвѣтно, однообразно и все покрыто снѣгомъ; а тутъ въ залахъ такъ тепло, свѣтло; цвѣты напояли воздухъ ароматомъ, увѣнчивали головы, покоились на груди, какъ-будто среди лѣта. Яркія краски мелькали передъ глазами, красиво сочетаясь въ быстромъ движеніи танца. Улыбка сіяла на всѣхъ лицахъ и веселый говоръ наполнялъ гуломъ залъ, въ промежуткахъ музыки.

Руфь не старалась всматриваться въ личности, составлявшія это веселое и блестящее цѣлое; съ нея было довольно глядѣть и мечтать о сладостяхъ жизни, въ которой эта музыка, это обиліе цвѣтовъ, брильянтовъ, роскоши превыше всякаго описанія, красоты всѣхъ формъ и красокъ, было обыденною вещью. Она не нуждалась узнавать кто были эти люди, хотя многимъ изъ ея подругъ каталогъ именъ доставлялъ большое удовольствіе.

Это исчисленіе только непріятно развлекало Руфь и чтобы избѣжать слишкомъ быстраго толчка въ дѣйствительную жизнь съ миссами Смитъ и съ мистриссами Томсонъ, она вернулась на свое мѣсто въ переднюю. Тутъ она стояла, погрузясь въ думы и въ мечты. Ее рѣзко вернулъ къ дѣйствительности раздавшійся подлѣ нея голосъ. Съ одною изъ танцующихъ дамъ случилось несчастье. Легкое платье ея было подколото букетами цвѣтовъ; одинъ изъ нихъ упалъ во время танцевъ и распустившіяся складки влачились по полу. Чтобы помочь бѣдѣ, она попросила своего кавалера отвести ее въ комнату, гдѣ должны были находиться прислужницы. Тамъ никого не было, кромѣ Руфи.

-- Я вамъ мѣшаю? спросилъ джентльменъ: -- уйти мнѣ?

-- О нѣтъ, отвѣтила леди: -- нѣсколько стяжковъ все исправятъ. Ктому же я и не рѣшусь идти одна въ эту комнату.

До сихъ поръ она говорила мягко и нѣжно; но тутъ она обратилась къ Руфи:

-- Скорѣе. Не держите меня цѣлый часъ, сказала она холоднымъ и повелительнымъ тономъ.

Она была очень хороша, съ длинными, темными локонами и съ блестящими, черными глазами. Все это поразило Руфь при бѣгломъ взглядѣ, который она на нее бросила прежде чѣмъ нагнуться для своего дѣла. Она замѣтила также, что джентльменъ молодъ и изященъ.

-- О какой восхитительный галопъ! какъ мнѣ хочется танцевать! Да скоро ли конецъ? какъ вы медленно шьете! я до-смерти хочу еще прогалопировать.

Говоря это она начала съ прелестнымъ, дѣтскимъ нетерпѣніемъ постукивать ножкою въ тактъ веселой музыкѣ, разыгрываемой оркестромъ. Руфь не могла зашивать платья при этомъ постоянномъ движеніи, и подняла глаза, чтобы замѣтить ей это. Откинувъ голову, она встрѣтила взглядъ джентльмена, стоявшаго подлѣ нея. Взглядъ этотъ сіялъ такимъ удовольствіемъ, любуясь прелестями и выраженіемъ лица хорошенькой леди, что Руфь невольно заразилась тѣмъ же чувствомъ и должна была наклонить лицо, чтобы скрыть выступившую на немъ улыбку. Но джентльменъ уже успѣлъ замѣтить ее и вниманіе его устремилось на стоящую на колѣняхъ дѣвушку, одѣтую въ черное подъ горло платье, съ изящною, склоненною головкой. Эта фигура составляла поразительный контрастъ съ блестящею, болтливою, искуственною леди, сидѣвшею какъ царица на тронѣ, и высокомѣрно принимающею услуги.

-- О, мистеръ Беллингемъ, какъ мнѣ совѣстно, что я васъ такъ долго задержала! Я никакъ не думала чтобы можно было такъ долго исправлять маленькое поврежденіе. Не мудрено, что мистрисъ Мезонъ жалуется всегда, что у нея много работы, когда у нея такія кропотливыя мастерицы.

Это было сказано въ видѣ остроты, но мистеръ Беллингемъ остался серьозенъ. Онъ видѣлъ краску смущенія, покрывшую прелестную щеку, часть которой была ему видна. Онъ взялъ со стола свѣчу и сталъ свѣтить Руфи. Она не рѣшилась поднять глазъ, чтобы поблагодарить его, стыдясь, что онъ замѣтилъ передъ тѣмъ ея невольную улыбку.

-- Очень жалѣю, что такъ долго задержала васъ, леди, кротко сказала она, кончивъ свое дѣло.-- Я боялась, что снова разорвется, если я не довольно старательно исправлю.

Она встала.

-- Я лучше согласилась бы имѣть платье изодраннымъ, чѣмъ пропустить этотъ чудный галопъ! сказала молодая дѣвушка, встряхивая свой нарядъ, какъ птица встряхиваетъ перьями.-- Идемте, мистеръ Беллингемъ, добавила она, взглянувъ на своего кавалера.

Онъ удивился, что она ни однимъ словомъ не поблагодарила прислужницу. Онъ взялъ оставленную кѣмъ-то на столѣ камелію.

-- Позвольте мнѣ, миссъ Донкомбъ, предложить этотъ цвѣтокъ отъ вашего имени молодой особѣ, въ благодарность за ея ловкую услугу вамъ.

-- О, конечно! сказала та.

Руфь приняла цвѣтокъ молча, со скромнымъ и серьознымъ поклономъ. Они ушли, оставивъ ее одну. Тутъ къ ней присоединились ея подруги.

-- Что случилось съ миссъ Донкомбъ? Она была здѣсь? спросили онѣ.

-- У нея платье разорвалось и я его зашивала! спокойно отвѣтила Руфь.

-- И мистеръ Беллингемъ былъ съ нею! Говорятъ, онъ на ней женится. Былъ онъ здѣсь, Руфь?

-- Былъ, сказала Руфь и замолчала.

Мистеръ Беллингемъ весело танцовалъ цѣлый вечеръ и вволю любезничалъ съ миссъ Донкомбъ. Но при этомъ онъ часто посматривалъ на боковую дверь, гдѣ стояли швеи. Однажды онъ отличилъ между ними высокую, стройную фигуру и роскошные каштановые волосы дѣвушки въ черномъ платьѣ; глаза его устремились на камелію. Она бѣлѣла на груди и мистеръ Беллингемъ сталъ танцовать веселѣе прежняго.

Холодное, сѣрое утро брезжило на дворѣ, когда мистриссъ Мезонъ со своею свитою возвращалась домой. фонари уже догорали, но ставни и лавки были еще заперты. Неслышное днемъ эхо вторило каждому звуку.

Два-три бездомныхъ нищихъ сидѣли у крылецъ домовъ и вздрагивая отъ холода, дремали, наклонивъ голову на колѣна, или прислонясь спиною къ холодной стѣнѣ.

Руфи казалось какъ-будто она просыпалась отъ сна и снова возвращалась къ дѣйствительности. Сколько пройдетъ времени, прежде нежели ей снова удастся (если еще удастся) увидѣть собраніе, услышать оркестръ, или хотя взглянуть на это блестящее, счастливое общество, до такой степени огражденное отъ всякаго горя и заботы, что казалось оно состояло изъ особенной породы существъ. Случалось ли имъ отказывать себѣ хотя въ одной прихоти, нетолько въ потребности? Жизнь ихъ, и въ точномъ, и въ переносномъ смыслѣ, проходила по цвѣтамъ. Вотъ тутъ холодъ, суровая зима для нея и для подобныхъ ей,-- почти смертельное время года для этихъ бѣдныхъ нищихъ; а для миссъ Донкомбъ и для подобныхъ ей, веселое, счастливое время года, съ вѣчными цвѣтами, съ трескомъ непотухающаго камина, со всею роскошью и комфортомъ, скопленными вокругъ нихъ, какъ дары какой-нибудь феи. Какое имъ дѣло до значенія этого слова: "зима", столь грознаго для бѣднаго? Какое имъ дѣло до зимы? Но Руфи казалось, что мистеръ Беллингемъ какъ-будто понимаетъ чувства тѣхъ, которые такъ рѣзко отдѣлены отъ него положеніемъ и обстоятельствами. Правда впрочемъ, что онъ поспѣшилъ поднять окна своей кареты, вздрагивая отъ холода.

Руфь глядѣла на него въ то время.

Она никакъ не могла понять, почему ей была дорога ея камелія. Ей казалось, что она бережетъ ее только потому, что она очень красива. Она подробно расказала Дженни какимъ образомъ она ее получила, и во время расказа прямо и открыто глядѣла ей въ глаза, не скрывая легкой краски.

-- Не мало ли это съ его стороны? Ты не можешь себѣ представить какъ онъ деликатно это сдѣлалъ, и именно въ ту минуту, когда я чувствовала себя нѣсколько уколотою ея обращеніемъ.

-- Это очень деликатно, сказала Дженни.-- Какой чудный цвѣтокъ. Жаль что не пахнетъ.

-- Мнѣ онъ нравится именно такой; это совершенство. Что за бѣлизна! сказала Руфь, почти цѣлуя свое сокровище, поставленное ею въ воду.-- Кто этотъ мистеръ Беллингемъ?

-- Онъ сынъ той мистриссъ Беллингемъ изъ пріорства, которой мы шили сѣрую атласную шубу, сонно отвѣтила Дженни.

-- Это было до меня, сказала Руфь, но отвѣта уже не было: Дженни спала.

Много времени прошло еще прежде чѣмъ Руфь послѣдовала ея примѣру. Былъ уже день, зимній день, а она все еще спала, съ улыбкою на лицѣ. Дженни, которой не хотѣлось будить ее, любовалась ея личикомъ, восхитительнымъ съ этою улыбкою счастья.

-- Ей снится прошлый вечеръ, подумала Дженни.

Оно и вправду было такъ, но въ особенности одно лицо мелькало въ видѣніяхъ Руфи. Оно давало ей цвѣтокъ за цвѣткомъ въ этомъ смутномъ, утреннемъ снѣ, который слишкомъ скоро прервался. Прошлую ночь ей грезилась ея покойная мать, и Руфь проснулась въ слезахъ. Теперь ей снился мистеръ Беллингемъ и она улыбалась.

А между тѣмъ чѣмъ же тотъ сонъ былъ хуже этого? Горькая дѣйствительность жизни сильнѣе обыкновеннаго уязвляла въ это утро сердце Руфи. Конецъ прошлаго дня, а можетъ и раздраженіе предшествовавшаго ему вечера, лишили ее способности терпѣливо переносить щелчки и толчки, достававшіеся иногда всѣмъ мастерицамъ мистриссъ Мезонъ.

Но мистриссъ Мезонъ, хотя и первая портниха въ графствѣ, была все же простая смертная и страдала отъ тѣхъ же причинъ, отъ которыхъ и каждая изъ ея ученицъ. Въ это утро она была расположена придираться ко всякому и ко всему. Она казалось встала, въ это утро съ намѣреніемъ вышколить весь свѣтъ (то-есть свой свѣтъ); злоупотребленія и небрежности, на которыя долгое время смотрѣлось сквозь пальцы, въ этотъ день были выведены на чистую воду и крѣпко за нихъ всѣмъ досталось. Въ такія минуты одно совершенство могло бы удовлетворить мистриссъ Мезонъ.

У нея были также свои понятія о справедливости, но нельзя сказать чтобы онѣ были слишкомъ возвышенны и вѣрны; онѣ походили нѣсколько на понятія лавочника о равенствѣ правъ. Маленькая снисходительность, оказанная наканунѣ, должна была уравновѣситься на слѣдующій день избыткомъ строгости. Такой способъ предотвращенія злоупотребленій вполнѣ, согласовался съ понятіями мистриссъ Мезонъ.

Руфь не была ни расположена, ни способна къ слишкомъ усильному труду, а чтобы угодить начальницѣ, ей пришлось бы надсадить всѣ свои силы. Въ мастерской то и дѣло раздавались грозные крики.

-- Миссъ Гильтонъ, куда вы дѣвали голубую, персидскую матерію? Ужь если все растеряно, то я узнаю, что убирать наканунѣ была очередь миссъ Гильтонъ.

-- Миссъ Гильтонъ выходила со двора вчера вечеромъ и комнату убирала за нее я. Я сейчасъ отыщу матерію! отозвалась одна изъ дѣвушекъ.

-- О я знаю, что миссъ Гильтонъ всегда рада избавиться отъ своихъ обязанностей, если есть возможность свалить ихъ на кого другого! замѣтила мистриссъ Мезонъ.

Руфь покраснѣла и на глазахъ ея выступили слезы; но она такъ твердо сознавала лживость обвиненія, что упрекнула себя въ томъ, что оно ее смутило, и гордо поднявъ голову, обвела вокругъ взоромъ, будто взывая къ справедливости своихъ подругъ.

-- Гдѣ юбка отъ платья леди Фарнгемъ? И оборки не нашиты! удивительно! Кому это было вчера поручено? спросила мистриссъ Мезонъ, вперивъ глаза на Руфь.

-- Мнѣ; но я ошиблась и должна была все перепарывать. Очень сожалѣю.

-- Нечего было и спрашивать. Ужь если работа испорчена, или завалялась, нечего и спрашивать въ чьи руки она попала.

Такія-то рѣчи пришлось Руфи выслушивать съ этого дня, пока наконецъ она не сдѣлалась къ нимъ совершенно равнодушна.

Послѣ обѣда мистриссъ Мезонъ понадобилось отправиться за нѣсколько миль ея городъ. Уѣзжая, она надавала внушеній, приказаній и распоряженій безъ конца; но наконецъ уѣхала. Облегченная ея уходомъ, Руфь положила руки на столъ и спрятавъ въ нихъ голову, принялась плакать, не сдерживая болѣе своихъ рыданій.

-- Полноте плакать, миссъ Гильтонъ.

-- Полно, Руфочка; ну ее, этого стараго дракона!

-- Какъ же вы хотите вынести пять лѣтъ такой жизни, если у васъ нѣтъ настолько хладнокровія, чтобы не обращать вниманія на ея слова?

Такимъ образомъ старались ободрить и утѣшить Руфь нѣкоторыя изъ молодыхъ мастерицъ.

Но Дженни лучше понимала зло и нашла отъ него лекарство.

-- Фанни Бартонъ, сказала она: -- пусти Руфь пойти за тебя по комиссіямъ; ты вѣдь боишься холоднаго вѣтра, а Руфь любитъ и морозъ, и снѣгъ, и всякую непогоду. Свѣжій воздухъ дѣлаетъ ей пользу.

Фанни Бартонъ была высокая, сонная дѣвушка, вѣчно жавшаяся къ огню. Никому менѣе ея не хотѣлось выходить въ этотъ холодный вечеръ, когда восточный вѣтеръ рѣзко свисталъ по улицѣ, сметая снѣгъ. Въ такую пору ни для кого не могло быть заманчиво оставлять теплой комнаты, если этого не требовала крайняя необходимость; ктому же наступавшіе сумерки показывали, что уже была пора вечерняго чая для скромныхъ жителей того квартала, черезъ который Руфи предстояло проходить для исполненія своихъ комиссій. Дойдя до высокаго холма надъ берегомъ, гдѣ улица круто спускалась къ мосту, Руфь увидѣла вокругъ себя плоскую поляну, покрытую снѣгомъ, отъ котораго темное, облачное небо казалось еще чернѣе, какъ-будто зимняя ночь вовсе не сходила съ него, а только пережидала на краю небосклона когда потускнетъ короткій пасмурный день. Внизу у моста (гдѣ находилась небольшая пристань для лодокъ, плававшихъ по этой мелкой рѣкѣ) играло, не взирая на холодъ, нѣсколько ребятишекъ. Одинъ изъ нихъ влѣзъ въ широкій ушатъ, и съ помощью сломаннаго весла, направлялъ его то туда, то сюда въ маленькомъ заливѣ, на великую потѣху товарищей, пристально слѣдившихъ глазами за подвигами этого героя, хотя лица ихъ были посинѣвшія отъ холода и руки глубоко засунуты въ карманы, со слабою надеждою найти тамъ сколько-нибудь тепла. Они можетъ быть боялись, что если они измѣнятъ свою съеженную позу и начнутъ двигаться, то злой вѣтеръ проникнетъ во всѣ скважины ихъ худенькой одежды. Ребятишки смирно стояли всѣ въ кучкѣ, устремивъ глаза на будущаго моряка. Наконецъ одинъ изъ мальчишекъ, завидуя товарищу, дивившему всѣхъ своею смѣлостью, крикнулъ ему:

-- А небось вонъ туда, Томъ, ты не поѣдешь; вонъ за ту черную полосу, въ настоящую-то рѣку.

Отъ такого рода вызова разумѣется нельзя было отказаться и Томъ принялся грестъ къ темной полосѣ, за которою рѣка бѣжала мягкою, ровною волною. Руфь (сама почти ребенокъ по лѣтамъ) стояла на вершинѣ берега, также слѣдя глазами за храбрецомъ и такъ же мало сознавая опасность, которой онъ подвергался, какъ и толпа ребятишекъ внизу. Тѣ, видя успѣхъ товарища, прервали свое молчаливое вниманіе шумными одобреніями. Они хлопали въ ладоши и стучали ногами, крича ему: -- Браво, Томъ! молодецъ!

Томъ остановился на минуту и глядѣлъ на нихъ съ чувствомъ дѣтской гордости, какъ вдругъ лахань круто повернуло: мальчикъ потерялъ равновѣсіе и упалъ въ воду. И его, и лодку его, медленно, но неудержимо повлекло къ быстрой, глубокой рѣкѣ, вѣчно катящей свои волны къ морю.

Дѣти громко закричали отъ ужаса. Руфь сбѣжавъ къ маленькому заливу, вскочила въ мелкую воду, неуспѣвъ размыслить, что это ни къ чему не ведетъ и что благоразумнѣе было бѣжать звать болѣе дѣйствительную помощь. Едва успѣла мелькнуть въ ней эта мысль, какъ въ водѣ, гдѣ она стояла, раздался громкій всплескъ лошадиныхъ копытъ, покрывшій сердитое журчанье вѣчно-бѣгущихъ волнъ. Стрѣлою мелькнулъ мимо Руфи наклонившійся всадникъ, спустился въ рѣку, поплылъ съ теченіемъ,-- и вотъ надъ водою простерлась рука, и маленькое существо спасено для тѣхъ, кто его любитъ! Пока все это происходило, Руфь стояла ошеломленная страхомъ и волненіемъ; но наконецъ всадникъ повернулъ лошадь, и разсѣкая волны, медленно поплылъ къ пристани. Руфь узнала тутъ въ немъ мистера Беллингема. Онъ везъ безчувственнаго ребенка; перекинутое черезъ лошадь тѣло повисло безъ всякихъ признаковъ жизни. Руфь заключила, что ребенокъ мертвъ и глаза ея наполнились слезами. Она вернулась на берегъ, на то мѣсто, куда мистеръ Беллингемъ направлялъ свою лошадь.

-- Онъ умеръ? спросила она, протягивая руки чтобы снять ребенка съ лошади, потомучто положеніе, въ которомъ онъ лежалъ, не могло способствовать возвращенію чувства, если только оно могло еще возвратиться.

-- Кажется живъ! отвѣтилъ мистеръ Беллингемъ, отдавая ей на руки мальчика, прежде чѣмъ сойти съ лошади.

-- Это вашъ братъ? вы знаете чей онъ?

-- Глядите! сказала Руфь, садясь на землю, гдѣ было удобнѣе положить ребенка: -- глядите, онъ вытягиваетъ руки! онъ живъ! О сэръ, онъ живъ! Чей онъ? спросила она, обращаясь къ народу, толпой сбѣжавшемуся на берегъ, услыхавъ о приключеніи.

-- Это внукъ старой Нелли Броунсонъ, отвѣчали ей.

-- Надо отнести его домой. Далеко это отсюда? спросила Руфь.

-- Нѣтъ; это вотъ тутъ, близехонько.

-- Чтобы сейчасъ же кто-нибудь бѣжалъ за докторомъ! повелительно сказалъ мистеръ Беллингемъ: -- и немедленно привелъ его къ этой женщинѣ. Не держите его долѣе, прибавилъ онъ, обращаясь къ Руфи и впервые припоминая тутъ ея лицо: -- ваше платье уже насквозь промокло. Эй, малый! подними его осторожнѣй.

Но ребенокъ судорожно уцѣпился руками за платье Руфи и она не позволила его тревожить. Она осторожно понесла свою тяжолую ношу къ бѣдному домишку, указанному ей сосѣдями. Изъ двери его выскочила убогая старуха и въ волненіи ковыляла, расталкивая народъ.

-- Сердце мое! вскричала она: -- одинъ мнѣ оставался, да и того я пережила!

-- Успокойтесь! сказалъ мистеръ Беллингемъ: -- ребенокъ живъ и вѣроятно останется въ живыхъ.

Но старуха была неутѣшна и твердила, что внукъ ея умеръ. Онъ и точно умеръ бы, еслибы не Руфь и не двое или трое изъ наиболѣе добрыхъ сосѣдей, которые подъ руководствомъ мистера Беллингема суетились вокругъ него, употребляя всѣ средства къ приведенію его въ чувство.

-- До сихъ поръ этотъ народъ не могъ привести доктора! замѣтилъ мистеръ Беллингемъ, обращаясь къ Руфи, съ которою у него установился родъ безмолвнаго пониманія другъ друга съ тѣхъ поръ какъ они вдвоемъ были единственными свидѣтелями (кромѣ дѣтей) страшнаго происшествія. Этому способствовала также и извѣстная степень образованія, дававшая имъ возможность понимать мысли и языкъ другъ друга

-- До какой степени трудно вбить какую-нибудь мысль въ эти безтолковыя головы! Они стоятъ и толкуютъ какого бы привести доктора, какъ будто тутъ непремѣнно надо Броуна или Смита, а ребенокъ между тѣмъ уже успѣлъ придти въ чувство. Мнѣ нѣтъ времени дожидаться; я торопился ѣхать, когда увидалъ утопающаго мальчика. Теперь онъ совсѣмъ отошолъ и открылъ глаза, значитъ мнѣ незачѣмъ долѣе оставаться въ этой душнотѣ. Moгу я просить васъ объ одной вещи? Потрудитесь наблюсти, чтобы ребенокъ имѣлъ все что ему понадобится. Я оставлю вамъ мой кошелекъ, если вы позволяете, прибавилъ онъ, подавая его Руфи, очень обрадованной этою возможностью доставить бѣдному мальчику нѣсколько необходимыхъ вещей, въ которыхъ, какъ она замѣтила, онъ нуждается. Но сквозь петли кошелька мелькнуло золото и Руфь не рѣшилась принять на себя распоряженіе такимъ богатствомъ.

-- Это слишкомъ много, сэръ! сказала она.-- Одного соверена за глаза довольно. Я возьму его и возвращу вамъ, при свиданіи, то что останется. Или я могу переслать вамъ?

-- Я полагаю, что лучше взять вамъ теперь все это. О, какая здѣсь грязь! я не могу оставаться двухъ минутъ долѣе. Да и вамъ нельзя; вы заразитесь этимъ ужаснымъ воздухомъ. Пойдемте пожалуста къ двери. Итакъ если вы полагаете, что одного соверена достаточно, то я возьму назадъ мой кошелекъ, но не забудьте, что вы должны обратиться ко мнѣ, если понадобится болѣе.

Они стояли у двери, передъ которою кто-то держалъ лошадь мистера Беллингема. Руфь серьозно глядѣла на него (мистриссъ Мезонъ и ея порученія почти совсѣмъ стерлись въ ея памяти приключеніями этого вечера) напрягая всѣ свои мысли къ тому, чтобы лучше пошлъ его распоряженія насчетъ бѣднаго мальчика. До сихъ поръ это болѣе всего занимало и его собственный умъ. Но въ эту минуту его снова поразила рѣдкая красота Руфи. Онъ почти забылъ о чемъ говорилъ, съ восхищеніемъ всматриваясь въ нее. Наканунѣ онъ не видалъ ея глазъ, а теперь они прямо и смѣло глядѣли на него глубокимъ и серьознымъ взглядомъ. Руфь инстинктомъ прочла перемѣну въ выраженіи его лица и опустила свои широкія, бѣлыя вѣки, опушонныя длинными рѣсницами. Онъ нашолъ, кто такъ она еще лучше.

Непреодолимое чувство подстрекнуло его устроить дѣла такимъ образомъ, чтобы поскорѣе снова увидѣться съ нею.

-- Нѣтъ! сказалъ онъ: -- лучше если вы оставите у себя кошелекъ. Мальчику можетъ многое понадобиться, чего мы не можемъ предвидѣть въ настоящую минуту. Въ кошелькѣ, сколько я помню, три соверена и нѣсколько мелкой монеты; я можетъ увижу васъ на дняхъ и тогда, если у васъ что-нибудь останется, вы вручите мнѣ это обратно.

-- О да, сэръ! сказала Руфь, оживленная надеждою оказать щедрую помощь, но все же тревожимая отвѣтственностью за такую значительную сумму.

-- Могу ли я надѣяться снова встрѣтить васъ въ этомъ домѣ? спросилъ онъ.

-- Надѣюсь, что мнѣ можно будетъ иногда заходить, сэръ, но я хожу по комиссіямъ и потому не знаю когда наступитъ моя очередь.

-- Но,-- онъ несовсѣмъ понялъ этотъ отвѣтъ; -- но я желалъ бы узнавать черезъ васъ какъ идетъ выздоровленіе мальчика, если только это не доставитъ вамъ много труда. Гуляете вы когда-нибудь?

-- Мнѣ некогда гулять, сэръ.

-- Ну такъ вѣрно вы ходите въ церковь. Конечно мистриссъ Мезонъ не заставляетъ васъ работать по воскресеньямъ,

-- О нѣтъ! я каждое воскресенье хожу въ церковь.

-- Въ такомъ случаѣ вы будете такъ добры, скажете мнѣ въ какую вы ходите церковь и я встрѣчусь тамъ съ вами въ слѣдующее воскресенье, послѣ вечерни.

-- Я хожу въ церковь св. Николая, сэръ. Я постараюсь доставятъ вамъ въ воскресенье свѣдѣнія о мальчикѣ и скажу вамъ ка кого они взяли доктора, а тутъ же и отдамъ отчетъ въ деньгахъ.

-- Хорошо, благодарю васъ. Помните же, я на васъ расчитываю.

Его какъ-то оживила эта надежда снова встрѣтиться съ Руфью, но та отнесла все это къ желанію сдѣлать что-нибудь для бѣднаго мальчика. Беллингемъ ушолъ; но вдругъ новая мысль мелькнула въ его умѣ. Онъ вернулся въ избушку и обратился къ Руфи, слегка улыбаясь.

-- Очень странно однако... но насъ некому представить другъ другу. Мое имя Беллингемъ; а ваше?

-- Руфь Гильтонъ, сэръ, тихо произнесла она.

Какъ только разговоръ пересталъ касаться до мальчика, Руфь почувствовала смущеніе и неловкость.

Онъ протянулъ руку и въ ту минуту какъ она подала ему свою, къ нимъ подошла, ковыляя, старая бабушка съ какимъ-то вопросомъ. Онъ поморщился при этой помѣхѣ и еще рѣзче почувствовалъ окружающую его духоту и грязь.

-- Нельзя ли почтеннѣйшая, обратился онъ къ Нелли Броунсонъ: -- держать немного поопрятнѣе у васъ въ домѣ? Можно подумать, что тутъ живутъ свиньи, а не люди. Здѣсь воздухъ совершенная зараза, и грязно до неприличія.

Сказавъ это, онъ вышелъ, поклонясь Руфи. Старуха разразилась по его уходѣ.

-- Видишь каковы они! умѣютъ только придти обругать бѣдную женщину. Свиньи живутъ!.. Кто онъ самъ-то, этотъ молодецъ?

-- Это мистеръ Беллингемъ! сказала Руфь, непріятно поражонная неблагодарностью старухи. Онъ бросился въ воду спасать вашего внука; онъ утонулъ бы, еслибы не мистеръ Беллингемъ. Я думала даже, что ихъ обоихъ унесетъ теченіемъ, такъ оно было сильно.

-- Рѣка-то вовсе неглубока! замѣтила старуха, стараясь по возможности уменьшить одолженіе, которое оказалъ ей обидѣвшій ее человѣкъ. Кто-нибудь да спасъ бы, хоть бы этого модника вовсе тутъ не было. Мой мальчикъ сирота, а ужь извѣстно, что Богъ сиротъ бережотъ. Пусть бы лучше кто-нибудь другой его вытащилъ, а то приходитъ потомъ ругаться къ бѣдному человѣку.

-- Онъ не ругаться приходилъ сюда! кротко замѣтила Руфь: -- онъ принесъ вамъ маленькаго Тома и замѣтилъ только, что здѣсь не такъ опрятно какъ бы слѣдовало.

-- Что? или не слыхали какъ онъ крикнулъ? а? не слыхали? Погодите, состарѣетесь какъ я, да пришибутъ васъ ревматизмы, да придется смотрѣть за мальчуганомъ, какъ мой Томъ, что вѣчно въ грязи барахтается, если ужь не въ водѣ. А при этомъ еще смотри, чтобы было чего поѣсть и тебѣ и ему (одному Богу вѣдомо какова иногда нужда-то, какъ тутъ ни бейся), да и воду выметай, что съ крыши каплетъ!

Она раскашлялась, а Руфь благоразумно перемѣнила разговоръ, начавъ совѣщаться съ нею насчетъ положенія ея внука, въ чемъ вскорѣ помогъ имъ докторъ.

Сдѣлавъ необходимыя распоряженія, съ помощью одного изъ сосѣдей, котораго Руфь просила доставить вещи первой потребности, и выслушавъ отъ доктора, что дня черезъ два здоровье мальчика будетъ возстановлено, Руфь съ испугомъ вспомнила сколько времени она потеряла у Нелли Броунсонъ и какъ строго смотритъ мистриссъ Мезонъ, чтобы ученицы ея не выходили на долго со двора, въ рабочіе дни. Она побѣжала въ лавки, силясь собрать свои растерянныя мысли къ одной цѣли, къ отысканію красновато-голубого цвѣта, впадающаго въ лиловый, увидала, что потеряла обращики и вернулась домой съ дурно-выбраннымъ товаромъ и въ отчаяніи на свою глупость.

Во по правдѣ сказать послѣобѣденное приключеніе наполняло весь ея умъ; только лицо маленькаго Тома (который былъ теперь внѣ всякой опасности) отодвинулось на задній планъ, а лицо мистера Беллингема выступало ярче прежняго. Его смѣлое и естественное движеніе броситься въ воду спасать ребенка было возведано Руфью до высочайшаго героизма; участіе, принятое имъ въ пальчикѣ, казалось ей добротою сердца, а нерасчетливая щедрость -- тонкимъ великодушіемъ. Она забывала, что великодушіе требуетъ нѣкотораго самопожертвованія. Сама она была съ избыткомъ награждена возможностью сдѣлать добро, которою была ему обязана и мучилась только заботою благоразумнаго употребленія денегъ, когда наконецъ, необходимость отворить дверь жилища мистриссъ Мезонъ заставила ее сознать дѣйствительность и почувствовать страхъ передъ близкимъ выговоромъ.

Однако на этотъ разъ ее помиловали, но помиловали по такой причинѣ, что она съ благодарностью предпочла бы выговоръ. Во время ея отсутствія, съ Дженни сдѣлалось удушье и дѣвушки рѣшались уложить ее въ постель. Онѣ стояли перепуганныя вокругъ нея, когда вернулась мистриссъ Мезонъ (за нѣсколько минутъ до привода Руфи), и прогнала ихъ всѣхъ опять въ мастерскую.

Между-тѣмъ все пришло въ тревогу и смятеніе, пришлось посылать за докторомъ, пришлось обходиться въ работѣ безъ совѣтовъ главной мастерицы, которой было уже не до того. Брань щедро сыпалась на перепуганныхъ дѣвушекъ, не минуя и бѣдной больной, такъ не кстати захворавшей. Среди всей этой суматохи, Руфь, глубоко огорченная болѣзнью доброй швеи, незамѣтно добралась до своего мѣста. Ей очень хотѣлось бы ходить за Дженни, но этого ей не было дозволено, хотя руки, неспособныя къ тонкой и изящной работѣ, очень хорошо могли бы быть употреблены на уходъ за больною, до приѣзда ея матери. Между-тѣмъ работа кипѣла въ мастерской съ удвоеннымъ рвеніемъ и Руфь не находила случая навѣститъ маленькаго Тома и привести въ исполненіе свои планы доставленіемъ ему и его бабушкѣ кое-какихъ необходимыхъ удобствъ. Она сожалѣла, что приняла на себя эту обязанность. Все что ей нужно было сдѣлать, сдѣлалось черезъ служанку мистриссъ Мезонъ, чрезъ которую Руфь получала извѣстія о Томѣ и доставляла ему необходимые предметы.

Въ домѣ всѣ были заняты болѣзнью Дженни. Конечно Руфь не преминула расказать о своемъ приключеніи, но въ ту самую минуту какъ она дошла въ своемъ расказѣ до паденія мальчика въ рѣку, кто-то пришолъ въ комнату прямо отъ Дженни и Руфь замолчала, браня себя за то, что можетъ подумать о чемъ-нибудь кромѣ вопроса о жизни и смерти, который рѣшался въ то время въ домѣ.

Около больной появилась женщина съ блѣднымъ, пріятнымъ лицомъ, и дѣвушки шепнули другъ другу, что это мать ея, приѣхавшая ходить за нею вовремя болѣзни. Вскорѣ всѣ полюбили ее; она такъ кротко глядѣла, такъ тихо проходила, боясь помѣшать кому-нибудь, она казалась такою покорною и благодарною за участіе къ ея дочери, болѣзнь которой, какъ говорили, хотя и облегчилась, но грозила быть долгою и упорною. Пока общее вниманіе было занято болѣзнью Дженни, наступило воскресенье. Мистриссъ Мезонъ, по обыкновенію, отправилась къ отцу, извинясь передъ мистриссъ Вудъ, что должна оставить ее и ея дочь; мастерицы разошлясь по друзьямъ своимъ, у которыхъ имѣли обычай проводить этотъ день; а Руфь отправилась въ церковь св. Николая. Ее сильно заботила болѣзнь Дженни и еще то, что она опрометчиво приняла на себя обязанность, которой не была въ состояніи выполнить.

При выходѣ изъ церкви, она встрѣтила мистера Беллингема. Она надѣялась, что онъ позабылъ объ условіи и теперь думала какъ бы избавиться отъ отвѣтственности. Она узнала его шаги позади себя и сдержанное чувство заставило въ ней сильно забиться сердце; ей хотѣлось убѣжать.

-- Миссъ Гильтонъ, если не ошибаюсь! сказалъ онъ, догоняя ее и наклоняясь впередъ, чтобы заглянуть въ ея покраснѣвшее личико.-- Какъ поживаетъ нашъ маленькій морякъ? Хорошо, я думаю, судя по тому какъ я его тогда оставилъ?

-- Я думаю, онъ уже почти здоровъ, сэръ. Мнѣ очень жаль, но я не могла навѣстить его. Очень жаль, но никакъ нельзя было. Впрочемъ я доставила ему двѣ-три вещи черезъ другую особу. Я записала ихъ вотъ на этой бумажкѣ, а вотъ и кошелекъ вашъ, сэръ; боюсь, что мнѣ уже ничего не удастся болѣе сдѣлать для мальчика. У насъ въ домѣ больная и отъ этого очень много хлопотъ.

Руфь такъ привыкла въ послѣднее время къ выговорамъ, что почти ожидала и теперь услышать ихъ за то, что не сумѣла лучше выполнить свое обѣщаніе. Она и не подозрѣвала, что въ минуту молчанія, наступившую за ея рѣчью, мистера Беллингема гораздо болѣе заботило какъ бы придумать предлогъ, чтобы снова встрѣтиться съ нею, чѣмъ неудовольствіе за недостатокъ доставленныхъ ему свѣдѣній о мальчикѣ, который вовсе уже не занималъ его.

-- Мнѣ очень жаль, что я такъ мало сдѣлала, сэръ, повторила она послѣ минутнаго молчанія.

-- Я убѣжденъ, что вы сдѣлали все что могли. Съ моей стороны было очень безразсудно прибавлять вамъ хлопотъ.

-- Онъ недоволенъ мною, подумала Руфь: -- онъ сердится, что я непозаботилась о мальчикѣ, для котораго онъ рисковалъ жизнію. Еслибы я ему все сказала, то онъ понялъ бы, что я ничего не могла болѣе сдѣлать, но какъ я ему стану расказывать о всѣхъ непріятностяхъ и хлопотахъ, въ которыхъ у насъ все это время прошло?

-- А мнѣ хотѣлось бы дать вамъ еще одно порученіе, если только оно не отниметъ у васъ много времени, и если это не значитъ употребитъ во зло вашу доброту, сказалъ онъ, ухватясь за блеснувшую ему мысль. Мистриссъ Мезонъ живетъ въ Гиниджъ-Олесъ, не такъ ли? Тамъ жили предки моей матери и когда домъ былъ проданъ, она водила меня однажды посмотрѣть эти мѣста. Тамъ былъ старинный охотничій залъ, съ портретами; это портреты моихъ предковъ. Я часто подумывалъ снова приобрѣсть ихъ, если они еще цѣлы. Не можете ли вы разузнать объ этомъ и доставить мнѣ отвѣтъ въ слѣдующее воскресенье?

-- О, конечно, сэръ! сказала Руфь, радуясь, что легко можетъ исполнить это порученіе и желая какъ-нибудь загладить свою предполагаемую небрежность.-- Я посмотрю какъ только вернусь домой, и попрошу мистриссъ Мезонъ написать и увѣдомить васъ.

-- Благодарю васъ! сказалъ онъ, не вполнѣ удовлетворенный: -- но мнѣ кажется совсѣмъ лишнимъ безпокоить этимъ мистриссъ Мезонъ. Видите ли, это поставитъ меня въ затрудненіе, такъ какъ я еще не совсѣмъ рѣшился купить эти портреты. Еслибы вы потрудились узнать прежде тамъ ли они и увѣдомить меня, я успѣлъ бы пока подумать и самъ уже обратился бы потомъ къ мистриссъ Мезонъ.

-- Хорошо, сэръ, я узнаю.

Они разошлись.

На этой недѣлѣ мистриссъ Вудъ увезла свою дочь домой, чтобы дать ей поправиться на покоѣ. Руфь долго провожала ихъ глазами изъ окна, и глубоко вздохнувъ, вернулась въ мастерскую. Тамъ уже не было ея кроткой подруги и руководительницы.

ГЛАВА III

Въ слѣдующее воскресенье мистеръ Беллингемъ ожидалъ окончанія вечерни у церкви св. Николая. Руфь гораздо сильнѣе занимала его мысли, нежели онъ ея, хотя его появленіе въ ея жизни скорѣе могло считаться событіемъ, нежели ея въ его. Его затрудняло то впечатлѣніе, которое она произвела на него, хотя вообще онъ не подвергалъ анализу свойства своихъ чувствъ и попросту наслаждался имя, какъ наслаждается молодость всякимъ новымъ и сильнымъ впечатлѣніемъ.

Онъ былъ старъ сравнительно съ Руфью, но молодъ для мужчины: ему едва минуло двадцать-три года. Будучи единственнымъ ребенкомъ, онъ, какъ и многіе въ подобномъ случаѣ, имѣлъ нѣкоторыя неровности въ тѣхъ сторонахъ характера, которыя обыкновенно складываются съ годами.

Чрезмѣрно стѣснительный надзоръ, какому обыкновенію подвергается единственный ребенокъ, противорѣчія, проистекающія изъ чрезмѣрной заботливости, баловство, неизбѣжное слѣдствіе любви, сосредоточенной на одномъ предметѣ, все это доходило до преувеличенія въ его воспитаніи, можетъ-быть потому, что мать его (кромѣ ней у него не было родныхъ) была также единственнымъ ребенкомъ.

Онъ вступилъ уже въ обладаніе сравнительно небольшимъ состояніемъ, оставшимся ему послѣ отца. Мать его имѣла свое собственное и богатство ея давало ей власть уже надъ совершеннолѣтнимъ сыномъ. Властолюбивой и упрямой женщинѣ такая власть была совершенно по сердцу.

Однако, ловкость ли со стороны сына, или искренняя уступчивость ея характеру, только наконецъ страстная любовь ея къ нему заставила ее отказаться въ пользу сына отъ всего своего состоянія. Онъ хотя и умѣлъ чувствовать эту горячую привязанность, но пренебреженіе къ чувствамъ другого, которому она сама его выучала (скорѣе примѣромъ, чѣмъ наставленіемъ) безпрестанно внушало ему такіе поступки, которые она въ настоящее время принимала за смертельныя обиды. То онъ передразнивалъ одно духовное лицо, которое она особенно уважала, передразнивалъ даже въ глаза; то онъ отказывался навѣщать ежемѣсячно ея школы и вынужденный наконецъ къ этому, мстилъ за скуку, задавая дѣтямъ (очень серьезнымъ тономъ) самые странные вопросы, какіе только могъ выдумать.

Эти ребяческія шалости огорчали и сердили ее гораздо болѣе нежели длинные счеты долговъ, намекавшіе ей на болѣе серьозные проступки, совершаемые ея сыномъ во время пребыванія его въ городѣ, въ университетѣ. Объ этихъ проступкахъ она не заикалась, тогда какъ на мелкія шалости непрестанно ворчала.

Но все же по временамъ она имѣла на него большое вліяніе и ничто не могло быть для нея пріятнѣе, какъ пользоваться имъ. Покоряясь ея волѣ, онъ могъ быть увѣренъ, что его ждетъ щедрая награда; ее очень счастливили уступки съ его стороны, которыми она была обязана его равнодушію въ дѣлѣ или привязанности къ ней; она никогда не требовала ихъ во имя разсудка или нравственности. Часто онъ не уступалъ единственно изъ того, чтобы доказать ей свою независимость.

Ей очень захотѣлось женить сына на миссъ Донкомбъ, но онъ непомышлялъ объ этомъ, зная, что время для женитьбы не уйдетъ и черезъ десять лѣтъ, а пока онъ проводилъ досужное время, то ухаживая за пустенькою миссъ Донкомбъ, то зля или восхищая свою мать, но главное стараясь, чтобы оно проходило для него пріятно. Наконецъ онъ встрѣтилъ Руфь Гильтонъ, и новое, искреннее и страстное чувство проникло все его существо. Онъ самъ не понималъ что его такъ сильно влекло къ ней. Правда, она была очень хороша, но онъ видалъ женщинъ не хуже ея, и при этомъ умѣвшихъ расчитаннымъ кокетствомъ удвоивать силу своей красоты.

Плѣняло ли Беллингема сочетаніе женственной прелести и граціи съ простодушіемъ и невинностью умнаго ребенка, или та прелестная робость, которая заставляла Руфь избѣгать и пугаться всякаго намека на ея красоту. А можетъ ему нравилось покорять себѣ и освоивать съ собою эту дикую натуру, какъ нравилось дѣлать ручными робкихъ ланей въ паркѣ его матери.

Онъ не хотѣлъ пугать ее несдержаннымъ восторгомъ или слишкомъ страстными, смѣлыми словами, а постепенно доводилъ до того, чтобы она видѣла въ немъ друга, или даже нѣчто ближе и дороже.

Слѣдуя этому плану, онъ устоялъ передъ сильнымъ искушеніемъ проводить ее отъ церкви до самаго дома. Онъ только поблагодарилъ ее за доставленныя ею свѣдѣнія о портретахъ, сдѣлалъ нѣсколько замѣчаній о погодѣ, поклонился и отошолъ. Руфи пришло на мысль, что она его никогда болѣе не увидитъ, и какъ она ни упрекала себя за это, но не могла не почувствовать, что жизнь ея на много дней подернулась темною мглою.

Мистриссъ Мезонъ была вдова и должна была заботиться о воспитаніи шестерыхъ или семерыхъ дѣтей, оставшихся у нея на рукахъ. Это могло извинять нѣкоторымъ образомъ строгую расчетливость въ ея хозяйствѣ.

Она рѣшила, что по воскресеньямъ ученицы ея могутъ обѣдать у своихъ друзей, которые вѣроятію съ удовольствіемъ удержать ихъ у себя на весь этотъ день, а она съ дѣтьми, приходившими изъ школы, отправлялась къ своему отцу, за нѣсколько миль отъ города. Вслѣдствіе этого по воскресеньямъ въ домѣ вовсе не готовилось обѣда для мастерицъ и комнаты не отапливались. По утру дѣвушки завтракали въ комнатѣ мистриссъ Мезонъ, но потомъ и эта комната затворялась за ними на цѣлый день съ понятнымъ, хотя и не высказываемымъ запрещеніемъ возвращаться туда.

Что было дѣлать тѣмъ у кого, какъ Руфи, не было ни дома, не друзей въ этомъ пустынномъ для нихъ, несмотря на всю его населенность, городѣ? До сихъ поръ она обыкновенно поручала служанкѣ, ходившей по субботамъ на рынокъ ея провизіею, покупать для нея булку или пирогъ, которые и составляли весь ея скудный обѣдъ къ опустѣвшей мастерской. Она сидѣла тамъ, кутаясь отъ холода, одолѣвавшаго ее несмотря на шаль и чепецъ. Цѣлый день глядѣла она на скучную улицу, пока наконецъ глава ея заплывали слезами.

Частію, чтобы отогнать грусть и мечты, къ которымъ она чувствовала, что не къ добру была такъ расположена, частію чтобы запастись на недѣлю какими-нибудь идеями, кромѣ той что ей внушалъ видъ постоянно одной и той же комнаты, она приносила библію и садилась съ нею на подоконникъ, противъ открытаго горизонта передъ домомъ, по ту сторону улицы. Оттуда она могла видѣть все неправильное величіе этой части города. Передъ нею возставала въ полумракѣ бѣловатою массою сѣрая башня церкви; на освѣщонной сторонѣ улицы виднѣлись нарядныя фигуры, бродившія въ праздничномъ бездѣльи. Руфь придумывала кто бы они могли быть и старалась представить себѣ ихъ образъ жизни и занятія.

Потомъ съ колокольни раздавался протяжный звонъ колокола, музыкально разнося первый призывъ къ вечернѣ.

Послѣ вечерни Руфь обыкновенно возвращалась за тоже мѣсто у окна и оставалась тамъ до конца зимнихъ сумерекъ, пока звѣзды не зажгутся надъ черными массами домовъ. Тогда она сходила съ окна и спрашивала свѣчу, ея единственнаго товарища въ пустынной мастерской. Случалось, что служанка приносила ей немного чая, но впослѣдствіи Руфь стала отъ него отказываться, узнавъ, что она лишаетъ добрую женщину той малой доли, которую оставляла, ей мистриссъ Мезонъ. Такимъ образомъ Руфь сидѣла голодная и озябшая, силясь читать библію или припоминая набожныя мысли занимавшія когда-то дѣтскій умъ ея на колѣнахъ у матери. Между тѣмъ ученицы возвращались одна за другою, усталыя отъ удовольствій дня и отъ труда прошлой недѣли; слишкомъ усталыя чтобы дѣлать Руфь участницею своихъ удовольствій, передавая ей подробности истекшаго дня.

Наконецъ возвращалась и сама мистриссъ Мезонъ и снова собравъ "свою молодежь" къ себѣ въ комнату, читала молитву прежде нежели распуститъ дѣвушекъ спать. Возвращаясь, она уже всѣхъ ихъ находила дома, но никогда не распрашивала какъ онѣ провели день; можетъ она боялась узнать, что инымъ некуда было ходить и потому не мѣшало бы иногда по воскресеньямъ готовить обѣдъ и отапливать комнаты.

Таковъ былъ заведенный порядокъ по воскресеньямъ впродолженіи пяти мѣсяцевъ съ тѣхъ поръ какъ Руфь находилась въ ученьи у мистриссъ Мезонъ. Правда, что пока жила у нея старшая мастерица, она всегда была готова потѣшить Руфь расказами объ удовольствіяхъ, въ которыхъ та не участвовала; какъ бы ни уставала Дженни къ вечерку, Руфь всегда находила въ ней соболѣзнованіе къ скукѣ, перенесенной ею впродолженіи дня. Послѣ отъѣзда Дженни однообразная скука по воскресеньямъ стала казаться Руфи тяжелѣе непрестаннаго будничнаго труда, до той поры пока въ умъ ея не закралась надежда встрѣчать послѣ вечерни мистера Беллингема и слышать отъ него нѣсколько дружескихъ словъ, выражавшихъ участіе къ тому что она думала и дѣлала впродолженіи недѣли.

Мать Руфи была дочерью бѣднаго викарія въ Норфолькѣ и рано оставшись сиротою, съ радостію вышла за одного почтеннаго фермера, гораздо старѣе ея лѣтами. Однако послѣ ихъ брака всѣ дѣла его пошли замѣтно хуже. Здоровье мистриссъ Гильтонъ разстроилось и она не была въ состояніи вести хозяйства съ тѣмъ вниманіемъ, какое необходимо для жены фермера. Мужа ея постигъ цѣлый рядъ несчастій, поважнѣе смерти цѣлаго племени индѣекъ, высиженныхъ въ крапивѣ, или дурного года на сыръ, испорченный нерадивою молочницею; все это вслѣдствіе того (говорили сосѣди) что мистеръ Гильтонъ сдѣлалъ большую ошибку женясь на изнѣженной леди. У него пропала жатва, пали лошади, сгорѣла рига; однимъ словомъ, еслибы это была какая-нибудь замѣчательная личность, можно бы подумать, что его преслѣдуетъ рокъ,-- такъ непрерывно обрушивались на него несчастія. Но онъ былъ не болѣе какъ простой фермеръ, и потому я полагаю, что его бѣдствія слѣдуетъ скорѣе приписать недостатку нѣкотораго качества въ его характерѣ, служащаго ключемъ ко всѣмъ удачамъ. Пока была жива его жена, всѣ земныя бѣдствія казались ему ничтожными: твердый умъ ея и живучая способность надѣяться удерживали его отъ отчаянія; въ ней все находило сочувствіе и всякій кто входилъ въ комнату больной, чувствовалъ себя среди какой-то атмосферы мира и надежды. Когда Руфи было уже около двѣнадцати лѣтъ, въ одно утро мистриссъ Гильтонъ была оставлена одна на нѣсколько часовъ по случаю занявшаго всѣхъ сѣнокоса. Это и прежде нерѣдко случалось и она вовсе не казалась слабѣе обыкновеннаго, когда всѣ отправлялись въ поле. Но по возвращеніи оттуда, когда веселые голоса требовали обѣда, приготовленнаго для косцовъ, имъ отвѣчало въ домѣ непривычное молчаніе: не слышно было тихаго, привѣтливаго голоса, не спрашивалъ онъ у работниковъ хорошо ли шло ихъ дѣло. Войдя въ маленькую пріемную, принадлежавшую мистриссъ Гильтонъ, домашнія нашли ее мертвою на ея обычномъ мѣстѣ, на софѣ. Она лежала совершенно спокойная и ясная, безъ всякихъ признаковъ страданія. Страдали тѣ кто пережилъ ее; они изнемогали подъ тяжестью горя. Вначалѣ мужъ ея не очень горевалъ, или можетъ-быть не выказывалъ своего горя, подавляя всякое внѣшнее проявленіе его; но со времени смерти жены умственныя способности его стали видимо слабѣть. Онъ все еще казался сильнымъ, пожилымъ мущиною и здоровье его было попрежнему хорошо; но онъ цѣлыми часами неподвижно просиживалъ въ своемъ креслѣ, смотря въ огонь и не говоря ни слова, если не было необходимости отвѣчать на повторяемые вопросы. Если Руфь ласками и просьбами вынуждала его пойти съ нею погулять, онъ медленными шагами обходилъ свои поля, опустивъ голову на грудь, съ тѣмъ же разсѣяннымъ, ничего не видящимъ взглядомъ. Онъ никогда болѣе не улыбался, никогда не измѣнялъ выраженія лица; ни даже въ тѣхъ случаяхъ когда что-нибудь, живѣе напоминая ему о покойной женѣ, должно было раздражать его горе. При такомъ равнодушіи къ окружающему, дѣла его естественно должны были идти все хуже и хуже. Онъ выдавалъ и принималъ деньги какъ-будто это была вода; золотые пріиски Потози не могли бы расшевелить этой убитой горемъ души. Но Богъ умилосердился надъ нимъ и послалъ своего архангела за этою усталою душою.

Послѣ его смерти кредиторы забрали въ руки всѣ его дѣла. Странно казалось Руфи, что люди, которыхъ она едва знала, брали и разсматривали всѣ вещи, которыя она привыкла считать дорогими и священными. При ея рожденіи, отецъ ея составилъ завѣщаніе. Съ гордостью человѣка, поздно и впервые узнавшаго чувство родительской любви, онъ полагалъ, что званіе опекуна его сокровища должно было быть почетно для самого лорда -- намѣстника графства. Но не имѣя удовольствія быть лично знакомымъ съ благороднымъ лордомъ, онъ выбралъ самое почетное лицо изъ тѣхъ, кого онъ зналъ, и такой выборъ нельзя было назвать черезъ мѣру дерзкимъ въ тѣ времена его относительнаго благосостоянія. Но надо полагать, что богатый свельтонскій фабрикантъ солода былъ нѣсколько удивленъ, узнавъ лѣтъ пятнадцать спустя, что онъ назначенъ исполнителемъ завѣщанія въ нѣсколько жалкихъ сотенъ фунтовъ и опекуномъ дѣвочки, которую онъ едва ли когда въ глаза видывалъ.

Это былъ человѣкъ съ умомъ и съ твердымъ характеромъ; онъ имѣлъ своего рода совѣсть, имѣлъ ея даже болѣе нежели многіе, потомучто сознавалъ на себѣ нѣкоторыя обязанности внѣ круга своей семьи. Онъ не отказывался отъ дѣла, какъ сдѣлалъ бы другой, а поспѣшно вытребовалъ кредиторовъ, повѣрилъ счетъ, внесъ деньги за аренду и уплатилъ всѣ долги. Потомъ внеся за недѣлю впередъ около восьмидесяти процентовъ въ скельтанскій банкъ, сталъ пріискивать куда бы помѣстить въ ученье бѣдную, убитую горемъ Руфь. Услыхавъ о мистриссъ Мезонъ, онъ переговорилъ съ нею и устроилъ дѣло. Потомъ онъ приѣхалъ въ кабріолетѣ за Руфью и нетерпѣливо дожидался, пока она со старою служанкою укладывала свои платья и со слезами обходила садъ, срывая любимыя китайскія и дамаскія розы, только-что разцвѣтшія подъ окнами комнаты, гдѣ жила ея мать. Сѣвъ въ кабріолетъ, она была вовсе неспособна, даже если бы была расположена, выслушивать наставленія въ расчетливости и въ покорности судьбѣ, читаемыя ей опекуномъ. Она была смирна и молчалива, поджидая ночи, когда лежа въ постелѣ, ей можно будетъ отдаться всему своему горю, возбужденному въ ней разлукою съ роднымъ кровомъ, гдѣ она жила съ родителями, жила тою вѣчно однообразною жизнію, которая составляетъ благословеніе или несчастіе дѣтства. Но на ночь въ ея комнатѣ оказалось четверо другихъ дѣвушекъ и она не могла при нихъ плакать. Она выждала пока всѣ онѣ заснули и тогда, уткнувъ лицо въ подушку, судорожно разрыдалась. Она останавливалась только затѣмъ, чтобы живѣе вызывать воображеніемъ каждое воспоминаніе изъ своихъ счастливыхъ дней, столь мало цѣнимыхъ пока они длятся въ своей невозмутимой тишинѣ, столь горько оплакиваемыхъ когда они минуютъ навсегда. Руфь припоминала каждый взглядъ, каждое слово своей матери и въ новымъ отчаяніемъ оплакивала перемѣну, произведенную ея смертію -- этимъ первымъ облакомъ, затмившимъ жизнь Руфи. Участіе Дженни, пробужденной неудержными рыданіями бѣдной дѣвочки, скрѣпило между ними, въ эту ночь, нѣжное сочувствіе. Любящія способности Руфи, безпрестанно искавшія пищи, не находили вокругъ иного достойнаго предмета, который могъ бы замѣнить имъ утрату родственныхъ узъ.

Но мало-помалу, мѣсто Дженни въ сердце Руфи было замѣнено другимъ лицомъ. Нашолся нѣкто, слушавшій съ нѣжнымъ участіемъ ея маленькія откровенности, распрашивавшій о ея раннихъ, счастливыхъ дняхъ, и въ свою очередь, говорившій ей о своемъ дѣтствѣ, въ дѣйствительности не столь счастливомъ какъ дѣтство Руфи, но болѣе блестящемъ. Слушая расказы о молочно-бѣломъ, арабскомъ пони, о старинной картинной галереѣ дома, объ алеяхъ, терасахъ и фонтанахъ сада, Руфь живо представляла себѣ все это какъ фонъ картины, на которой все ярче и ярче выдавался въ ея мысляхъ одинъ извѣстный образъ.

Не слѣдуетъ полагать однако, что все это случилось разомъ, хотя промежуточныя ступени были пройдены незамѣтно. Въ первое воскресенье мистеръ Беллингемъ говорилъ съ нею только о своемъ желаніи имѣть свѣдѣнія насчетъ портретовъ. Въ слѣдовавшія за тѣмъ два воскресенья онъ не приходилъ въ церковь св. Николая. На третье, онъ явился и шолъ нѣкоторое время рядомъ съ Руфью, но замѣтивъ ея смущеніе, оставилъ ее. Тутъ ей захотѣлось вдругъ чтобы онъ вернулся; день этотъ показался ей очень скучнымъ и она удивлялась почему это ей могло показаться, что не хорошо идти рядомъ съ такимъ добрымъ и ласковымъ джентльменомъ, какъ мистеръ Беллингемъ. Какъ глупо съ ея стороны быть еще такою застѣнчивою. Если онъ опять заговоритъ съ нею, то она уже не станетъ размышлять что скажутъ объ этомъ люди, а будетъ только наслаждаться удовольствіемъ, которое доставляютъ ей его ласковыя рѣчи и видимое участіе къ ней. Но тутъ ей казалось, что онъ уже никогда о ней болѣе не вспомнитъ; вѣрно ея лаконическіе отвѣты показались ему очень рѣзкими. Какъ это она могла такъ грубо съ нимъ обращаться? Въ будущемъ мѣсяцѣ ей уже минетъ шестнадцать лѣтъ, а какой она еще глупый ребенокъ! Такія-то нравоученія читала она сама себѣ, разставшись съ мистеромъ Беллингемомъ; результатомъ ихъ было то, что на слѣдующее воскресенье она въ десять разъ болѣе смущалась и краснѣла и была въ десять разъ прелестнѣе (какъ показалась Беллингему). Онъ предложилъ пойти домой не прямою дорогою, чрезъ Гай-Стритъ, а вокругъ, чрезъ Лисауесъ. Сначала она отказалась, но потомъ съ удивленіемъ спросивъ себя почему она отказывается отъ дѣла, по ея разумѣнію и понятію (по ея понятію) совершенно невиннаго, ктому же столь пріятнаго и заманчиваго, она согласилась обойти вокругъ. Дойдя до луговъ, окружавшихъ городъ, она забыла всякій страхъ и смущеніе,-- она позабыла даже о присутствіи мистера Беллингема, восхищонная нѣжною прелестью февральскаго, весенняго дня. Изъ-подъ груды старыхъ листьевъ, скопленныхъ промежъ изгородей, выходили молодые, зеленые побѣги и мелькали блѣдныя звѣздочки бѣлой буквицы. Тамъ и сямъ, золотистый цикорій оживлялъ берега маленькой рѣчки, журчавшей въ весеннемъ полноводья у края дороги. Солнце стояло низко на горизонтѣ, и дойдя до высоты Лисауеса, Руфь вскрикнула отъ восторга при видѣ вечерняго зарева, пылавшаго на краю пурпуроваго неба, тогда какъ на заднемъ планѣ, темные, обнажонные лѣса принимали почти металическій блескъ въ золотистомъ туманѣ солнечнаго заката. Дорога полями простиралась не далѣе какъ на три четверти мили, но они шли ею почему-то цѣлый часъ. Руфь обратилась къ мистеру Беллингему, благодаря его, что онъ повелъ ее домой этою прекрасною дорогою, но встрѣтивъ его страстный взглядъ и оживленное лицо, внезапно умолкла. Она тихо простилась съ нимъ и поспѣшно вошла въ домъ, взволнованная и счастливая, съ сильно бьющимся сердцемъ.

-- Странно, думалось ей въ тотъ вечеръ: -- отчего это мнѣ сдается, что эта восхитительная вечерняя прогулка была не то что дурнымъ дѣломъ, но и не совсѣмъ хорошимъ. Почему же это? Вѣдь я не отняла у мистриссъ Мезонъ того времени, которымъ ей обязана, что конечно было бы дурно; но по воскресеньямъ я иду куда хочу; а я была въ церкви, значитъ ничего не сдѣлала дурного. Еслибы, положимъ, я гуляла съ Дженни, чувствовала ли бы я то что чувствую теперь? Вѣрно во мнѣ самой есть что-нибудь такое нехорошее, что я чувствую себя виноватою, не сдѣлавъ ровно ничего дурного. Я должна бы благодарить Бога за счастіе, доставленное мнѣ этою пріятною, весеннею прогулкою. Маменька всегда говорила что когда какое-нибудь удовольствіе насъ счастливитъ, то это доказываетъ, что оно невинно и полезно для насъ.

Она все еще не сознавала, что присутствіе Беллингема придало много прелести прогулкѣ, а потомъ, когда могла бы уже сознать это, когда недѣля за недѣлею, воскресенье за воскресеньемъ вели одну прогулку за другою, ее уже слишкомъ поглотило новое чувство, чтобы оставалась возможность анализировать себя.

-- Говорите мнѣ обо всемъ, Руфь, какъ говорили бы брату; позвольте мнѣ помогать вамъ въ вашихъ затрудненіяхъ, сказалъ ей однажды послѣ вечерни мистеръ Беллиигемъ. И онъ въ самомъ дѣлѣ силился понять и представить себѣ какъ такое ничтожное и гадкое существо, какъ портниха мистриссъ Мезонъ, можетъ быть предметомъ страха для Руфи и имѣть надъ нею власть. Онъ возгорался негодованіемъ, когда Руфь, въ доказательство силы и значенія мистриссъ Мезонъ, приводила ему примѣры дурныхъ послѣдствій ея гнѣва. Онъ объявилъ, что мать его не закажетъ болѣе ни одного платья такой злодѣйкѣ, и что онъ предупредитъ всѣхъ своихъ знакомыхъ не имѣть болѣе съ нею дѣла. Руфь испугалась послѣдствій своего односторонняго описанія и принялась очень серьозно защищать мистриссъ Мезонъ, какъ-будто угрозы молодого человѣка дѣйствительно могли были быть приведены въ исполненіе.

-- Право, сэръ, я совсѣмъ несправедлива; не сердитесь такъ, прошу васъ. Иногда она бываетъ очень добра къ намъ; она только немножко вспыльчива, да вѣдь мы часто выводимъ ее изъ терпѣнія и признаться, въ особенности я. Мнѣ часто приходится пороть мою работу, а вы не можете представить себѣ какъ это портитъ матерію, особливо толковую. А вѣдь выговоры приходится выслушивать ей же, мистриссъ Мезонъ. О, какъ я сожалѣю, что говорила объ этомъ, прошу васъ сэръ не говорите ничего вашей маменькѣ. Мистриссъ Мезонъ такъ дорожитъ честью работать на мистриссъ Беллингемъ.

-- Хорошо, на этотъ разъ я промолчу, сказалъ молодой человѣкъ, сообразивъ, что не совсѣмъ-то ловко будетъ объяснять матери какимъ образомъ онъ приобрѣлъ всѣ эти точныя свѣдѣнія о томъ что происходитъ въ мастерской у мистриссъ Мезонъ: -- но если она опять сдѣлаетъ что-нибудь подобное, тогда я уже не ручаюсь за себя.

-- Я ужь небуду расказывать вамъ, сэръ, тихо выговорила Руфь.

-- О, нѣтъ, Руфь, вы не станете ничего таить отъ меня. Не такъ ли? Помните, что вы обѣщали видѣть во мнѣ брата. Продолжайте расказывать мнѣ обо всемъ что съ вами случается, прошу, васъ. Вы не можете вообразить какое участіе я принимаю въ васъ. Я такъ живо воображаю себѣ этотъ прелестный домъ въ Мильгемѣ, который вы описывали мнѣ въ прошлое воскресенье. Я какъ-будто уже былъ и въ мастерской у мистриссъ Мезонъ; это конечно доказываетъ или живость моего воображенія, или ваше умѣнье краснорѣчиво описывать.

Руфь улыбнулась.

-- Должно быть, сэръ. Наша мастерская такъ мало походитъ на вce что вы когда-либо видѣли. А мимо Мильгема вы я думаю часто проѣзжали, по дорогѣ въ Лауфордъ.

-- Такъ вы не вѣрите, что это одно мое воображеніе такъ живо рисуетъ мнѣ Мильгемъ-Гренджъ. Не влѣво ли отъ дороги лежитъ онъ, Руфь?

-- Влѣво, сэръ; какъ разъ надъ мостомъ, на холмѣ, гдѣ такая тѣнистая вязовая роща; а за нею и мой милый Гренджъ, котораго мнѣ не видать ужь никогда.

-- Никогда! вздоръ Руфь! Это всего въ шести миляхъ отсюда; вы можете побывать тамъ. Это менѣе часа ѣзды.

-- Можетъ быть и увижу, когда буду постарше. Я еще не знаю хорошенько что значитъ "никогда". Я такъ давно не была тамъ и не предвижу никакой возможности побывать еще впродолженіи многихъ лѣтъ.

-- Почему же Руфь? вы -- мы можемъ отправиться туда если хотите въ будущее же воскресенье послѣ вечерни!

Она взглянула на него, просіявъ удовольствіемъ отъ этой мысли.

-- Какъ сэръ? развѣ я успѣю сходить туда между вечернею и возвращеніемъ мистриссъ Мезонъ? Мнѣ бы только взглянуть... Если бы можно было войти въ домъ -- ахъ сэръ! и я опять увидала бы маменькину комнату!

Онъ сталъ придумывать какъ бы доставить ей это удовольствіе, имѣя въ виду и свое собственное. Если онъ повезетъ ее въ своемъ экипажѣ, то вся прелесть прогулки пропадетъ и ктому же они будутъ въ нѣкоторой степени связаны присутствіемъ слугъ и подвергнутся ихъ пересудамъ.

-- Хорошій ли вы ходокъ, Руфь? можете ли вы пройти шесть миль? Если мы отправимся въ два часа, то не спѣша будемъ тамъ къ четыремъ или къ половинѣ пятаго. Тамъ мы отдохнемъ часа два И вы покажете мнѣ всѣ ваши бывшія любимыя мѣста и прогулки. Погулявъ, мы вернемся домой. Итакъ, это рѣшено.

-- Но хорошо ли все это будетъ, сэръ? Это такое большое удовольствіе, что я боюсь нѣтъ ли въ немъ чего нибудь дурного.

-- Полноте, трусиха, что же тутъ дурного?

-- Вопервыхъ, мнѣ придется пропустить вечерню, чтобы пойти въ два часа, замѣтила Руфь довольно серьозно.

-- Одинъ-то разъ -- бѣда не велика. Вы сходите къ обѣднѣ.

-- Едва ли мистриссъ Мезонъ позволила бы это.

-- Полагаю, что нѣтъ. Но развѣ мистриссъ Мезонъ указчица вамъ въ томъ что дурно и что хорошо? Вѣдь она находитъ, что хорошо поступать съ бѣдною Бальшеръ такъ какъ вы мнѣ расказывали, а вы находите, что это дурно. Значитъ каждый думаетъ и чувствуетъ посвоему. Помните, Руфь, не глядите чужими глазами; судите посвоему. Вамъ предстоитъ совершенно невинное удовольствіе и притомъ же удовольствіе не эгоистическое, потомучто я буду наслаждаться имъ столько же сколько и вы. Мнѣ будетъ пріятно взглянуть на тѣ мѣста, гдѣ вы провели свое дѣтство; я вѣрно полюблю ихъ такъ же какъ и вы.

Онъ понизилъ голосъ и говорилъ тихо, убѣдительно. Руфь наклонила голову, пылая отъ избытка счастія; она не могла говорить и не настаивала болѣе на своихъ сомнѣніяхъ. Такимъ образомъ дѣло было условлено.

Сколько счастія доставилъ этотъ планъ Руфи на всю недѣлю! Она слишкомъ рано лишилась матери, чтобы получить какія нибудь совѣты и наставленія касательно положенія женщины, касательно того, о чемъ умные родители если и говорятъ прямо, то все же едва ли могутъ вполнѣ объяснить словами; -- что имѣетъ подразумѣваемый смыслъ, но не имѣетъ вида и формы, извѣстныхъ людямъ, хотя неопровержимо существуетъ и доказывается намъ, прежде нежели мы успѣемъ сознать и опредѣлить сущность этого. Руфь была невинна и чиста какъ первый снѣгъ. Она слыхала, что люди влюбляются, но не знала еще симптомовъ этого чувства, да и не задумывалась о немъ. Горе наполнило жизнь ея до исключенія изъ нея всякой свѣтлой мысли, кромѣ сознанія своихъ настоящихъ обязанностей и воспоминанія о прошлыхъ, счастливыхъ дняхъ. Пробѣлъ, наступившій въ ея жизни послѣ смерти матери и впродолженіе ипохондріи отца, какъ нельзя болѣе подготовилъ ее отозваться на сочувствіе, которое она нашла сначала въ Дженни, потомъ въ мистерѣ Беллингемѣ. Видѣть себя снова дома и видѣть себя тамъ съ нимъ, показывать ему (вѣря въ его участіе) всѣ ея любимыя мѣста, каждое отмѣченное какимъ нибудь воспоминаніемъ, какимъ нибудь давно-миновавшимъ случаемъ! Ни малѣйшая тѣнь не помрачила для нея счастія этой недѣли, счастія, слишкомъ свѣтлаго, чтобы быть высказаннымъ постороннимъ, равнодушнымъ ушамъ.

ГЛАВА IV

Наступило воскресенье; наступило оно такое свѣтлое, какъ будто бы въ мірѣ не было ни горя, ни смерти, ни преступленія: одинъ или два дождливыхъ дня сдѣлали землю такою чистою, свѣжею и веселою, какъ голубое небо что было надъ нею. Руфи показалось, что желаніе ея исполняется уже слишкомъ точно и она ожидала, что къ полдню снова соберутся облака; однако солнце не переставало свѣтить, и въ два часа Руфь была въ Лисауесѣ. Сердце ея шибко и весело билось и ей хотѣлось остановить часы, которые пронесутся слишкомъ быстро въ этотъ день.

Медленно пошли молодые люди душистыми алеями, какъ будто тихая ходьба могла продлить время и приудержать рьяныхъ коней его, быстро несшихся къ концу счастливаго дня. Былъ уже шестой часъ когда они пришли къ большому мельничному колесу, еще не обсохшему отъ дождя, лившаго наканунѣ, и недвижимо въ праздничной лѣни стоявшему въ глубинѣ прозрачной воды, среди густой массы тѣни. Они взобрались на пригорокъ не совсѣмъ еще покрытый тѣнью вязовъ, и тутъ Руфь остановила Беллингема легкимъ движеніемъ руки, лежавшей на его рукѣ, и заглянула ему въ лицо, чтобы видѣть что оно выражало при видѣ Мильгемъ-Гренджа, мирно лежавшаго передъ ними въ эту минуту, покрываясь вечерними тѣнями. Это былъ въ полномъ смыслѣ жилой домъ; въ сосѣдствѣ находилось обиліе строительныхъ матеріаловъ, и каждый владѣлецъ находилъ необходимымъ дѣлать какую-нибудь пристройку или улучшеніе, такъ что все это составило живописную, неправильную массу переломленнаго свѣта и тѣней и дало въ цѣломъ полнѣйшій образецъ того что называется "жильемъ". Всѣ его выемки и углубленія были заплетены сплошною тканью вьющихся розъ и другихъ растеній. Въ домѣ, пока онъ еще не былъ нанятъ, жила какая-то престарѣлая чета, но она занимала заднюю часть его и наружная дверь никогда не отворялась, такъ что птички спокойно вили гнѣзда на портикахъ оконъ и крыльца и молодые птенцы безбоязненно сидѣли на нихъ и на старомъ каменномъ водоемѣ, куда стекала съ крыши вода.

Молодые люди молча шли по запущенному саду, усѣянному бѣлыми, весенними цвѣтами. Паукъ распустилъ паутину по наружной двери. Этотъ видъ внушилъ Руфи грустное чувство. Ей подумалось, что можетъ-быть никто еще не переступалъ порога этой двери съ тѣхъ поръ какъ чрезъ него вынесли тѣло ея отца, и быстро отвернувшись, она обошла вокругъ къ другой двери. Мистеръ Беллингемъ молча послѣдовалъ за нею, не совсѣмъ понимая ея движенія, но любуясь игрою выраженія на ея лицѣ.

Старуха еще не возвращалась отъ вечерни, или изъ гостей, куда она пошла. Мужъ ея сидѣлъ въ кухнѣ, читая псалмы того дня въ своемъ молитвенникѣ и произнося слова вслухъ,-- привычка, приобрѣтенная имъ въ двойномъ уединеніи его жизни: онъ былъ глухъ. Онъ не слышалъ тихаго входа молодыхъ людей, которыхъ поразило странное эхо, раздававшееся въ пустыхъ и необитаемыхъ покояхъ.

Старикъ произносилъ слѣдующій стихъ:

"Вскую прискорбна еси душе моя, и вскую смущавши мя; уповай на Бога, яко исповѣмся Ему, спасеніе лица моего и Богъ мой."

Выговоривъ эти слова, онъ закрылъ книгу и вздохнулъ съ довольствомъ исполненной обязанности. Слова святой истины, хотя можетъ-быть не вполнѣ имъ понятыя, излили миръ вѣры въ глубину его души. Поднявъ глаза, онъ увидалъ стоящую среди комнаты молодую чету. Онъ поднялъ на лобъ очки и привсталъ съ мѣста, привѣтствуя дочь своего бывшаго господина, своей постоянно-уважаемой покойной госпожи.

-- Благослови тебя Богъ, дѣвочка, благослови тебя Богъ! Съ радостью видятъ тебя опять мои старые глаза.

Руфь бросилась и схватила мозолистую руку, протянутую къ ней для благословенія. Она сжимала ее въ своихъ, засыпая старика распросами. Мистеру Беллингему было не совсѣмъ ловко видѣть ту, которую онъ начиналъ уже считать своею, въ такихъ нѣжно-фамильярныхъ отношеніяхъ съ простымъ, грубымъ работникомъ. Онъ направился къ окну и сталъ глядѣть на поросшій травою дворъ фермы, но ему пришлось выслушать часть разговора, происходившаго, по его мнѣнію, уже черезъ чуръ въ фамильярномъ тонѣ.

-- А это кто же такой? спросилъ наконецъ старикъ: -- не другъ ли твой сердечный?-- Вѣрно сынъ твоей хозяйки? Вишь какой важный!

Кровь всѣхъ Гоуардовъ, бросилась въ голову Беллингема и произвела такой звонъ въ его ушахъ, что онъ не разслышалъ отвѣта Руфи.

Отвѣтъ этотъ начинался такимъ образомъ:

-- Молчи, Томъ, молчи пожалуста!

Но далѣе Беллингемъ не разслышалъ.

Принять его за сына мистриссъ Мезонъ! Это уже черезъ чуръ смѣшно; но подобно многимъ смѣшнымъ обстоятельствамъ, это обстоятельство его очень взбѣсило. Онъ былъ уже не совсѣмъ прежнимъ Беллингемомъ, когда Руфь робко подошла къ окну, спрашивая его желаетъ ли онъ осмотрѣть залъ, куда вело парадное крыльцо. Многіе находили этотъ залъ очень красивымъ, робко сказала она, видя на его лицѣ суровое и надменное выраженіе, котораго онъ не могъ скрыть. Однако онъ послѣдовалъ за нею, но выходя изъ кухни, взглянулъ на стоявшаго старика, который также глядѣлъ на него съ страннымъ, серьознымъ выраженіемъ неудовольствія.

Они прошли каменнымъ коридоромъ, извилистымъ и пропитаннымъ сыростью, и вошли въ главный залъ или диванную, обыкновенную въ домахъ фермеровъ этой части Англіи. Въ эту комнату вело главное крыльцо и въ нее же выходили двери изъ другихъ покоевъ, какъ-то: изъ молочни, изъ спальни (бывшей отчасти и гостиною) и изъ маленькой комнатки, принадлежавшей послѣдней мистриссъ Гильтонъ, гдѣ та постоянно сидѣла, или чаще лежала, распоряжаясь, сквозь отворенную дверь, всѣми дѣлами хозяйства. Въ то время залъ былъ самою веселою комнатою, самою оживленною; по ней то и дѣло проходили то хозяинъ, то ребенокъ, то слуги; въ ней каждый вечеръ, до лѣтнихъ жаровъ, пылалъ и трещалъ въ каминѣ веселый огонь, такъ какъ толстыя каменныя стѣны, глубокія окна и наружные обои хмѣля и плюща заставляли постоянно освѣщать и нагрѣвать эту комнату, устланную плитами.

Теперь зеленая тѣнь снаружи сдѣлалась какъ-будто черною въ этой необитаемой пустынѣ. Дубовая мебель и тяжолые рѣзные буфеты стояли тусклые и мрачные, тогда какъ прежде они блестѣли какъ зеркала при постоянномъ свѣтѣ огня въ каминѣ; теперь они прибавляли только мрачности комнатѣ, вмѣстѣ съ густымъ слоемъ плѣсени на плитахъ пола. Руфь стояла среди зала, не видя ничего изъ того что было у нея передъ глазами. Передъ нею, какъ въ видѣніи, возстали прошлые дни -- вечеръ изъ временъ ея дѣтства: отецъ ея сидитъ "въ хозяйскомъ углу", возлѣ огня и спокойно куритъ трубку, задумчиво глядя на жену и дочь; она сидитъ на маленькомъ стулѣ у ногъ матери, которая ей читаетъ... И все прошло, все изчезло въ мірѣ тѣней, но минута эта воскресла для нея такъ живо въ старой комнатѣ, что Руфи показалось будто настоящая жизнь ея -- не болѣе какъ сонъ. Молча направилась она въ бывшую комнату своей матери, но опустѣлый видъ этой комнаты когда-то полной мира и материнской любви, обдалъ холодомъ ея сердце. Она вскрикнула и бросившись на софу, закрыла лицо руками. Платье надрывалось на груди ея отъ сдерживаемыхъ рыданій.

-- Милая Руфь, не предавайтесь такому горю; кчему это? вѣдь мертвыхъ не вернете, уговаривалъ ее Беллингемъ, огорченный ея отчаяніемъ.

-- Знаю, что нѣтъ, оттого-то и плачу, прошептала Руфь: -- оттого-то и плачу, что ничѣмъ уже не вернуть ихъ.

Она вновь зарыдала, но уже тише прежняго; ее утѣшили и успокоили его ласковыя слова, хотя и не могли совсѣмъ заглушить ея горя.

-- Уйдемъ отсюда, я не могу оставить васъ здѣсь долѣе. Въ этихъ комнатахъ для васъ слишкомъ много тяжолыхъ воспоминаній. Пойдемте, прибавилъ онъ, осторожно приподнимая ее,-- покажите мнѣ вашъ маленькій садикъ, о которомъ вы мнѣ такъ много расказывали. Не онъ ли это вотъ тутъ передъ окномъ? Видите ли какъ я хорошо помню все что вы мнѣ говорили.

Онъ повелъ ее вокругъ задней части дома въ прекрасный, старинный садъ. Тамъ, подъ самыми окнами, былъ насаженъ рядъ подсолнечниковъ, а подалѣе, на зеленомъ лугу, стояли подстриженныя буковыя и тисовыя деревья. Руфь снова принялась болтать о своихъ дѣтскихъ похожденіяхъ и уединенныхъ играхъ. Обернувшись, они увидѣли старика, вышедшаго изъ дома съ помощью палки и глядѣвшаго на нихъ тѣмъ же серьознымъ и грустнымъ взглядомъ.

-- Чего этотъ старикъ насъ преслѣдуетъ? сказалъ Беллингемъ съ досадою: -- онъ ужь черезчуръ дерзокъ, я нахожу.

-- О, не считайте Тома дерзкимъ. Онъ такой добрый, ласковый; онъ какъ родной отецъ для меня. Я помню какъ часто, бывши ребенкомъ, я сиживала у него на колѣнахъ и онъ расказывалъ мнѣ исторіи изъ "Странствія Пилигрима". Онъ выучилъ меня сосать молоко чрезъ соломенку. Мама очень любила его. Онъ всегда сидѣлъ съ нами по вечерамъ, когда папа уѣзжалъ на ярманку, потомучто мама боялась оставаться въ домѣ безъ мущины и просила стараго Тома быть съ нами; онъ бралъ меня къ себѣ на колѣни и слушалъ меня также внимательно, какъ я слушала мама, когда она вслухъ читала.

-- Неужели вы сидѣли на колѣнахъ у этого старика?

-- О, конечно, и много, много разъ.

Мистеръ Беллингемъ сдѣлался мрачнѣе чѣмъ былъ въ ту минуту, когда Руфь расплакалась въ комнатѣ своей матери. Но шевельнувшееся въ немъ непріятное чувство прошло, когда онъ увидѣлъ какъ она бродила между цвѣтовъ, разглядывая свои любимые кусты и растенія; съ каждымъ изъ нихъ было связано для нея какое-нибудь воспоминаніе. Она бродила граціозными, волнистыми линіями между пышныхъ, зеленѣющихъ кустовъ, распространявшихъ запахъ весеннихъ соковъ, она шла естественно и просто, не помышляя о слѣдившихъ за нею взорахъ, забывъ даже въ эту минуту объ ихъ близости.

Она остановилась надъ кустомъ жасмина, и сорвавъ вѣтку, нѣжно поцѣловала ее: это былъ любимый цвѣтокъ ея матери.

Старый Томъ стоялъ на пригоркѣ и слѣдилъ оттуда за всѣми движеніями Руфи. Беллингемъ глядѣлъ на нее съ страстнымъ восторгомъ, смѣшаннымъ съ чувствомъ эгоистической любви, тогда какъ во взорѣ старика выражалось заботливое участіе и уста его шептали благословенія.

-- Эдакая хорошенькая! вся въ мать, разсуждалъ онъ: -- и ласковая попрежнему. Ни на волосокъ не выучилась она зазнаваться тамъ, въ своемъ модномъ магазинѣ. Не довѣряю я однако этому молодцу, хотя она и говоритъ, что онъ настоящій джентльменъ, хотя и велѣла мнѣ замолчать, когда я спросилъ не любезный ли онъ ея. Если это не взгляды влюбленнаго, то значитъ я позабылъ свою молодость. Вонъ! никакъ уходятъ. Вишь какой онъ, уводитъ ее не давъ проститься со старикомъ, но не думаю я чтобы она такъ измѣнилась.

И точно. Руфь вовсе не замѣтила на лицѣ мистера Беллингема недовольнаго выраженія, подмѣченнаго старикомъ. Она подбѣжала къ Тому, и пожимая ему руку, просила поклониться отъ нея его женѣ.

-- Скажи Мери, что я сошью ей отличное платье, какъ только буду имѣть свой собственный магазинъ; самое модное сошью, съ пышными рукавами, такъ что она сама себя въ немъ не узнаетъ. Скажи же Томъ, не забудешь?

-- Скажу дитя, скажу. Рада она будетъ слышать, что ты не позабыла о хорошемъ старомъ времени! Да благословитъ тебя Богъ, да сохранитъ онъ тебя своимъ промысломъ!

Руфь была уже на полдороги къ нетерпѣливому Беллингему, когда старый другъ ея позвалъ ее назадъ. Ему хотѣлось предостеречь ее отъ грозившей ей по его мнѣнію опасности, но онъ не зналъ какъ бы это сдѣлать. Все что онъ придумалъ сказать ей, когда она вернулась, былъ текстъ изъ писанія,-- впрочемъ онъ и думалъ на библейскомъ языкѣ, когда мысль его была увлечена чувствомъ за предѣлъ дѣйствительной жизни.

-- Дитя мое, сказалъ онъ, помни, что дьяволъ рыщетъ вокругъ васъ, яко левъ рыкающій, ища кого бы пожрать. Помни объ этомъ, Руфь.

Слова эти коснулись ея слуха, не внушивъ ей никакой сознательной мысли. Единственное что онѣ пробудили въ ней было воспоминаніе о томъ страхѣ, который она чувствовала ребенкомъ, когда впервые услыхала это изреченіе и представляла себѣ потомъ голову льва со сверкающими глазами, выглядывающую изъ темной кущи лѣса, которую она поэтому всегда обходила и даже теперь не могла думать о ней безъ трепета. Она никакъ не воображала, чтобы страшное предостереженіе относилось къ красивому юношѣ, который поджидалъ ее, съ блескомъ любви во взорѣ, и нѣжно положилъ ея руку подъ свою.

Старикъ вздохнулъ, провожая ихъ глазами.

-- Да направитъ Господь стопы ея! произнесъ онъ про себя,-- боюсь я, что она идетъ опаснымъ путемъ. Надо сказать хозяйкѣ чтобы она сходила въ городъ и поговорила съ нею, шепнула ей словечко на счетъ этой бѣды. Добрая старуха, какъ Мери, сумѣетъ лучше сдѣлать это нежели старый дуракъ, какъ я.

Бѣдный работникъ долго и горячо молился въ эту ночь за Руфь. Онъ называлъ это "отстаивать ея душу" и надо полагать, что молитвы его были услышаны, потомучто "судъ божій не то что судъ людской."