Часть первая

I.

Заря торжественнаго дня.

Начну старымъ дѣтскимъ припѣвомъ. Въ нѣкоторомъ царствѣ, въ нѣкоторомъ государствѣ былъ городъ, въ городѣ былъ домъ, въ домѣ комната, въ комнатѣ постелька, а въ постелькѣ лежала маленькая дѣвочка. Она уже давно не спала и томилась желаніемъ встать, но не смѣла, страшась невидимой силы въ сосѣдней комнатѣ. То была нѣкая Бетти, сонъ которой не слѣдовало нарушать, пока часы не пробьютъ шесть; а тогда она, съ неизмѣнной точностью, просыпалась сама, и никого въ цѣломъ домѣ не оставляла въ покоѣ. Настало іюньское утро и, несмотря на раннюю пору, комната была полна солнечнаго свѣта и тепла.

На комодѣ, противъ маленькой канифасной постельки, на которой покоилась Молли Гибсонъ, висѣла на какой-то подстановкѣ шляпка, тщательно прикрытая отъ пыли большимъ бумажнымъ платкомъ. И изъ такой плотной и тяжелой ткани былъ этотъ платокъ, что вещица, находившаяся подъ нимъ, будь она сдѣлана изъ легкаго газа, кружева и цвѣтовъ, непремѣнно "расплюснулась бы", употребляя выраженіе Бетти. Но шляпа была изъ прочной соломы и все украшеніе ея состояло въ простой, бѣлой лентѣ, положенной вокругъ донышка и спускавшейся по обѣимъ сторонамъ въ видѣ завязокъ. Но за то изъ-подъ полей виднѣлась изящная рюшка, каждая складочка которой была хорошо знакома Молли, такъ-какъ наканунѣ она съ большимъ трудомъ ее сама складывала. Изъ рюшки выглядывалъ маленькій голубой бантикъ -- первый, который предстояло носить Молли.

Но вотъ и шесть часовъ! О томъ возвѣстилъ серебристый, мѣрный звукъ колокола, призывавшаго всѣхъ и каждаго къ дневному труду, подобно тому, какъ онъ это дѣлалъ уже въ теченіе нѣсколькихъ столѣтій. Молли быстро вскочила съ постельки, босикомъ подбѣжала къ комоду, приподняла платокъ и еще разъ взглянула на шляпку. Затѣмъ она подошла къ окну, послѣ нѣкоторыхъ усилій открыла его и въ комнату пахнулъ свѣжій утренній воздухъ. Роса уже, высохла на цвѣтахъ въ саду, но еще сверкала вдали, на высокой травѣ, въ полѣ. На первомъ планѣ лежалъ небольшой городокъ Голлингфордъ, на одну изъ улицъ котораго выходила парадная дверь домика мистера Гибсона. Тонкія струйки дыма начинали вылетать изъ трубъ коттеджей, гдѣ хозяйки уже хлопотали, приготовляя завтракъ.

Молли Гибсонъ видѣла все это; но думала только объ однохмъ: "Погода будетъ хорошая! А я такъ боялась, что сегодняшній день никогда не настанетъ; а если и настанетъ, то непремѣнно будетъ дождливый!" Сорокъ-пять лѣтъ тому назадъ удовольствія дѣтей въ провинціальномъ городкѣ были очень ограничены и незатѣйливы. Молли достигла двѣнадцатилѣтняго возраста, а въ жизни ея еще не было ни одного событія, которое могло бы сравниться съ тѣмъ, что ее ожидало въ настоящій день. Бѣдняжка, правда, лишилась матери. Это было великимъ бѣдствіемъ ея жизни, но не составляло событія въ томъ смыслѣ, о какомъ мы говоримъ. Да кромѣ того, она въ это время была слишкомъ мала и не сознавала многаго изъ того, что вокругъ нея происходило. Удовольствіе же, ожидавшее ее теперь, заключалось въ томъ, что ей предстояло впервые участвовать въ годичномъ голлингфордскомъ празднествѣ.

Маленькій, въ безпорядкѣ разбросанный городокъ, сливаясь съ окрестными полями, съ одной стороны примыкалъ къ большому парку, гдѣ жили лордъ и леди Комноръ -- "графъ" и "графиня" -- какъ называли ихъ обыкновенно горожане, въ сердцахъ которыхъ еще жило чувство феодальной преданности. Чувство это выражалось нерѣдко весьма наивными способами, смѣшными, если смотрѣть на нихъ издалека, но весьма знаменательными для того времени. Это было еще до утвержденія билля о реформѣ, но тѣмъ не менѣе, между двумя-тремя наипросвѣщеннѣйшими изъ голлингфордскихъ жителей нерѣдко происходили разговоры весьма либеральнаго свойства. Кромѣ того, въ графствѣ проживало одно знакомое семейство виговъ, время отъ времени выступавшее впередъ для того, чтобъ состязаться на выборахъ съ Комнорами, которые были тори. Читатель могъ бы предположить, что вышеупомянутые, свободно-разговаривающіе граждане, по крайней мѣрѣ допускали возможность подачи голосовъ въ пользу Гели-Гаррисоновъ, представителей ихъ собственныхъ политическихъ мнѣній. Ни чуть не бывало. "Графъ" владѣлъ замкомъ, и большая часть земли, на которой возвышается Голлингфордъ, принадлежала ему. Онъ и его домашніе кормились, лечились и до нѣкоторой степени одѣвались съ помощью добраго городскаго населенія. Отцы и дѣды голлингфордцевъ всегда подавали голоса въ пользу старшаго сына изъ Комноръ-Тоуэрса и, слѣдуя примѣру предковъ, каждый продолжалъ подавать голосъ въ пользу владѣтельнаго лорда, ни мало не заботясь о такихъ пустякахъ, какъ политическія убѣжденія.

Подобнаго рода вліяніе богатыхъ землевладѣльцевъ на ихъ болѣе смиренныхъ сосѣдей не было рѣдкимъ явленіемъ въ тѣ дни, когда еще не существовали желѣзныя дороги. И счастливо было мѣстечко, въ которомъ покровительствующее ему семейство отличалось столь почтенными качествами, какъ семейство Комноровъ. Графъ и графиня требовали покорности и повиновенія; простодушное поклоненіе горожанъ принималось ими, какъ нѣчто, принадлежащее имъ по праву. А еслибы кто изъ голлингфордцевъ осмѣлился выразить мнѣніе или убѣжденіе, несогласное съ ихъ желаніями, они бы въ изумленіи остановились, пораженные ужаснымъ воспоминаніемъ о французскихъ санкюлотахъ, которые были страшилищемъ ихъ молодыхъ лѣтъ. Но затѣмъ графъ и графиня дѣлали городу много добра; они милостиво обращались съ своими вассалами и до нѣкоторой степени заботились о ихъ благосостояніи. Лордъ Комноръ былъ весьма снисходительный землевладѣлецъ. Онъ нерѣдко бралъ бразды правленія въ собственныя руки и отстранялъ отъ дѣла своего управляющаго. Это не совсѣмъ-то нравилось послѣднему, который, впрочемъ, былъ слишкомъ богатъ и независимъ для того, чтобы черезчуръ заботиться о сохраненіи мѣста, гдѣ его распоряженія могли подвергаться измѣненіямъ всякій разъ, что милорду "вздумается сунуть носъ туда, гдѣ его не спрашиваютъ". Столь непочтительное выраженіе обыкновенно произносилось управляющимъ въ святилищѣ его собственнаго дома и означало привычку графа -- самому обращаться съ разспросами къ арендаторамъ, и собственными глазами и ушами слѣдить за ходомъ вещей въ имѣніи. Но арендаторы его за то особенно любили. Лордъ Комноръ, правда, иногда высказывалъ ужь слишкомъ большую склонность къ болтовнѣ, но графиня своей неприступностью вполнѣ искупала слабость мужа. Она бывала снисходительна только разъ въ годъ. Вмѣстѣ съ молоденькими леди, своими дочерьми, она основала школу, которая, между прочимъ, нисколько не походила на тѣ изъ нынѣшнихъ школъ, гдѣ дѣти поселянъ и ремесленниковъ получаютъ болѣе широкое умственное развитіе, нежели то, какое нерѣдко выпадаетъ на долю членовъ семействъ, занимающихъ болѣе высокое положеніе въ свѣтѣ. Нѣтъ, школа леди Комноръ была иного разряда: въ ней дѣвочекъ приготовляли быть искусными швеями, ловкими горничными и хорошими кухарками. Ихъ пріучали опрятно одѣваться въ форменное платье, изобрѣтенное самими леди изъ Комнор-Тоуэрса и состоявшее изъ бѣлаго чепчика, бѣлой пелеринки, клѣтчатаго холщевого передника и голубой юбки. При этомъ частые книксены и безпрестанно повторяемые: "слушаю-съ Ма'амъ", были, что-называется, de rigueur.

Графиня проводила въ Тоуэрсѣ только нѣсколько мѣсяцевъ въ году, и поэтому рада была завербовать для своей школы сочувствіе и помощь голлингфордскихъ дамъ. Она желала, чтобъ онѣ въ ея отсутствіе занимались ею. Многія изъ благородныхъ обитательницъ города, имѣя въ распоряженіи достаточное количество свободнаго времени, являлись на зовъ миледи и приносили въ даръ требуемыя отъ нихъ услуги, а также и шопотомъ, торопливо произносимыя восклицанія: "Ахъ, какъ это мило со стороны графини! Какъ это похоже на дорогую графиню: она всегда думаетъ о другихъ!" и т. д. Каждому новому посѣтителю Голлингфорда, въ числѣ достопримѣчательностей города, прежде всего показывалась школа графини, гдѣ съ особенной настойчивостью старались обратить его вниманіе на опрятныхъ маленькихъ дѣвочекъ и ихъ изящныя работы. Взамѣнъ всего этого леди Комноръ и ея дочери каждое лѣто, въ нарочно назначенный для того день, оказывали голлингфордскимъ дамамъ пышное гостепріимство, принимая ихъ въ великолѣпномъ тоуэрскомъ фамильномъ замкѣ, стоявшемъ въ аристократическомъ уединеніи посреди огромнаго парка, одни изъ воротъ котораго выходили почти въ самый городъ. Это годичное торжество совершалось обыкновенно въ слѣдующемъ порядкѣ. Около десяти часовъ одинъ изъ тоуэрскихъ экипажей выѣзжалъ изъ парка и по очереди останавливался у различныхъ домовъ, гдѣ жили дамы, удостоенныя приглашенія. Собравъ ихъ -- гдѣ по одной, гдѣ по двѣ -- нагруженный экипажъ возвращался, катился по гладкой, осѣненной тѣнистыми деревьями дорогѣ и останавливался у главнаго входа. Здѣсь изъ него вылетала стая нарядныхъ леди, которыя по широкимъ ступенямъ парадной лѣстницы поднимались къ тяжелой двери, ведущей въ замокъ. Затѣмъ экипажъ снова удалялся въ городъ, опять нагружался расфранчеными женщинами, и опять возвращался. И это повторялось до тѣхъ поръ, пока все общество не собиралось на лицо или внутри замка, или въ окружавшихъ его прекрасныхъ садахъ. Тогда начинали, съ одной стороны, показывать разныя достопримѣчательности, а съ другой -- сыпать изъявленія восторга и удивленія. Затѣмъ гостей угощали завтракомъ, вели въ домъ и показывали имъ собранныя тамъ рѣдкости и сокровища, а они опять ахали и восхищались. Въ четыре часа подавали кофе, и это служило сигналомъ къ разъѣзду. Появлялся экипажъ и развозилъ приглашенныхъ леди по домамъ, куда онѣ возвращались съ пріятнымъ сознаніемъ хорошо-проведеннаго дня, но въ то же время и съ ощущеніемъ усталости, вслѣдствіе усилій, какія дѣлали, чтобъ въ теченіе нѣсколькихъ часовъ держать себя прилично и точно ходить на ходуляхъ. Леди Комноръ и ея дочери тоже чувствовали нѣчто подобное: онѣ бывали довольны собой и до крайности утомлены. Послѣднее неизбѣжно при сознательномъ стремленіи сдѣлать себя пріятнымъ обществу, съ которымъ имѣешь весьма мало общаго.

Въ первый разъ въ жизни Молли Гибсонъ попала въ число приглашенныхъ въ Тоуэрсъ гостей. Она была слишкомъ молода, чтобъ участвовать въ занятіяхъ по школѣ, и ея приглашеніе состоялось на совершенно исключительномъ основаніи. Лордъ Комноръ случайно встрѣтилъ доктора, мистера Гибсона, въ то время, какъ тотъ выходилъ изъ фермы, въ которую милордъ направлялъ свои шаги. Графъ обратился къ доктору съ какимъ-то незначительнымъ вопросомъ (лордъ Комноръ рѣдко проходилъ мимо своихъ знакомыхъ безъ того, чтобъ не сдѣлать имъ какого либо вопроса; правда, онъ не всегда ожидалъ на него отвѣта, но таковъ ужь былъ его способъ вести разговоръ), и пошелъ съ нимъ вмѣстѣ къ стѣнѣ, гдѣ стояла привязанная къ кольцу лошадь мистера Гибсона. Молли тоже была тамъ. Она уютно сидѣла на своемъ мохнатомъ маленькомъ пони и ожидала отца. Ея серьёзные, задумчивые глазки широко раскрылись при несомнѣнномъ фактѣ приближенія "графа". Въ ея воображеніи этотъ сѣдоватый, краснолицый, нѣсколько неуклюжій мужчина былъ чѣмъ-то среднимъ между царемъ и архангеломъ.

-- Это ваша дочь, Гибсонъ, а? Миленькая дѣвочка. Сколько ей лѣтъ? Пони нуждается въ чисткѣ, говорилъ онъ, поглаживая лошадку.-- Какъ васъ зовутъ, душенька? Онъ очень отсталъ въ платежѣ, какъ я уже вамъ говорилъ, но онъ дѣйствительно боленъ. Мнѣ надо, однако, присматривать за Шипшенксомъ: онъ слишкомъ строгъ. Чѣмъ онъ боленъ? Вы пріѣдете къ намъ въ четвергъ на наше школьное празднество, маленькая дѣвочка, какъ васъ зовутъ? Смотрите, Гибсонъ, пришлите ее или привезите сами. Да не забудьте приказать вашему груму почистить пони: я увѣренъ, его не чистили съ прошлаго года,-- неправда ли? Не забудьте четверга, маленькая дѣвочка, какъ васъ зовутъ? Это уже рѣшенное дѣло,-- такъ ли?-- И графъ пошелъ прочь, завидѣвъ на другомъ концѣ двора старшаго сына фермера.

Мистеръ Гибсонъ вскочилъ на лошадь и поѣхалъ рядомъ съ Молли. Они нѣсколько времени молчали, потомъ она спросила тихимъ, слегка взволнованнымъ голоскомъ:

-- Папа, мнѣ можно будетъ поѣхать?

-- Куда, моя милая? спросилъ онъ, внезапно пробуждаясь отъ своихъ мыслей.

-- Въ Тоуэрсъ, въ четвергъ, вы знаете. Этотъ джентльменъ (она изъ робости не рѣшалась назвать его графомъ) пригласилъ меня.

-- А ты бы хотѣла поѣхать? Мнѣ этотъ день всегда кажется такимъ скучнымъ и длиннымъ. Празднество начинается рано, въ самую жару.

-- О, папа! проговорила Молли съ упрекомъ.

-- Такъ тебѣ хочется ѣхать?

-- Да,-- если можно. Онъ вѣдь пригласилъ меня. Какъ вы думаете, можно будетъ? Онъ два раза повторилъ приглашеніе.

-- Хорошо! Мы посмотримъ. Я думаю, это можно устроить, если ты очень желаешь, Молли.

Они снова замолчали, потомъ Молли сказала:

-- Папа, я желаю ѣхать, а впрочемъ, мнѣ все равно.

-- Вотъ странная рѣчь! Но я полагаю, тебѣ все равно въ случаѣ, если это будетъ стоить много хлопотъ. По моему мнѣнію, дѣло можно устроить, считай же его рѣшеннымъ. Только, помни, тебѣ понадобится бѣлое платье. Ты скажи Бетти, что ѣдешь, а она ужь позаботится о твоемъ нарядѣ.

Мистеру Гибсону предстояло, однако, отстранить два или три препятствія прежде, чѣмъ вполнѣ успокоиться насчетъ поѣздки Молли въ Тоуэрсъ. Это потребовало съ его стороны нѣсколькихъ усилій, но ему очень хотѣлось доставить удовольствіе своей маленькой дѣвочкѣ. На другой же день онъ отправился въ Тоуэрсъ, повидимому, для того, чтобы навѣстить больную служанку, но въ сущности съ тайной цѣлью встрѣтиться съ миледи и заставить ее подтвердить приглашеніе лорда Комнора. Онъ постарался выбрать для этого самое удобное время. Въ его сношеніяхъ съ знатнымъ семействомъ ему нерѣдко приходилось прибѣгать къ дипломатическимъ хитростямъ. Онъ въѣхалъ во дворъ замка около двѣнадцати часовъ, за нѣсколько времени до второго завтрака и послѣ открытія почтовой сумки, когда полученныя письма уже прочитаны, и всѣ успѣли вдоволь наговориться о ихъ содержаній. Поставивъ въ конюшню лошадь, мистеръ Гибсонъ вошелъ въ домъ съ задняго крыльца, навѣстилъ больную, далъ ключницѣ нужныя предписанія и вышелъ въ садъ. Тамъ онъ вскорѣ, согласно съ своими ожиданіями, набрелъ на леди Комноръ. Она толковала съ дочерью о содержаніи письма, которое держала раскрытымъ въ рукѣ, и въ то же время давала садовнику наставленія насчетъ одной цвѣточной клумбы.

-- Я пріѣхалъ взглянуть на Нанни, и воспользовался случаемъ, чтобъ доставить леди Агнесѣ растеніе, которое, я ей говорилъ, растетъ на Комнор-Моссѣ.

-- Очень вамъ благодарна, мистеръ Гибсонъ! Мама, посмотрите: это -- Drosera rotundifolia. Я такъ давно желала ее имѣть.

-- Ахъ, да: она очень красива; только я мало смыслю въ ботаникѣ. Я надѣюсь, Нанни лучше; къ слѣдующей недѣлѣ всѣ въ домѣ должны быть здоровы: у насъ будетъ много гостей. А тутъ еще и Данби собираются пріѣхать! Мы являемся сюда недѣли на двѣ отдохнуть, оставляемъ половину прислуги въ городѣ; а между тѣмъ, лишь только разносится молва о нашемъ пріѣздѣ въ замокъ, какъ насъ начинаютъ закидывать письмами, въ которыхъ то и дѣло говорится о свѣжемъ деревенскомъ воздухѣ и о томъ, какъ Тоуэрсъ долженъ быть красивъ весной. Въ этомъ, признаюсь, немало виноватъ лордъ Комноръ: какъ только мы сюда пріѣзжаемъ, онъ отправляется къ сосѣдямъ и зазываетъ ихъ провести у насъ нѣсколько дней.

-- Мы возвращаемся въ Лондонъ въ пятницу 18-го числа, утѣшала леди Агнеса.

-- О, да! Лишь только мы покончимъ наши дѣла со школой. Но до этого счастливаго дня еще цѣлая недѣля!

-- Кстати! сказалъ мистеръ Гибсонъ.-- Я встрѣтилъ вчера милорда на фермѣ Кроссъ-тризъ, и онъ былъ такъ добръ, что пригласилъ на четвергъ мою маленькую дочку, которая тогда была со мной. Я полагаю, это доставило бы дѣвочкѣ большое удовольствіе! Онъ остановился и ждалъ отвѣта леди Комноръ.

-- Очень хорошо. Если милордъ ее пригласилъ, она должна пріѣхать, только я желала бы, чтобъ онъ не былъ до такой степени гостепріименъ. Рѣчь не о вашей дочери: мы ей рады; но онъ на дняхъ встрѣтилъ и тоже позвалъ младшую мисъ Броунингъ, о существованіи которой я не имѣла понятія.

-- Она одна изъ дамъ посѣтительницъ школы, мама, сказала леди Агнеса.

-- Весьма вѣроятно, я не спорю. Я знала, что есть какая-то мисъ Броунингъ, но и не подозрѣвала, что ихъ двѣ; а милордъ, лишь только объ этомъ провѣдалъ, тотчасъ же счелъ нужнымъ пригласить и другую. Теперь экипажу придется ѣздить взадъ и впередъ четыре раза, пока онъ привезетъ ихъ всѣхъ. Слѣдовательно, ваша дочь можетъ свободно пріѣхать; я, ради васъ, ее охотно приму. Ее Броунниги могутъ взять съ собой. Устроите это съ ними, да смотрите вылечите Нанни поскорѣй: на слѣдующей недѣлѣ ей надо приняться ужь и за работу.

Мистеръ Гибсонъ повернулся, собираясь уйдти, но леди Конноръ его снова позвала:

-- А, кстати, Клеръ здѣсь. Вы помните Клеръ? Она когда-то была вашей паціенткой.

-- Клеръ? повторилъ онъ съ изумленіемъ.

-- Неужели вы ее забыли? Мисъ Клеръ, наша бывшая гувернантка, сказала леди Агнеса.-- Она жила у насъ лѣтъ двѣнадцать-четырнадцать тому назадъ, когда леди Коксгевенъ еще не была замужемъ.

-- Ахъ, да! вспомнилъ онъ: -- мисъ Клеръ, у которой была скарлатина; хорошенькая, но слабаго сложенія дѣвушка. Я думалъ она вышла замужъ.

-- Да, сказала леди Комноръ.-- Она была маленькое, глупенькое созданьице и сама не знала, что для нея хорошо, что дурно. Мы всѣ ее очень любили, но она насъ оставила, вышла замужъ за бѣднаго пастора и превратилась въ нелѣпѣйшую мистрисъ Киркпатрикъ. Мы же продолжали ее звать по прежнему: "Клеръ". Мужъ ея умеръ, и въ настоящую минуту она гоститъ у насъ. Всячески мы стараемся придумать для нея что-нибудь такое, что бы дало ей возможность существовать, не разлучаясь съ дочерью. Она теперь гдѣ-то гуляетъ въ паркѣ: можетъ быть, вы пожелаете возобновить съ ней знакомство?

-- Благодарю васъ, миледи, но я не могу долѣе оставаться. У меня много больныхъ, а я и то здѣсь замѣшкался.

Но какъ ни много было у доктора больныхъ, онъ все-таки улучилъ вечеромъ свободную минутку, чтобъ завернуть къ мисъ Броунингъ и попросить ихъ взять Молли на свое попеченіе для поѣздки въ Тоуэрсъ. Двѣ мисъ Броунингъ, высокія, красивыя, уже не первой молодости женщины, всегда были очень любезны и предупредительны съ вдовцомъ-докторомъ.

-- Помилуйте, мистеръ Гибсонъ, да мы будемъ въ восторгѣ! Вамъ нечего было насъ объ этомъ и просить, сказала старшая мисъ Броунингъ.

-- Я не могу спать по ночамъ, все думаю о предстоящемъ праздникѣ, сказала мисъ Фёбе.-- Вы знаете, я прежде никогда тамъ не бывала. Сестра уже не разъ ѣздила, а меня, хотя мое имя и записано въ числѣ дамъ, посѣтительницъ школы, графиня никогда не приглашала. Не могла же я сама имъ навязаться и явиться, непрошенная,-- въ такой важный домъ!

-- Я въ прошломъ году говорила Фёбе, вмѣшалась ея сестра; -- что это не болѣе, какъ недоразумѣніе со стороны графини, и что ея сіятельство, конечно, будетъ очень сожалѣть, не видя Фёбе въ числѣ гостей. Но у Фёбе очень деликатныя чувства, мистеръ Гибсонъ, и, несмотря на всѣ мои доводы, она осталась дома. Для меня день былъ тоже потерянъ: я все думала о Фёбе и не могла забыть, съ какимъ печальнымъ лицомъ стояла она у окна, когда я садилась въ карету. Вы не повѣрите, у нея были слезы на глазахъ.

-- Ну, ужь и поплакала же я, послѣ твоего отъѣзда, Салли! сказала мисъ Фёбе.-- Но тѣмъ не менѣе, я увѣрена, что хорошо сдѣлала, не поѣхавъ туда, куда меня не звали. Неправда ли, мистеръ Гибсонъ?

-- Совершенно справедливо, отвѣчалъ онъ.-- Но ныньче вы ѣдете; къ тому же въ прошломъ году шелъ дождь.

-- Да, да, я помню... Чтобъ нѣсколько забыться, я принялась чистить и убирать ящики, и вдругъ была испугана стукомъ дождевыхъ капель объ оконныя стекла. Боже мой! подумала я: что станется съ бѣлыми атласными ботинками сестры, если ей прійдется идти по мокрой травѣ послѣ такого сильнаго дождя? Я, видите ли, очень хлопотала о томъ, чтобъ у нея были нарядныя ботинки, и вотъ въ нынѣшнемъ году она подарила мнѣ точно такія же.

-- Пусть Молли надѣнетъ все, что у нея есть лучшаго, сказала мисъ Броунингъ.-- Если она захочетъ, мы можемъ ей одолжить наши бусы или цвѣты.

-- Молли поѣдетъ въ простомъ бѣломъ платьѣ, поспѣшилъ объявить мистеръ Гибсонъ.

Онъ не слишкомъ-то довѣрялъ вкусу мисъ Броунингъ и не хотѣлъ, чтобъ онѣ наряжали его дочь. Онъ гораздо болѣе полагался на старую Бетти, зная ея любовь къ простотѣ. Мисъ Броунингъ съ достоинствомъ выпрямилась и сказала съ легкимъ оттѣнкомъ неудовольствія въ голосѣ:

-- О, хорошо: вы, безъ сомнѣнія, правы.

Но мисъ Фёбе прибавила:

-- Молли будетъ мила во всемъ, что ни надѣнетъ.

II.

Первый шагъ въ большомъ свѣтѣ.

Въ четвергъ, въ десять часовъ утра, тоуэрскій экипажъ началъ свои дѣйствія. Молли была готова задолго до его перваго появленія, хотя и было рѣшено, что она и мисъ Броунингъ отправятся только съ послѣднимъ или четвертымъ разомъ. Ея личико было вымыто чисто на чисто; ея платьице, оборки на немъ и ленты сіяли снѣжной бѣлизной. Сверху на дѣвочку набросили тяжелый черный бурнусъ, убранный дорогими кружевами и нѣкогда принадлежавшій ея матери, что придавало ей нѣсколько старообразный видъ. Въ первый разъ въ жизни Молли надѣла лайковыя перчатки: до сихъ поръ она носила однѣ бумажныя. Перчатки эти были слишкомъ велики для ея маленькихъ, кругленькихъ пальчиковъ, но Бетти сказала въ утѣшеніе, что онѣ ей должны служить еще на многіе годы. Молли слегка дрожала отъ ожиданія и разъ, даже, ей сдѣлалось дурно. Напрасно Бетти толковала о какомъ-то горшкѣ, въ которомъ вода не хотѣла кипѣть: Молли ей не внимала и не отводила глазокъ отъ извилистой дороги. Наконецъ, послѣ двухчасоваго ожиданія, экипажъ появился. Молли пришлось сидѣть на самомъ кончикѣ передней скамьи. Съ одной стороны ей надо было остерегаться, чтобъ не измять новыя платья мисъ Броунингъ, а съ другой жаться, чтобъ не безпокоить толстую мистрисъ Гуденофъ съ племянницей. Такимъ образомъ Молли скорѣе стояла нежели сидѣла, и своимъ возвышеннымъ положеніемъ въ центрѣ экипажа привлекала на себя взоры голлингфордскихъ жителей. День этотъ имѣлъ такое большое значеніе въ глазахъ всѣхъ горожанъ, что ихъ обычныя будничныя занятія не могли не подвергнуться нѣкоторымъ упущеніямъ. Служанки выглядывали изъ верхнихъ оконъ домовъ; жоны торговцевъ стояли на порогѣ своихъ лавокъ; жительницы коттеджей высыпали со всѣхъ сторонъ съ дѣтьми на рукахъ. Ребятишки, еще слишкомъ юныя для того, чтобъ съ должнымъ уваженіемъ смотрѣть на графскую карегу, сопровождали ее громкими криками. Женщина, отворявшая ворота парка, низко присѣла передъ ливрейными лакеями. Экипажи вскорѣ очутился въ виду Тоуэрса. Между дамами царствовало глубокое молчаніе, некстати прерванное неудачнымъ замѣчаніемъ племянницы мистрисъ Гуденофъ, недавно пріѣхавшей въ Голлингфордъ и потому еще незнакомой съ его нравами и обычаями. Когда онѣ подъѣхали къ двойному полукругу лѣстницы, ведущей въ замокъ, она спросила:

-- Это называется у нихъ крыльцомъ, неправда ли?

Дружное "тсъ" было единственнымъ ей отвѣтомъ. Молли сдѣлалось страшно, и она почти желала снова очутиться дома. Но она не замедлила оправиться, и вскорѣ совсѣмъ забылась, когда общество разсѣялось по парку, которому она никогда не видала ничего подобнаго. Зеленыя бархатныя лужайки, облатыя солнечнымъ свѣтомъ, разстилались по обѣимъ сторонамъ, и терялись въ густой чащѣ деревьевъ. Близь самаго дома возвышались стѣны и заборы, но они были сверху до низу покрыты дикими розами, козьей жимолостью и разными вьющимися растеніями въ полномъ цвѣту. Здѣсь были также клумбы, покрытыя пунцовыми, желтыми, алыми, голубыми цвѣтами; на дернѣ кучками лежалъ обвалившійся съ деревьевъ цвѣтъ. Молли крѣпко держалась за руку одной изъ мисъ Броунингъ. Онѣ ходили по саду въ обществѣ нѣсколькихъ другихъ дамъ, подъ предводительствомъ одной изъ графскихъ дочерей, которую, повидимому, очень забавлялъ неудержимый потокъ восторженныхъ восклицаній, вызываемыхъ каждымъ новымъ видомъ, каждымъ новымъ предметомъ. Молли ничего не говорила, какъ то и было, впрочемъ, прилично ея возрасту и положенію; она только время отъ времени облегчала себя глубокимъ вздохомъ. Вскорѣ онѣ подошли къ блестящему ряду стеклянныхъ строеній, гдѣ помѣщались теплицы. Стоявшій у входа садовникъ встрѣтилъ общество и ввелъ его въ оранжереи. Тепличныя растенія и въ половину не такъ понравились Молли, какъ цвѣты на открытомъ воздухѣ; за то лэди Агнеса имѣла болѣе развитый и ученый вкусъ. Она распространялась о рѣдкости того или другаго растенія, указывала на различные способы ухода за тѣмъ или другимъ цвѣткомъ, и этими подробностями до такой степени утомила Молли, что у той закружилась голова. Сначала она старалась пересилить овладѣвшую ею дурноту, но потомъ, боясь упасть или громко расплакаться и тѣмъ произвести суматоху, она схватила за руку мисъ Броунингъ и проговорила:

-- Можно мнѣ пойдти въ садъ? Я здѣсь едва дышу.

-- Конечно можно, моя милая. Я думаю, вы ничего не понимаете; а вѣдь все это очень поучительно и заключаетъ въ себѣ много латыни.

И она быстро отвернулась отъ нея, какъ-бы опасаясь проронить слово изъ того, что говорила лэди Агнеса. Молли же поспѣшила удалиться изъ душной оранжерейной атмосферы. На свѣжемъ воздухѣ она нѣсколько оправилась и, никѣмъ незамѣчаемая, пошла себѣ бродить по парку. Она переходила съ одного прелестнаго мѣста на другое, то выходила на открытую поляну, то вступала въ отгороженный и усѣянный цвѣтами палисадникъ, гдѣ пѣніе птицъ и шумъ падающей изъ фонтана воды были единственными звуками, касавшимися ея слуха, а вершины деревьевъ составляли какъ-бы граціозный вѣнокъ на яркомъ іюньскомъ небѣ. Молли шла, нисколько не заботясь о томъ, гдѣ она находится, подобно бабочкѣ, порхающей съ цвѣтка на цвѣтокъ. Наконецъ она устала, хотѣла вернуться и тогда только замѣтила, что заблудилась. Къ тому же она боялась встрѣтиться съ незнакомыми лицами, не имѣя около себя мисъ Броунингъ, которая прикрыла бы ее своимъ покровительствомъ. Отъ жары у нея разболѣлась голова. Внезапно она набрела на широко раскинувшееся, тѣнистое кедровое дерево, густыя вѣтви котораго представляли надежное убѣжище отъ палящихъ лучей солнца. Въ тѣни стояла скамейка; Молли присѣла и заснула.

Черезъ нѣсколько времени она открыла глаза и быстро вскочила на ноги: передъ ней стояли двѣ незнакомыя дамы. Отъ смутнаго сознанія какой-то вины, а также отъ усталости и голода Молли заплакала.

-- Бѣдняжка! Она заблудилась! Вѣроятно, она пріѣхала сюда съ кѣмъ-нибудь изъ голлингфордскихъ дамъ, сказала та изъ незнакомокъ, которая казалась старшей. На видъ ей было лѣтъ сорокъ, а въ дѣйствительности всего тридцать. Ея некрасивыя черты лица имѣли серьёзное, нѣсколько строгое выраженіе. Одѣта она была въ богатый утренній туалетъ. Ея густой, рѣзкій голосъ, еслибъ она занимала болѣе низкое положеніе въ свѣтѣ, могъ бы быть названъ грубымъ, но подобное слово никакъ нельзя было примѣнить къ леди Коксгевенъ, старшей дочери графа и графини. Другая дама имѣла болѣе моложавый видъ, хотя и была нѣсколькими годами старше первой Она показалась Молли очень красивой, а слѣдовательно и очень доброй. Отвѣчая на замѣчаніе леди Коксгевенъ, она заговорила мягкимъ, нѣжнымъ голосомъ.

-- Бѣдное маленькое созданіе! жара ее совсѣмъ истомила, къ тому же у нея такая тяжелая соломенная шляпка.-- Позвольте, душенька, я вамъ ее развяжу.

Молли съ трудомъ наконецъ удалось проговорить:

-- Я Молли Гибсонъ и пріѣхала сюда съ двумя мисъ Броунингъ.

Она очень боялась, чтобъ не подумали, будто она явилась на празднество непрошенная, и безъ всякаго на то права.

-- Мисъ Броунингъ? вопросительно повторила леди Коксгевенъ.-- Это должны быть тѣ двѣ высокія молодыя женщины, съ которыми говорила леди Агнеса.

-- Весьма вѣроятно: я видѣла, за ней ходила цѣлая вереница дамъ. Потомъ, взглянувъ на Молли, она продолжала: -- ѣли ли вы что-нибудь, мое дитя? Вы очень блѣдны, или это отъ жару?

-- Я еще ничего не ѣла, жалобно проговорила Молли. И дѣйствительно, она очень хотѣла ѣсть, пока не заснула.

Дамы о чемъ-то пошептались, затѣмъ леди Коксгевенъ заговорила повелительнымъ тономъ, съ какимъ, впрочемъ, обращалась къ Молли съ самаго начала:

-- Подождите здѣсь: мы пойдемъ домой и Клеръ вамъ принесетъ чего-нибудь поѣсть, а до тѣхъ поръ не двигайтесь съ мѣста. Отсюда до дому, по крайней-мѣрѣ, четверть мили.

Онѣ ушли, а Молли осталась сидѣть, въ ожиданіи обѣщанныхъ благъ. Она не знала, кто это такая Клеръ; аппетитъ ея отчасти прошелъ, но она чувствовала, что безъ посторонней помощи не можетъ стоять на ногахъ. Хорошенькая леди не замедлила вернуться, а за ней шелъ лакей съ небольшимъ подносомъ въ рукахъ.

-- Посмотрите, какъ добра леди Коксгевенъ. сказала та, которую звали Клеръ.-- Она сама приготовила вамъ завтракъ. Попробуйте что-нибудь съѣсть и, я увѣрена, вы совсѣмъ оправитесь.

-- Эдуардъ, вы можете идти: я сама принесу подносъ.

Завтракъ состоялъ изъ хлѣба, холоднаго цыпленка, желе, стакана вина, графина свѣжей воды и большой кисти винограда. Молли протянула дрожащую ручку за водой, но не была въ состояніи сдержать стаканъ. Клеръ поднесла еи его къ губамъ. Дѣвочка съ жадностью выпила нѣсколько глотковъ и немного освѣжилась. Но ѣсть она рѣшительно не могла, несмотря на всѣ усилія; у нея сильно болѣла голова. Клеръ захлопотала:

-- Возьмите винограду, это будетъ вамъ всего полезнѣе. Постарайтесь что-нибудь съѣсть, а то я не знаю, какъ мы съ вами доберемся до дому.

-- У меня очень болитъ голова, сказала Молли, съ трудомъ поднимая отяжелѣвшія вѣки.

-- Какъ это непріятно! проговорила Клеръ все тѣмъ же мягкимъ голосомъ безъ малѣйшей досады, какъ-бы произнося только неопровержимую истину. Молли чувствовала себя очень виноватой и совсѣмъ несчастной. Клеръ продолжала уже не такъ терпѣливо:-- что я буду съ вами дѣлать, если вы не подкрѣпите себя пищею на столько, чтобы быть въ состояніи дойдти до дому? Я уже цѣлые три часа топчусь по саду: я устала и пропустила завтракъ. Потомъ, какъ-бы пораженная счастливой мыслію, она прибавила: -- прилягте немного и постарайтесь съѣсть хоть винограду, а я подожду васъ и сама закушу что-нибудь. Вы увѣрены, что не захотите цыпленка?

Молли повиновалась и, прислонясь къ спинкѣ скамьи, медленно общипывала виноградную кисть и смотрѣла, съ какимъ аппетитомъ Клеръ уписывала цыпленка и желе и запивала ихъ виномъ. Она была очень мила въ своемъ траурномъ платьѣ и, несмотря на поспѣшность, съ какою она глотала пищу, какъ-бы опасаясь быть застигнутой въ расплохъ, Молли не могла не любоваться ею.

-- Ну, готовы ли вы теперь, душенька? спросила она, когда на подносѣ ничего болѣе не осталось.-- Вы съѣли почти весь виноградъ; пойдемте, вотъ такъ хорошо. Мы войдемъ съ бокового входа, я проведу васъ въ мою комнату, вы ляжете на мою постель, соснете часокъ другой, и ваша головная боль совсѣмъ пройдетъ.

Онѣ пошли. Клеръ несла пустой подносъ, къ великому стыду Молли. Но бѣдняжка едва передвигала ноги и не была въ состояніи предложить свои услуги. "Боковой входъ" состоялъ изъ крыльца, ведущаго изъ маленькаго, наполненнаго цвѣтами палисадника въ прихожую, устланную циновками и въ которую отворялось нѣсколько дверей. Въ углу стояли легкія садовничьи орудія, стрѣлы и луки молодыxъ дѣвицъ. Леди Коксгевенъ, вѣроятно, поджидала Клеръ съ Молли, потому что встрѣтила ихъ въ прихожей.

-- Какъ она теперь себя чувствуетъ? спросила она; но взглянувъ на пустые тарелки и стаканы, прибавила: -- э, да тутъ, какъ я вижу, нѣтъ ничего серьёзнаго. Вы, добрая, старая Клеръ, къ чему вы сами несли подносъ, а не велѣли за нимъ придти лакею? Въ такую жару и себя-то съ трудомъ таскаешь.

Молли очень хотѣлось, чтобъ ея хорошенькая сопутница сказала леди Коксгевенъ, кто преимущественно очистилъ обильный завтракъ, но подобная мысль, повидимому, не приходила въ голову Клеръ. Она только сказала:

-- Бѣдняжечка еще не совсѣмъ оправилась и жалуется на головную боль. Я хочу положить ее на мою постель: она, можетъ быть, уснетъ.

Молли видѣла, какъ леди Коксгевенъ съ улыбкой что-то шепнула "Клеръ". Ей даже, къ великому ея смущенію, послышались слѣдующія слова: "я подозрѣваю, она, просто, объѣлась". Но бѣдная дѣвочка была слишкомъ слаба, чтобъ о чемъ либо долго думать. Бѣлая постель въ прохладной комнатѣ имѣла весьма привлекательный видъ для ея больной головки. Кисейная занавѣски слегка раздувались душистымъ вѣтеркомъ, врывавшимся въ открытое окно. Клеръ прикрыла дѣвочку легкой шалью и спустила сюры. Когда она уходила, Молли приподнялась и сказала:

-- Прошу васъ, ма'амъ, не дайте имъ уѣхать безъ меня. Прикажите кому-нибудь меня разбудить, если я усну. Я должна ѣхать вмѣстѣ съ мисъ Броунингъ.

-- Не безпокойтесь, душенька: я позабочусь о васъ, сказала Клеръ, стоя у дверей и посылая маленькой Молли воздушный поцалуи. Затѣмъ она скрылась и все позабыла. Въ половинѣ четвертаго экипажъ былъ поданъ нѣсколько ранѣе обыкновеннаго по приказанію леди Комноръ, которая внезаино соскучилась занимать своихъ гостей и устала отъ ихъ восторженныхъ восклицаній.

-- Отчего бы не приказать заложить двухъ экипажей, мама, и такимъ образомъ заразъ отдѣлаться отъ всѣхъ гостей? посовѣтовала леди Коксгевенъ.-- Нѣтъ ничего несноснѣе этого медленнаго разъѣзда по очереди!

Совѣтъ пришелся по вкусу, и гостей поспѣшили отравить по домамъ всѣхъ за одинъ пріемъ. Мисъ Броунингъ поѣхала въ каретѣ, а мисъ Фёбе, вмѣстѣ со многими другими дамами, втолкнули въ какой-то огромный семейный экипажъ, похожій на нынѣшніе омнибусы. Каждая изъ сестеръ думала, что Молли Гибсонъ находится съ другой, тогда какъ на дѣлѣ -- она покоилась крѣпкимъ сномъ на постели мистрисъ Киркпатрикъ, урожденной Клеръ.

Подъ вечеръ служанки вошли въ комнату для того, чтобы прибрать ее. Ихъ болтовня разбудила Молли. Дѣвочка приподнялась, откинула назадъ волосы и старалась припомнить, гдѣ она. Черезъ минуту она была на ногахъ, къ великому изумленію служанокъ, и спрашивала у нихъ:

-- Скажите, пожалуйста, скоро мы отсюда поѣдемъ?

-- Господи благослови и помилуй! Кто бы подумалъ, что здѣсь кто-нибудь есть? Кто вы, душенька? Вѣрно, одна изъ голлингфордскихъ леди? Онѣ всѣ уже съ часъ тому назадъ уѣхали.

-- Какъ уѣхали? Что же со мной будетъ? Леди, которую зовугъ Клеръ, обѣщалась мнѣ разбудить меня во время. Папа будетъ обо мнѣ безпокоиться, а что скажетъ Бетти, я и не знаю!

Дѣвочка заплакала; а служанки съ изумленіемъ и сожалѣніемъ на нее смотрѣли. Въ ту же минуту, послышались шаги мистрисъ Киркпатрикъ. Она вполголоса напѣвала какую-то итальянскую арію и шла въ свою комнату одѣваться къ обѣду. Служанки переглянулись, шепнули одна другой: "предоставимъ это ей", и обѣ исчезли въ сосѣднюю комнату.

Мистрисъ Киркпатрикъ отворила дверь и при видѣ Молли остолбенѣла на порогѣ.

-- Я совсѣмъ объ васъ позабыла, сказала она наконецъ.-- Но не плачьте, а то вамъ никуда нельзя показаться. Конечно, я должна буду взять на себя послѣдствія вашего неумѣстнаго сна, и если мнѣ не удастся сегодня же вечеромъ отправить васъ въ Голлингфордъ, то вы проведете ночь у меня въ комнатѣ, а завтра мы постараемся васъ отослать пораньше.

-- Но папа! всхлипывая проговорила Молли:-- онъ привыкъ, чтобъ я ему наливала чай, да и со мной нѣтъ ничего необходимаго для ночи.

-- Нечего толковать о томъ, чему нельзя помочь Я вамъ дамъ все, что нужно на ночь, а вашъ папа обойдется и безъ васъ. Но въ другой разъ не засыпайте въ чужомъ домѣ: вы не вездѣ встрѣтите такихъ гостепріимныхъ хозяевъ, какъ здѣсь. Если вы перестанете плакать и обѣщаетесь быть умницей, то я попрошу, чтобъ вамъ позволили придти къ десерту вмѣстѣ съ мистеромъ Смитомъ и маленькими леди. А теперь я васъ отошлю въ дѣтскую, гдѣ вы напьетесь чаю, потомъ возвратитесь сюда причесать волосы и прибраться. Я полагаю, вамъ должно быть очень пріятно, что вы попали въ такой знатный домъ. Многія маленькія дѣвочки хотѣли бы быть на вашемъ мѣстѣ.

Говоря это, она дѣлала свой туалетъ. Она сняла свое черное траурное платье и накинула на себя блузу; затѣмъ распустила свои длинные, шелковистые, каштановаго цвѣта волосы и начала ходить по комнатѣ, собирая различныя туалетныя принадлежности. Между тѣмъ она ни на минуту не умолкала.

-- У меня у самой есть маленькая дочка, и чего бы она не дала, чтобъ вмѣстѣ со мной погостить у лорда Комнора! Но она должна проводить каникулы въ школѣ. Вамъ же предстоитъ поспать здѣсь всего одну ночь, и вы принимаете такой плачевный видъ! Я была занята съ этими несносными -- этими добрыми, хочу я сказать -- дамами изъ Голлингфорда -- и очень устала. Нельзя же одновременно обо всемъ думать.

Молли, услышавъ, что у мистрисъ Киркпатрикъ есть дочь, утерла слезы и осмѣлилась спросить:

-- Вы замужемъ, ма'амъ? Мнѣ казалось, что васъ звали Клеръ.

Мистрисъ Киркпатрикъ добродушно отвѣчала:

-- Я не похожа на замужнюю, неправдали? Всѣ удивляются, не вы одна. Семь мѣсяцевъ тому назадъ я овдовѣла; у меня нѣтъ ни одного сѣдого волоса на головѣ, тогда какъ у леди Коксгевенъ, которая моложе меня, ихъ уже очень много.

-- Почему онѣ зовутъ васъ "Клеръ"? продолжала Молли, ободренная привѣтливостію и сообщительностію своей собесѣдницы.

-- Потому что я жила у нихъ. когда была мисъ Клеръ. Не правдали, какое хорошенькое имя? Я вышла замужъ за мистера Киркпатрика; онъ, бѣдный, былъ только пасторъ, но изъ хорошей фамиліи, и еслибъ трое изъ его родственниковъ умерли бездѣтными, я могла бы быть женой баронета Но провидѣніе рѣшило иначе; а мы должны покоряться его волѣ. Два кузена его женились и обзавелись семействами: а бѣдный, дорогой Киркпатрикъ умеръ и оставилъ меня вдовой.

-- У васъ есть маленькая дѣвочка? спросила Молли.

-- Да,-- моя милая Синція! Я желала бы, чтобъ вы ее видѣли; она мое единственное утѣшеніе. Если у меня будетъ время, я вамъ покажу ея портретъ, когда мы прійдемъ ложиться спать, а теперь мнѣ надо идти. Леди Комноръ не слѣдуетъ заставлять ждать ни минуты; а она просила меня сойдти внизъ пораньше. Я позвоню, и когда пріидетъ служанка, попросите ее отвести васъ въ дѣтскую, и сказать нянькѣ леди Коксгевенъ, кто вы такая. Вы напьетесь чаю съ маленькими леди, и вмѣстѣ съ ними явитесь къ десерту. Вотъ такъ! Мнѣ очень жаль, что вы заспались и остались здѣсь; но, поцалуйте меня и не плачьте -- вы довольно миленькая дѣвочка, хотя у васъ и не такой свѣжій цвѣтъ лица, какъ у Синціи!-- А, Нанни,-- будьте такъ добры, проведите эту молоденькую леди (какъ васъ зовутъ, душенька,-- Гибсонъ, да?) -- мисъ Гибсонъ, въ дѣтскую къ мистрисъ Дайсонъ, и попросите ее позволить ей напиться чаю съ ея воспитанницами; а потомъ пусть она вмѣстѣ съ ними отправитъ ее къ десерту. Я все объясню миледи.

Лицо Нанни озарилось улыбкой, когда она услышала имя Гибсона. Удостовѣрившись, что Молли, дѣйствительно, дочь "доктора", она охотно взялась исполнить порученіе мистрисъ Киркпатрикъ.

Молли была очень услужливая дѣвочка и къ тому же любила дѣтей. Она вскорѣ пріобрѣла всеобщее расположеніе въ дѣтской, вопервыхъ, безпрекословнымъ повиновеніемъ высшей тамъ власти, а вовторыхъ, тѣмъ, что оказала мистрисъ Дайсонъ большую услугу, забавляя крошечную дѣвочку, между тѣмъ какъ нянька наряжала старшихъ братьевъ и сестеръ, облекая ихъ въ кисею, кружева, бархатъ и широкія, блестящія ленты.

-- Ну, мисъ, сказала мистрисъ Дайсонъ, покончивъ съ своими питомцами: -- что я могу для васъ сдѣлать? Съ вами вѣдь нѣтъ другого платья?

Нѣтъ, съ Молли не было другого платья, а еслибъ и было, то это ни къ чему бы не повело, такъ-какъ во всемъ ея гардеробѣ нельзя было найдти ничего наряднѣе толстаго, бѣлаго платьица, которое было на ней надѣто. Ей оставалось только вымыть лицо и руки; а нянька причесала и напомадила ей волосы. Молли думала, что она гораздо охотнѣе провела бы ночь въ паркѣ подъ кедровымъ деревомъ, и предпочла бы не идти къ "десерту", что, повидимому, въ глазахъ дѣтей и няньки, составляло важнѣйшее событіе дня. Наконецъ, явился лакей, объявилъ, что пора идти внизъ, и мистрисъ Дайсонъ въ шумящемъ шелковомъ платьѣ повела своихъ питомцевъ въ столовую.

Въ ярко-освѣщенной комнатѣ, за накрытымъ столомъ, сидѣло большое общество мужчинъ и женщинъ. Каждый изъ дѣтей немедленно по приходѣ побѣжалъ къ матери, тёткѣ или кому-нибудь изъ знакомыхъ. У одной Молли никого тамъ не было.

-- Кто эта высокая дѣвочка, въ простомъ бѣломъ платьѣ? Она не здѣшняя, я полагаю?

Леди, къ которой были обращены эти слова, поднесла къ глазамъ лорнетъ, взглянула на Молли, и тотчасъ же опять его опустила.

-- Это, должно быть, маленькая француженка. Я знаю, леди Коксгевенъ искала француженку для своихъ дѣтей, чтобы они съизмала привыкли къ хорошему произношенію. Бѣдняжка, какой у нея сконфуженный видъ! Говоря это, дама, ближайшая сосѣдка лорда Комнора, сдѣлала знакъ Молли, чтобы она приблизилась. Молли робко подошла, съ нѣкоторымъ чувствомъ облегченія. Но когда леди заговорила съ ней пофранцузски, она вся вспыхнула и едва слышнымъ голосомъ проговорила:

-- Я не понимаю пофранцузски... Я только Молли Гибсонъ, ма'мъ!

-- Молли Гибсонъ! громко повторила дама, какъ-бы не находя это изъясненіе удовлетворительнымъ.

Лордъ Комноръ услышалъ восклицаніе и тонъ, какимъ оно было произнесено.

-- О, о! сказалъ онъ: -- такъ вы та маленькая дѣвочка, которая спала у меня на постели?

И онъ заговорилъ басомъ, подражая голосу сказочнаго медвѣдя, который обращается съ этимъ вопросомъ къ маленькой дѣвочкѣ. Но Молли не читала сказки "О Трехъ Медвѣдяхъ", и вообразила себѣ, что графъ на самомъ дѣлѣ сердится. Она задрожала и прижалась къ ласковой дамѣ, которая ее подозвала къ себѣ. Лордъ Комноръ, когда ему приходила въ голову какая-нибудь шутка, любилъ переворачивать ее на всѣ лады и повторять несметное количество разъ. Такъ и теперь, пока дамы оставались за столомъ, онъ не переставалъ преслѣдовать Молли намеками на "Спящую Красавицу", на "Семь спящихъ дѣвъ" и проч. Онъ и не подозрѣвалъ, что его шутки заставляли страдать бѣдную дѣвочку, которая и безъ того считала себя очень виноватой за то, что уснула, тогда какъ ей слѣдовало бодрствовать. Еслибъ Молли была посмѣлѣе, она могла бы сказать, что просила мистрисъ Киркпатрикъ разбудить ее, когда настанетъ время отъѣзда. Но всѣ ея мысли въ настоящую минуту были устремлены на неловкость ея положенія въ этомъ богатомъ и знатномъ домѣ, гдѣ она была лишняя и никому до нея не было дѣла. Раза два она вспоминала объ отцѣ, спрашивала себя, гдѣ онъ, и безпокоится ли о ней? Но при этомъ воспоминаніи у нея сжималось горло, слезы подступали къ глазамъ, и она спѣшила перенести свои мысли на другой предметъ, чтобъ не расплакаться. Она инстинктивно сознавала, что чѣмъ менѣе будетъ обращать на себя вниманія, тѣмъ лучше для нея.

Она послѣдовала за дамами, когда тѣ вышли изъ столовой, и почти надѣялась, что ее никто не замѣтить. Но надежда ея не сбылась, и она немедленно сдѣлалась предметомъ разговора между дамой, оказавшей ей покровительство за обѣдомъ, и страшной леди Комноръ.

-- Знаете, я приняла эту дѣвочку за француженку! У нея черные волосы, темныя рѣсницы, острые глаза и блѣдный цвѣтъ лица, какой встрѣчается нерѣдко во Франціи. Къ тому же, я слышала, леди Коксгевенъ искала хорошо воспитанную дѣвочку, которая могла бы быть пріятной собесѣдницей для ея дочери.

-- Нѣтъ, отвѣчала леди Комноръ съ весьма суровымъ видомъ; такъ, по крайней-мѣрѣ, показалось Молли.-- Она дочь здѣшняго доктора, и пріѣхала сюда сегодня утромъ съ голлингфордскими дамами. Она устала, прилегла въ комнатѣ Клеръ и до такой степени заспалась, что даже не слышала, какъ всѣ разъѣхались. Завтра утромъ мы ее отошлемъ домой; но сегодняшнюю ночь она должна провести здѣсь. Клеръ была такъ добра, что позволила ей спать у себя въ комнатѣ.

Въ этихъ словахъ слышался скрытый упрекъ, и Молли показалось, будто ее кто укололъ булавкой въ самое сердце. Но въ эту минуту къ ней подошла леди Коксгевенъ. Ея голосъ былъ рѣзокъ, манеры повелительны, какъ и у матери; но Молли чувствовала, что подъ ними скрывалась болѣе мягкая натура.

-- Какъ вы себя теперь чувствуете, моя милая? Вы на видъ гораздо свѣжѣе. Такъ вы останетесь у насъ на ночь? Клеръ, нѣтъ ли здѣсь книгъ съ картинками, которыя могли бы позабавить мисъ Гибсонъ?

Мистрисъ Киркпатрикъ подошла къ тему мѣсту, гдѣ стояла Молли, и начала осыпать ее ласками. А леди Коксгевенъ перебирала толстыя книги, отыскивая между ними что-нибудь для Молли.

-- Бѣдненькая! Вы вошли въ столовую такая сконфуженная; мнѣ хотѣлось подозвать васъ къ себѣ, но я не могла, потому что слушала въ то время разсказы лорда Коксгевена объ его путешествіяхъ. А, вотъ интересная книга: Lodge's Portraits. Я сяду возлѣ васъ и разскажу вамъ все, что знаю объ этихъ картинкахъ. Не безпокойтесь болѣе, милая леди Коксгевенъ; я позабочусь о ней, оставьте ее со мной!

Молли сильно покраснѣла, когда послѣднія слова коснулись ея слуха. Еслибы онѣ только согласились оставить ее въ покоѣ и "не безпокоиться о ней!" Эти слова мистрисъ Киркпатрикъ весьма умѣрили благодарность, какую Молли начинала чувствовать къ лэди Коксгевенъ. Но, конечно, она ихъ безпокоила; ей не слѣдовало тамъ быть.

Вскорѣ мистрисъ Киркпатрикъ позвали акомпанировать на фортепьяно пѣніе леди Агнесы, и тогда для Молли настало и нѣсколько минутъ истиннаго наслажденія. Никѣмъ незамѣчаемая, она могла свободно разсматривать окружающіе ее предметы и, конечно, она никогда въ жизни не видѣла ничего столь прекраснаго и великолѣпнаго. Огромныя зеркала, бархатныя занавѣсы, картины въ золоченныхъ рамахъ, безчисленное множество зажженныхъ свѣчей наполняли и украшали большое зало, въ которой живописными группами размѣщалось множество нарядныхъ дамъ и мужчинъ. Внезапно Молли вспомнила о дѣтяхъ, съ которыми вошла въ столовую -- гдѣ они были? Съ часъ тому назадъ, они, по знаку матери, отправились спать Молли спрашивала себя, нельзя ли и ей уйдти, и раздумывала о томъ, какъ найдти дорогу въ комнату мистрисъ Киркпатрикъ. Но она сидѣла въ небольшомъ разстояніи отъ дверей и очень далеко отъ мистрисъ Киркпатрикъ, которую считала своей покровительницей. Не близко также была и леди Коксгевенъ, суровая лэди Комноръ и ея шутливый добродушный супругъ. И потому Молли продолжала сидѣть, перевертывая картинки, на которыя даже и не смотрѣла, а на сердечкѣ у нея становилось все тяжелѣе и тяжелѣе. Черезъ нѣсколько времени въ залу вошелъ лакей; онъ осмотрѣлся вокругъ себя, а затѣмъ подошелъ къ мистрисъ Киркпатрикъ, которая сидѣла за фортепьяно, окруженная музыкальной частью общества. Пріятная улыбка играла у нея на губахъ и она любезно подчинялась всѣмъ требованіямъ, съ какими къ ней обращались. По приходѣ лакея, она встала и подошла къ Молли въ ея уголку.

-- Знаете ли, душенька, что вашъ папа пріѣхалъ за вами и привелъ съ собой вашего пони. И такъ я лишаюсь на ночь моей маленькой гостьи: я полагаю, вамъ надо ѣхать.

Надо ѣхать! Точно Молли въ этомъ сомнѣвалась! Она вся просіяла и чуть не заплакала отъ радости. Но слѣдующія слова мистрисъ Киркпатрикъ привели ее въ себя.

-- Вы должны пойдти проститься съ леди Комноръ, моя душа, и поблагодарить ее за ея доброту къ вамъ. Вонъ она тамъ стоитъ, возлѣ статуи, и разговариваетъ съ мистеромъ Куртене.

Да! Она тамъ стояла въ сорока шагахъ -- за тысячу верстъ! И надо было пройдти это пустое пространство и произнести благодарственную рѣчь!

-- Развѣ надо? спросила Молли самымъ жалобнымъ и умоляющимъ голосомъ.

-- Да, и поторопитесь, въ этомъ нѣтъ ничего ужаснаго -- отвѣчала мистрисъ Киркпатрикъ, уже не столь нѣжнымъ голосомъ. Она знала, что ее ждутъ у фортепьяно, и ей хотѣлось какъ можно скорѣй покончить съ Молли.

Милли съ минуту постояла въ нерѣшимости, потомъ робко промолвила:

-- Вамъ не трудно будетъ со мной пойдти?

-- Мнѣ! Нисколько! сказала мистрисъ Киркпатрикъ, видя, что такимъ образомъ она всего скорѣе отдѣлается отъ Молли. Она взяла ее за руку и, проходя мимо фортепьяно, сказала съ очаровательной улыбкой:

-- Мой маленькій другъ очень скроменъ и застѣнчивъ и проситъ меня пойдти съ нимъ проститься съ леди Комноръ. Отецъ дѣвочки пріѣхалъ за ней и она уѣзжаетъ.

Молли потомъ сама не знала, какъ это случилось, но услышавъ слова, произносимыя мистрисъ Киркпатрикъ, она вырвала у нея руку и одна подошла къ леди Комноръ, которая имѣла весьма величественный видъ въ малиновомъ бархатномъ илатьѣ. Молли сдѣлала книксенъ на подобіе пансіонерки и сказала:

-- Миледи, папа пріѣхалъ за мной, и я съ нимъ уѣзжаю; и миледи, я желаю вамъ доброй ночи и благодарю васъ за вашу доброту... ваше сіятельство -- поспѣшила она прибавить, вспомнивъ наставленіе мисъ Броунингъ на счетъ этикета, котораго слѣдовало строго придерживаться, разговаривая съ графами и графинями.

Наконецъ, ей кое-какъ удалось выбраться изъ залы. Она послѣ вспомнила, что не простилась ни съ леди Коксгевенъ, ни съ мистрисъ Киркпатрикъ, ни съ кѣмъ "изъ нихъ", какъ она непочтительно ихъ называла въ своихъ мысляхъ.

Мистеръ Гибсонъ былъ въ комнатѣ ключницы, когда Молли влетѣла туда какъ ураганъ, къ великому смущенію, величественной мистрисъ Броунъ. Она бросилась на шею къ отцу: "О, папа, папа, папа! Какъ я рада, что вы пріѣхали!" восклицала она и наконецъ громко, почти истерически заплакала, прижимаясь къ нему, какъ-бы желая удостовѣриться, что онъ дѣйствительно тутъ.

-- Какая ты глупенькая, Молли! Или ты думала, что я навсегда оставлю въ Тоуэрсѣ мою маленькую дѣвочку? Ты такъ радуешься моему пріѣзду, какъ будто не надѣялась меня болѣе видѣть. Но теперь поспѣшимъ, надѣвай шляпку. Мистрисъ Броунъ, одолжите ей, прошу васъ, шаль или пледъ, или что нибудь въ этомъ родѣ, во что бы ее можно было закутать.

Но онъ умолчалъ о томъ, какъ, съ полчаса тому назадъ, пріѣхавъ домой и услыхавъ, что Молли еще не возвращалась, онъ, голодный и усталый, немедленно отправился къ миссъ Броунингъ. Онъ засталъ ихъ въ слезахъ, смущенныхъ и испуганныхъ, и не выслушавши даже ихъ извиненій, быстро возвратился домой, перемѣнилъ лошадь, велѣлъ осѣдлать пони и поскакалъ въ Тоуэрсъ. Напрасно Бетти кричала ему въ слѣдъ, чтобы онъ взялъ съ собой плащъ для Молли; онъ не хотѣлъ вернуться и продолжалъ путь, "что-то бормоча про себя", какъ послѣ разсказывалъ конюхъ Дикъ.

Мистрисъ Броунъ достала бутылку вина и тарелку съ пирожками для доктора, между тѣмъ, какъ Молли отправилась въ комнату мистрисъ Киркпатрикъ за своими вещами, теперь потерявшими для нея всю прелесть новизны. Комната эта, говорила ключница въ утѣшеніе отцу, нетерпѣливо ожидавшему возвращенія дѣвочки, отстояла на четверть мили, по крайней-мѣрѣ, отъ ея собственной. Мистеръ Гибсонъ, по обыкновенію всѣхъ домашнихъ докторовъ, пользовался всеобщею любовью въ Тоуэрсѣ; онъ всегда приносилъ съ собою утѣшеніе въ печали и облегченіе въ болѣзни. Мистрисъ Броунъ, страдавшая подагрой, особенно была къ нему предупредительна. Она и теперь вышла на дворъ укутать Молли въ шаль, когда та усаживалась на своего мохнатаго пони, и произнесла имъ вслѣдъ слѣдующее мудрое замѣчаніе:

-- Ей будетъ гораздо лучше дома, мистеръ Гибсонъ.

Выѣхавъ въ паркъ, Молли ударила пони и погнала его во весь опоръ. Наконецъ, мистеръ Гибсонъ принужденъ былъ закричать:

-- Молли, мы подъѣзжаемъ къ кроличьимъ норкамъ; тамъ опасно ѣхать такимъ скорымъ шагомъ. Остановись.

Она затянула поводья, и онъ поровнялся съ ней.

-- Мы въѣзжаемъ подъ тѣнь деревьевъ, гдѣ не годится такъ скакать.

-- О, папа! Я никогда въ жизни не чувствовала такой радости. Я была точно зажженная свѣча, когда на нее надѣваютъ гасильникъ.

-- Вотъ какъ! А ты почему знаешь, что тогда чувствуетъ свѣча?

-- Почему -- не знаю, но только я себя чувствовала точно такъ. И послѣ минутнаго молчанія она опять сказала:-- о, я такъ рада, что нахожусь здѣсь! Такъ пріятно ѣхать на открытомъ свѣжемъ воздухѣ и вдыхать въ себя запахъ росистой травы! Папа, гдѣ вы? Я васъ не вижу.

Онъ поѣхалъ съ ней рядомъ, и полагая, что ей страшно въ темнотѣ, положилъ свою руку на ея.

-- О, папа, какъ мнѣ пріятно чувствовать, что вы со мной, воскликнула она, крѣпко сжимая его руку -- я хотѣла бы имѣть длинную, длинную цѣпь, такую длинную, какъ вашъ самый отдаленный визитъ. Я прицѣпила бы васъ къ одному концу, а себя къ другому, и когда мнѣ оказалась бы надобность въ васъ, я дернула бы за цѣпь; еслибъ вы не могли прійдти, вы дернули бы ее назадъ; во всякомъ случаѣ, мы знали бы, гдѣ каждый изъ насъ находится и не могли бы потерять одинъ другого.

-- Я не вполнѣ отдаю себѣ отчетъ въ твоемъ планѣ; его подробности какъ-то черезчуръ сложны. Но если я хорошо понялъ, мнѣ предстоитъ играть роль осла, у котораго къ задней ногѣ прицѣплена колода.

-- Я бы не сердилась даже и на названіе колоды, лишь бы намъ быть привязанными одинъ къ другому.

-- Но я бы сердился за названіе осла, отвѣчалъ онъ.

-- Я васъ никогда такъ не называла, но крайней-мѣрѣ, не имѣла этого въ виду. Ахъ, какъ хорошо чувствовать, что можешь опять говорить всякій вздоръ, какой взбредетъ на умъ.

-- Такъ вотъ чему ты научилась въ знатномъ обществѣ, въ которомъ провела сегодняшній день. А я ожидалъ тебя найдти очень учтивой и церемонной, и даже прочелъ нѣсколько страницъ изъ "сэра Чарльза Грандисона", изъ желанія не отставать отъ тебя.

-- О, я надѣюсь, что никогда не буду ни лордомъ, ни леди.

-- Въ утѣшеніе я могу тебѣ сказать только одно: ты, безъ сомнѣнія, никогда не будешь лордомъ, и тысяча случайностей противъ одной, что касается возможности тебѣ сдѣлаться леди въ томъ смыслѣ, въ какомъ ты говоришь.

-- Всякій разъ, что я ходила бы за шляпкой, я сбивалась бы съ дороги; а длинные корридоры и высокія лѣстницы утомляли бы меня прежде, чѣмъ я успѣла бы выдти на воздухъ.

-- Но тогда у тебя была бы горничная дѣвушка.

-- О, папа, горничная дѣвушка хуже всякой леди. Я предпочла бы быть ключницей.

-- Конечно! Разныя лакомства и вкусныя кушанья у тебя тогда были бы всегда подъ рукой, отвѣчалъ отецъ съ важнымъ видомъ.-- Но мистрисъ Броунъ мнѣ говорила, что мысль объ обѣдѣ нерѣдко лишаетъ ее сна: надо принять въ соображеніе заботы и отвѣтственность, которыя встрѣчаются во всякомъ положеніи.

-- Да, это правда, подтвердила Молли:-- Бетти говоритъ, что я отравляю ея жизнь зелеными пятнами, которыя остаются на моемъ платьѣ послѣ того, какъ я посижу въ дуплѣ вишневаго дерева.

-- А у мисъ Броунингъ разболѣлась голова отъ раскаянія въ томъ, что онѣ могли тебя позабыть въ Тоуэрсѣ. Но, скажи, гусенокъ, какъ это случилось?

-- Я одна пошла въ паркъ -- о, какъ онъ хорошъ! Тамъ я заблудилась и сѣла отдохнуть подъ большое дерево. Вдругъ пришли леди Коксгевенъ и мистрисъ Киркпатрикъ. Мистрисъ Киркпатрикъ принесла мнѣ позавтракать, а потомъ уложила меня спать на свою постель. Я думала, она меня разбудитъ во время; но она позабыла, а между тѣмъ всѣ уѣхали. Она хотѣла меня оставить въ замкѣ до завтра; я уже не смѣла сказать, какъ мнѣ хотѣлось домой. Я такъ боялась, что вы будете безпокоиться!

-- Такъ ты провела не слишкомъ-то пріятный день?

-- Нѣтъ, утро было препріятное -- я никогда не забуду утра въ паркѣ! Но за то я въ жизнь не чувствовала себя такой несчастной, какъ въ этотъ безконечно-длинный вечеръ.

Мистеръ Гибсонъ счелъ своей обязанностью побывать въ Тоуэрсѣ до отъѣзда Комноровъ въ Лондонъ, извиниться передъ ними и поблагодарить ихъ за хлопоты съ Молли. Онъ засталъ ихъ на отлетѣ, когда всѣ были такъ заняты, что не могли принять его. Одна мистрисъ Киркпатрикъ, хотя ей было не менѣе другихъ дѣла, такъ-какъ она приготовлялась сопровождать леди Коксгевенъ, нашла возможность выдти къ доктору. Она съ обворожительной улыбкой выслушала его благодарность и -- съ своей стороны -- замѣтила, что никогда не забудетъ заботливости, съ какою онъ за ней ухаживалъ во время ея болѣзни.

III.

Дѣтство Молли Гибсонъ.

Шестнадцать лѣтъ тому назадъ, весь Голлингфордъ былъ взволнованъ вѣстью, что мистеръ Галь, искусный докторъ, къ которому въ теченіе столькихъ лѣтъ всѣ привыкли обращаться за совѣтами въ своихъ недугахъ, собирается взять себѣ партнера. Напрасно мистеръ Броунингъ (викаріи), мистеръ Шипшенксъ (управляющій лорда Комнора) и самъ мистеръ Галь, какъ наиблагоразумнѣйшіе члены маленькаго общества, старались успокоить взволновавшееся народонаселеніе. Видя, что попытки ихъ не достигаютъ цѣли, они, наконецъ, рѣшились предоставить все времени. А между тѣмъ мистеръ Галь объявилъ своимъ паціентамъ, что глазамъ его, даже и вооруженнымъ сильными стеклами, нельзя безусловно вѣрить. Сами паціенты тоже начинали замѣчать, что ему измѣняетъ слухъ, хотя въ этомъ докторъ съ ними и не соглашался, а только въ свою очередь нападалъ на больныхъ за то, что они говорятъ слишкомъ тихо и даютъ ему о себѣ неточныя свѣдѣнія. "Они говорятъ", упрекалъ онъ ихъ, "точно пишутъ на промокающей бумагѣ: у нихъ всѣ слова сливаются." Кромѣ того, съ нимъ уже не разъ случались припадки подозрительнаго свойства. Онъ ихъ, хотя и называлъ "ревматическими", но прописывалъ себѣ отъ нихъ лекарство, какъ отъ подагры. Въ такихъ случаяхъ ему иногда приходилось откладывать свои посѣщенія даже и къ такимъ больнымъ, которые требовали немедленной помощи. Но, какъ бы то ни было, глухой, слѣпой, подверженный ревматизму мистеръ Галь все-таки былъ ихъ докторомъ; онъ ихъ вылечивалъ, исключая, впрочемъ, тѣхъ случаевъ, когда они умирали; слѣдовательно, онъ не имѣлъ права ни говорить, что старѣется, ни обзаводиться партнеромъ. И дѣйствительно, онъ продолжалъ работать не меньше прежняго: голлингфордскія старыя дѣвы успокоились, думая, что успѣли убѣдить своего современника въ томъ, будто онъ и молодъ и свѣжъ, какъ вдругъ онъ изумилъ ихъ самымъ непріятнымъ образомъ. Въ одинъ прекрасный день онъ представилъ имъ своего партнера въ лицѣ мистера Гибсона и началъ "самымъ хитрымъ образомъ" передавать ему свою практику.-- "Но кто этотъ мистеръ Гибсонъ?" спрашивали онѣ -- вопросъ, на который могло отвѣчать развѣ только одно эхо. Никому и впослѣдствіи не удалось ничего узнать о его предъидущей жизни, исключая того, что сдѣлалось ясно само собой, съ перваго же дня его прибытія въ Голлингфордъ. Онъ былъ высокій, серьёзный, довольно красивый мужчина. Его стройная, нѣсколько худощавая фигура придавала ему "аристократическій видъ"; а это весьма нравилось въ то время, когда сильно развитые мускулы еще не вошли въ моду. Онъ говорилъ съ шотландскимъ акцентомъ; разговоръ же его отличался легкимъ саркастическимъ оттѣнкомъ. Что касается его происхожденія, родства и воспитанія, то за неимѣніемъ положительныхъ свѣдѣніи, голлингфордское общество пустилось въ догадки. Наиболѣе распространенное предположеніе заключалось въ томъ, что мистеръ Гибсонъ незаконный сынъ одного шотландскаго герцога и какой-то француженки. Эти толки основывались на слѣдующихъ данныхъ: онъ говоритъ съ шотландскимъ акцентомъ; слѣдовательно, онъ шотландецъ. У него изящная наружность, благородная осанка и онъ любитъ, говорили его недоброжелатели -- задавать тонъ; слѣдовательно, его отецъ непремѣнно долженъ быть человѣкъ знатный. Отсюда начинали перебирать всѣ степени перства: баронетъ, баронъ, виконтъ, графъ, маркизъ, герцогъ -- далѣе никто не осмѣливался идти. Впрочемъ, одна старая дама, изучавшая англійскую исторію, однажды робко замѣтила, что "нѣкоторые изъ Стюартовъ -- кхе, кхе, не всегда отличались, кхе, кхе, безупречной нравственностью и это кхе, кхе, осталось наслѣдственнымъ въ семействѣ". Но въ общемъ мнѣніи отецъ мистера Гибсона продолжалъ оставаться только герцогомъ.

Мать же его, въ томъ нѣтъ сомнѣнія, была француженка: не даромъ у него черные волосы и такой смуглый цвѣтъ лица; къ тому же онъ бывалъ и въ Парижѣ. Все это могло быть и не быть правдой, но никому не удалось ничего болѣе разузнать, и всѣмъ пришлось удовлетвориться свѣдѣніями, доставленными о новомъ докторѣ мистеромъ Галемъ. Между прочимъ, онъ ручался за его искуство и нравственность, и называлъ его человѣкомъ далеко не дюжиннымъ. Популярность и слава, какъ извѣстно, вещи весьма непрочныя; мистеру Галю суждено было въ томъ убѣдиться на опытѣ еще до истеченія перваго года послѣ того, какъ онъ обзавелся партнеромъ. Теперь онъ болѣе не могъ жаловаться на недостатокъ времени и на свободѣ ухаживалъ за своей подагрой и за глазами. Младшій докторъ рѣшительно отодвинулъ его на задній планъ: почти всѣ обыватели Голлингфорда обращались за медицинскимъ пособіемъ къ мистеру Гибсону. Даже и въ знатныхъ домахъ, не исключая и Тоуэрса, куда мистеръ Галь ввелъ своего партнера со страхомъ и трепетомъ, безпокоясь о томъ, какое онъ произведетъ впечатлѣніе на милорда графа и на миледи графиню, даже и въ Тоуэрсѣ принимали мистера Гибсона съ такимъ же точно уваженіемъ, какое въ былое время оказывалось его почтенному предшественнику. Болѣе того -- и это уже превзошло всякую мѣру въ глазахъ добродушнаго старика -- мистера Гибсона однажды пригласили въ Тоуэрсъ отобѣдать вмѣстѣ съ знаменитымъ сэромъ Астлеемъ, звѣздой первой величины въ медицинскомъ мірѣ. Конечно, мистеръ Галь былъ тоже приглашенъ; но, какъ нарочно случившійся съ нимъ въ то время припадокъ подагры (съ тѣхъ поръ, какъ онъ обзавелся партнеромъ, ревматизмъ его развился въ сильной степени) уложилъ его въ постель, и онъ принужденъ былъ остаться дома. Бѣдный мистеръ Галь никакъ не могъ позабыть этой неудачи, и отнынѣ позволилъ своимъ глазамъ не видѣть, ушамъ не слышать, и впродолженіе двухъ послѣднихъ лѣтъ своей жизни почти никуда не показывался. Онъ пригласилъ къ себѣ жить сиротку родственницу съ тѣмъ, чтобы она за нимъ ухаживала. Такимъ образомъ, старый холостякъ, брюзга, ненавистникъ женщинъ, долженъ былъ считать себя весьма счастливымъ, имѣя при себѣ хорошенькую, веселую Мери Пирсонъ, которая была кротка и добра къ нему, но ничего болѣе. Она подружилась съ дочерьми викарія, мистера Броунинга, а мистеръ Гибсонъ вскорѣ сошелся съ ними со всѣми тремя. Голлингфордцы много толковали о томъ, которой изъ молодыхъ дѣвушекъ суждено сдѣлаться мистрисъ Гибсонъ и нѣсколько разочаровались, когда красивый докторъ положилъ конецъ толкамъ и сплетнямъ, женясь на племянницѣ своего предшественника. Ни одна изъ мисъ Броунингъ, какъ зорко за ними ни наблюдали, не выказала при этомъ расположенія къ чахоткѣ. Напротивъ, онѣ даже немного черезчуръ шумно веселились на свадьбѣ. За то бѣдная мистрисъ Гибсонъ умерла отъ этой болѣзни черезъ четыре или пять лѣтъ послѣ своего замужества и три года спустя послѣ смерти своего дяди; Молли тогда пошелъ четвертый годъ.

Мистеръ Гибсонъ мало говорилъ о посѣтившемъ его горѣ; но всѣ подозрѣвали, что оно глубоко и сильно потрясло его. Онъ избѣгалъ изъявленій участія, и когда мисъ Фёбе Броунингъ, свидясь съ нимъ въ первый разъ послѣ того, залилась слезами, угрожавшими превратиться въ истерическій припадокъ, онъ быстро вышелъ изъ комнаты. Мисъ Броунингъ нашла этотъ поступокъ жестокимъ, что не помѣшало ей недѣли двѣ спустя придти въ сильное негодованіе отъ того, что старая мистрисъ Гуденофъ осмѣлилась усомниться въ глубинѣ чувствъ мистера Гибсона. Добрая старушка соразмѣряла его печаль съ шириною крепа на шляпѣ, который вмѣсто того, чтобы обтягивать ее всю, оставлялъ почти три дюйма ея непокрытыми. Итакъ, вопреки всему, мисъ Броунингъ продолжали считать себя лучшими друзьями мистера Гибсона въ силу привязанности, какую питали къ его покойной женѣ. Онѣ весьма охотно взялись бы за воспитаніе Молли и, безъ сомнѣнія, окружили бы ее почти материнскими попеченіями, еслибъ дѣвочку не охранялъ бдительный драконъ въ лицѣ ея няньки, Бетти, ревниво смотрѣвшей на всякое постороннее вмѣшательство въ дѣла ея питомицы. Она съ особеннымъ недоброжелательствомъ смотрѣла на тѣхъ дамъ, которыя, по своему положенію, по лѣтамъ или по характеру, были способны "дѣлать глазки" ея господину.

Положеніе мистера Гибсона, какъ доктора и какъ члена общества, вполнѣ опредѣлилось уже за нѣсколько лѣтъ до начала нашего разсказа. Онъ былъ вдовецъ и, повидимому, намѣревался остаться таковымъ до конца жизни. Вся его любовь сосредоточивалась на Молли; но даже и съ ней, въ минуты наиболѣе нѣжнаго настроенія духа, онъ рѣдко и мало высказывался. Самымъ его ласковымъ для нея названіемъ было -- гусенокъ; онъ очень любилъ съ нею шутить и надъ нею подтрунивать. Къ людямъ, дающимъ слишкомъ много воли своимъ чувствамъ, онъ питалъ нѣкотораго рода презрѣніе, вѣроятно основанное на чисто медицинскомъ взглядѣ на вредныя для здоровья послѣдствія всякаго необузданнаго движенія души. Имѣя привычку говорить о предметахъ только умственныхъ, не касаясь сердечной стороны своей жизни, онъ думалъ о самомъ себѣ, что постоянно и во всемъ слушается только голоса разсудка; но въ этомъ онъ жестоко ошибался. Молли, какъ-то инстинктивно, умѣла разгадать его. Пусть папа надъ нею насмѣхался и подшучивалъ, пусть онъ ее мучилъ "самымъ жестокимъ образомъ," какъ говаривали другъ другу наединѣ миссъ Броунингъ -- Молли тѣмъ не менѣе повѣряла ему на ушко всѣ свои радости и печали, и даже охотнѣе, нежели дѣлилась ими съ Бетти, этой ворчливой, но добрѣйшей изъ женщинъ. Дѣвочка, мало по малу, научилась вполнѣ понимать отца. Ихъ взаимныя отошенія были самаго пріятнаго свойства: полушутливыя, полусерьёзныя, они имѣли характеръ довѣрчивой дружбы. Мистеръ Гибсонъ держалъ трехъ служанокъ: Бетти, кухарку и молоденькую дѣвушку, которая носила названіе горничной, но въ сущности находилась подъ командой двухъ первыхъ: можно себѣ представить, каково ей жилось! Трехъ служанокъ было бы слишкомъ много для мистера Гибсона, еслибъ онъ не имѣлъ обыкновенія, по примѣру своего предшественника, содержать двухъ "учениковъ", которые, внеся ему значительную сумму денегъ, жили у него по контракту и учились его профессіи. Они занимали въ домѣ какое-то неловкое, двусмысленное положеніе: "точь въ точь амфибіи", не безъ основанія, говорила мисъ Броунингъ. Они обѣдали вмѣстѣ съ мистеромъ Гибсономъ и съ Молли, причемъ служили имъ только помѣхой. Мистеръ Гибсонъ не умѣлъ и не любилъ поддерживать легкій пустой разговоръ, и усилія, какія онъ для этого дѣлалъ, были ему ненавистны. Но когда, ежедневно, по снятіи со стола скатерти, два неуклюжіе мальчугана съ радостной поспѣшностью вскакивали со своихъ стульевъ, отвѣшивали ему по поклону и, толкая другъ друга, быстро исчезали изъ столовой -- имъ овладѣвало чувство недовольства, какъ послѣ дурно выполненной обязанности. Онъ могъ слышать ихъ топотъ, когда они бѣжали по коридору, задыхаясь отъ сдержаннаго смѣху. Но это недовольство только еще болѣе ожесточало его и заставляло еще нетерпѣливѣе смотрѣть на неловкость и нелѣпыя выходки его питомцевъ.

За исключеніемъ чисто научныхъ занятій съ ними, мистеръ Гибсонъ рѣшительно не зналъ, что ему дѣлать съ этими мальчиками, которые постоянно смѣнялись одни другими. Ихъ взаимныя отношенія, повидимому, заключались въ томъ, чтобы какъ можно болѣе досаждать другъ другу: онъ -- сознательно, они -- безсознательно. Разъ или два мистеръ Гибсонъ заявлялъ о своемъ намѣреніи не принимать болѣе новыхъ учениковъ и назначалъ для пріема ихъ непомѣрныя цѣны, надѣясь этимъ способомъ избавиться отъ тяжкаго для него бремени. Но его репутація, какъ искуснаго доктора, приняла такіе размѣры, что всякій охотно вносилъ требуемую сумму, лишь бы доставить своему сыну возможность начать карьеру подъ руководствомъ Гибсона изъ Голлингфорда. Когда Молли минуло восемь лѣтъ, ея отецъ замѣтилъ, что дѣвочку ея возраста весьма неловко оставлять одну завтракать и обѣдать съ двумя мальчиками: ему самому занятія невсегда позволяли при этомъ присутствовать. Не столько для воспитанія Молли, сколько для устраненія этого неудобства, онъ пригласилъ къ себѣ въ домъ пожилую дѣвицу, дочь одного недавно умершаго лавочника, оставившаго свою семью въ весьма стѣсненныхъ обстоятельствахъ. Эта дѣвица приходила къ Молли каждое утро передъ завтракомъ, и оставалась съ нею до возвращенія ея отца, или, если его что нибудь долго задерживало, до той минуты, какъ она ложилась въ постель.

-- Ну, миссъ Эйръ, говорилъ докторъ наставницѣ наканунѣ дня, когда ей надлежало вступить въ отправленіе ея новыхъ обязанностей: -- вы должны дѣлать хорошій чай и присматривать за обѣдомъ, за молодыми людьми. Вамъ вѣдь тридцать-пять лѣтъ, не правда ли? Постарайтесь же заставить ихъ говорить -- если не разумно, что, кажется, свыше человѣческихъ силъ, то, по крайней мѣрѣ, безъ заиканій и хихиканій. Не учите Молли слишкомъ многому: пусть она шьетъ, читаетъ, пишетъ и считаетъ; я хочу, чтобъ она какъ можно долѣе оставалась ребенкомъ. Если же я замѣчу, что ее учатъ болѣе, чѣмъ я того желаю, то я самъ примусь за ея воспитаніе. Я даже не увѣренъ, нужно ли чтеніе и письмо. Многія весьма добрыя и хорошія женщины выходятъ замужъ, не умѣя написать своего имени и замѣняя его крестомъ. Но намъ слѣдуетъ сдѣлать маленькую уступку общественнымъ предразсудкамъ, и потому, мисъ Эйръ, вы можете учить ее читать.

Мисъ Эйръ слушала съ изумленіемъ и въ глубокомъ молчаніи, но въ то же время съ твердою рѣшимостью повиноваться доктору, который былъ такъ добръ къ ея семейству. И такъ она заваривала крѣпкій чай; за обѣдомъ, какъ въ присутствіи такъ и въ отсутствіи хозяина, она надѣляла мальчугановъ большими порціями кушаньевъ и даже съумѣла развязать имъ языки, что особенно ей удавалось, когда мистера Гибсона не бывало дома. Она учила Молли читать и писать, а затѣмъ, честно выполняя свое обѣщаніе, старалась оставлять ее въ полномъ невѣдѣніи на счетъ другихъ наукъ. Только послѣ продолжительной и упорной борьбы удалось Молли выпросить себѣ у отца уроки французскаго языка и рисованія. Онъ все боялся, чтобъ она не научилась слишкомъ многому, хотя ему рѣшительно нечего было этого бояться: учителя, сорокъ лѣтъ тому назадъ посѣщавшіе маленькіе городки, въ родѣ Голлингфорда, не отличались сами большими познаніями въ преподаваемыхъ ими предметахъ. Разъ въ недѣлю Молли посѣщала танцовальный классъ въ залѣ главной гостинницы подъ вывѣской: "Комморскій гербъ". Останавливаемая отцомъ въ каждой новой попыткѣ пріобрѣсти какое либо познаніе, она читала всякую попадавшуюся ей въ руки книгу украдкой и съ наслажденіемъ, какое чувствуется при вкушеніи запретнаго плода. Для своего положенія въ свѣтѣ мистеръ Гибсонъ имѣлъ весьма хорошую библіотеку. Медицинскія книги хранились въ кабинетѣ отца, и потому были недоступны Молли; но всѣ другія книги она или прочла или пробовала прочесть. Лѣтомъ она любила заниматься, сидя въ дуплѣ вишневаго дерева, гдѣ и пачкала платья зелеными пятнами, которыя отравляли жизнь Бетти. Но несмотря на этого "червя, сокрытаго въ цвѣткѣ", Бетти отличалась крѣпкимъ здоровьемъ, проворствомъ и въ полномъ смыслѣ слова процвѣтала. Она была единственнымъ темнымъ пятномъ въ жизни мисъ Эйръ, которая во всѣхъ другихъ отношеніяхъ чувствовала себя вполнѣ счастливой. Она очень радовалась тому, что нашла себѣ приличное занятіе и хорошее вознагражденіе въ то время, какъ наиболѣе въ томъ нуждалась. Но Бетти, въ теоріи совершенно согласная съ мнѣніемъ мистера Гибсона на счетъ необходимости взять для Молли гувернантку, на практикѣ страшно возставала противъ всякого раздѣленія власти во всемъ, что касалось дѣвочки, которая со дня смерти мистрисъ Гибсонъ была ея питомицей, мучительницей и любимицей. Она съ самаго начала стала въ позицію строгаго судьи всѣхъ словъ и поступковъ мисъ Эйръ, и никогда не скрывала своего неодобренія. Впрочемъ, она не могла не чувствовать уваженія къ терпѣнію и добросовѣстности доброй леди -- мисъ Эйръ была въ полномъ и наилучшемъ значеніи слова, настоящая "леди", хотя и занимала въ Голлингфордѣ скромное мѣсто дочери лавочника. Однако, это не мѣшало Бетти жужжать около нея съ неотвязчивостью комара и быть всегда на готовѣ, если не кусаться, то, по крайней-мѣрѣ, колоть изъявленіемъ своего неудовольствія. Мисъ Эйръ совершенно неожиданно нашла себѣ защитницу въ Молли, и это было тѣмъ удивительнѣе, что Бетти, обыкновенно, начиная свои нападки, какъ-бы имѣла въ виду оградить дѣвочку отъ какихъ-то мнимыхъ притѣсненій. Но Молли, возмущенная несправедливостью подобнаго образа дѣйствій, день ото дня все болѣе и болѣе привязывалась къ мисъ Эйръ и уважала ее за исполненное достоинства терпѣніе, съ какимъ она переносила оскорбленія, доставлявшія ей гораздо болѣе печали, нежели даже думала Бетти. Мистеръ Гибсонъ помогъ ея семейству въ нуждѣ, и она не хотѣла тревожить его своими жалобами, боясь доставить ему хотя бы минутное неудовольствіе. И она была за то вполнѣ вознаграждена. Бетти искушала Молли разнаго рода болѣе или менѣе соблазнительными внушеніями, но дѣвочка мужественно сопротивлялась и вопреки всему продолжала прилежно заниматься шитьемъ или трудиться надъ ариѳметической задачей. Бетти отпускала на счетъ мисъ Эйръ грубыя шутки, Молли оставалась невозмутимо серьёзной, какъ-бы ожидая объясненія непонятныхъ для нея словъ, а, какъ извѣстно, для шутниковъ нѣтъ ничего непріятнѣе необходимости переводить свои остроты на удобопонятный языкъ и указывать, гдѣ въ нихъ скрывается жало. Иногда Бетти случалось совершенно забываться и говорить дерзости мисъ Эйръ въ глаза. Но, когда это дѣлалось подъ мнимымъ предлогомъ защиты Молли, дѣвочка приходила въ неописанное негодованіе, и съ такой силой вступалась за свою гувернантку, что сама Бетти смущалась. Въ такихъ случаяхъ, она всегда обращала гнѣвъ Молли въ шутку и старалась къ тому склонить мисъ Эпръ

-- Господи благослови и помилуй ребёнка! говорила она: -- можно подумать, что я злая калѣка, а она воробушекъ съ растопыренными крылушками, сверкающими глазками и носикомъ, готовымъ заклевать меня за то, что я осмѣлилась заглянуть въ его гнѣздышко. Полно, дитя! Если тебѣ пріятнѣе сидѣть въ душной комнатѣ и твердить уроки, чѣмъ ѣздить на возу съ сѣномъ или кататься съ Джобомъ Донкинымъ -- то это твое дѣло, а не мое. Она маленькая злючка, не правдали? и въ заключеніе Бетти улыбалась и подмигивала мисъ Эйръ. Но бѣдной гувернанткѣ было не до смѣху, и сравненіе Молли съ воробушкомъ пропало для нея даромъ. Она была добра и въ высшей степени совѣстлива, но зная изъ опыта своей семейной жизни, какіе горькіе плоды приноситъ неумѣнье владѣть собою, спѣшила сдѣлать Молли выговоръ. Дѣвочка печалилась, находя весьма жестокимъ, что ее порицаютъ за то, что въ ея глазахъ было справедливымъ негодованіемъ, вызваннымъ дурнымъ поступкомъ Бетти. Но это были только маленькія горести весьма счастливаго дѣтства.

IV.

Сосѣди мистера Гибсона.

Такимъ образомъ дни Молли текли спокойно и однообразно въ кругу добрыхъ, любящихъ ее людей. Въ жизни ея не было событія важнѣе того, что ее позабыли въ Тоуэрсѣ. Ей пошелъ семнадцатый годъ, она сама сдѣлалась посѣтительницей въ школѣ графини, но никогда болѣе не присутствовала на годичномъ праздникѣ, даваемомъ знатнымъ семействомъ. Не трудно было найдти предлогъ, чтобы не ѣхать въ замокъ, къ тому же воспоминаніе проведеннаго тамъ дня, было не слишкомъ-то пріятно, хотя Молли не разъ приходило на умъ, что она не прочь была бы снова взглянуть на сады.

Лэди Агнеса вышла замужъ; дома оставалась одна лэди Гарріета. Лордъ Голлингфордъ, старшій сынъ, лишился жены и съ тѣхъ поръ, какъ овдовѣлъ, гораздо чаще бывалъ въ Тоуэрсѣ. Онъ былъ высокъ ростомъ, некрасивъ собой и его считали столь же гордымъ, какъ и графиню, его мать; но въ сущности онъ былъ только робокъ и не умѣлъ вести пошлыхъ, но нерѣдко необходимыхъ въ общежитіи разговоровъ. Онъ затруднялся что сказать людямъ, которыхъ привычки и интересы были другіе. Онъ былъ бы очень благодаренъ тому, кто подарилъ бы ему книгу, заключающую въ себѣ образчики разговоровъ, и прилежно затвердилъ бы ее наизусть. Онъ нерѣдко завидовалъ разговорной способности своего отца, который любилъ говорить со всякимъ, кто ему попадался на глаза, и не замѣчалъ несообразности въ его рѣчахъ. Вслѣдствіе природной сосредоточенности и робости, лордъ Голлингфордъ не пользовался популярностью, несмотря на свою доброту, простосердечіе и серьёзное образованіе, которое упрочило за нимъ почетное мѣсто въ кругу европейскихъ ученыхъ. Въ этомъ отношеніи голлингфордцы имъ гордились. Они знали, что этотъ высокій, серьёзный, нѣсколько неуклюжій наслѣдникъ Тоуэрса пользовался большимъ уваженіемъ за свой умъ и что онъ сдѣлалъ два или три открытія, хотя никто изъ нихъ не умѣлъ сказать, въ какой отрасли науки. Но тѣмъ не менѣе весьма пріятно было указывать на него иностранцамъ, посѣщавшимъ маленькій городокъ, и говорить: "это лордъ Голлингфордъ -- знаменитый лордъ Голлингфордъ, знаете? Вы, конечно, о немъ слышали, онъ такой ученый!" Если посѣтитель зналъ его имя, то ему, конечно, были извѣстны и права его на знаменитость. Если же онъ о немъ никогда не слыхалъ, то изъ десяти случайностей возможна была развѣ только одна, чтобы онъ не постарался скрыть своего невѣжества и не сдѣлалъ вида, будто знаетъ лорда и настоящій источникъ его славы.

Онъ остался вдовцомъ съ двумя или тремя мальчиками. Они были въ училищѣ, и потому, по смерти жены, домъ лорда совершенно опустѣлъ, и онъ началъ проводить большую часть своего времени въ Тоуэрсѣ. Мать имъ гордилась, отецъ очень любилъ его, хотя нѣсколько боялся. Его друзья всегда встрѣчали хорошій пріемъ у лорда и леди Комноръ. Первый, впрочемъ, всегда и всѣхъ хорошо принималъ, но со стороны леди Комноръ было истиннымъ доказательствомъ ея привязанности къ сыну то, что она позволяла ему приглашать въ Тоуэрсъ "всякаго сорта людей". Подъ названіемъ "всякаго сорта людей" подразумѣвались люди, извѣстные своей ученостью, но которые не могли похвастаться высокими происхожденіемъ и, надо признаться, не всегда отличалось изящными манерами.

Мистеръ Галь, предшественникъ мистера Гибсона, былъ принимаемъ миледи всегда съ дружеской снисходительностью; онъ былъ уже домашнимъ врачомъ Комноровъ, когда она въ первый разъ послѣ своего замужества пріѣхала въ Тоуэрсъ. Но ей никогда и въ голову не приходило воспротивиться тому, чтобъ онъ, въ случаѣ нужды, подкрѣплялъ себя пищею въ комнатѣ ключницы, хотя, конечно, не вмѣстѣ съ ключницей, bien entendu. Умный, добродушный, краснолицый докторъ, даже еслибъ ему и представился случай выбирать, предпочелъ бы это и самъ "закускѣ" съ милордомъ и миледи въ великолѣпной столовой. Конечно, когда изъ Лондона призывалась какая либо знаменитость, въ родѣ сэра Астлея, то изъ уваженія къ ней, а также и къ мѣстному доктору, мистеръ Галь получалъ церемонное формальное приглашеніе откушать въ замкѣ. Въ такихъ случаяхъ мистеръ Галь погребалъ свой подбородокъ въ широкихъ складкахъ бѣлой кисеи, надѣвалъ короткіе панталоны, оканчивавшіеся на колѣняхъ бантами изъ лентъ, шелковые чулки и башмаки съ пряжками, однимъ словомъ -- онъ наряжался такъ, чтобъ ему было какъ можно неудобнѣе. Затѣмъ онъ бралъ экипажъ въ "Комнорскомъ гербѣ" и ѣхалъ въ Тоуэрсъ, утѣшая себя мыслью, что разсказъ объ этомъ на другой день весьма эфектно будетъ звучать въ ушахъ сквайровъ, которыхъ онъ имѣлъ обыкновеніе посѣщать: "Вчера за обѣдомъ графъ говорилъ то-то", или "графиня замѣтила", или "я съ удивленіемъ услышалъ вчера, обѣдая въ Тоуэрсѣ", повторялъ онъ безпрестанно въ такихъ случаяхъ. Но все это какъ-то измѣнилось съ тѣхъ поръ, какъ мистеръ Гибсонъ сдѣлался голлингфордскимъ "докторомъ" по преимуществу. Мисъ Броунингъ полагала, что это вслѣдствіе его благородной наружности и изящныхъ манеръ; мистрисъ Гуденофъ -- "вслѣдствіе его аристократическаго происхожденія" -- "сынъ шотландскаго герцога, моя милая, съ какой бы то ни было стороны, но это несомнѣнный фактъ". Хотя онъ нерѣдко просилъ мистрисъ Броунъ дать ему закусить въ ея комнатѣ -- у него не хватало времени на церемонные завтраки съ миледи -- тѣмъ не менѣе его всегда любезно принимали въ обществѣ самыхъ избранныхъ гостей. Онъ могъ бы въ любой день позавтракать съ герцогомъ, еслибъ таковой явился въ Тоуэрсѣ. Акцентъ его былъ шотландскій, но не провинціальный. На костяхъ его не было ни одной унціи лишняго мяса, а стройный станъ имѣлъ весьма аристократическій видъ. Лицо его было смуглое, а волосы черные; но въ то время, когда только что окончилась большая континентальная война, смуглый цвѣтъ лица и черные волосы были уже сами по себѣ явными признаками благороднаго происхожденія. Онъ не былъ ни черезчуръ веселъ (замѣчалъ со вздохомъ милордъ, но приглашенія подписывалось рукою миледи), ни болтливъ, но говорилъ умно и съ легкимъ оттѣнкомъ сарказма; слѣдовательно, могъ быть безъ опасенія допущенъ въ любое общество.

Его шотландская кровь (онъ былъ шотландецъ, въ томъ никто не могъ сомнѣваться) придавала ему видъ какого-то угрожающаго достоинства, которое заставляло всѣхъ и каждаго обращаться съ нимъ съ уваженіемъ. Впродолженіе многихъ лѣтъ приглашенія отобѣдать въ Тоуэрсѣ доставляли ему весьма сомнительное удовольствіе; но это былъ обрядъ, неразлучный съ его професіей, и онъ ему подчинялся безъ малѣйшаго внутренняго удовлетворенія.

Но когда лордъ Голлингфордъ возвратился въ Тоуэрсъ, вещи приняли другой оборотъ. Мистеръ Гибсонъ любилъ читать и слушать разговоры объ интересовавшихъ его предметахъ. Онъ время отъ времени встрѣчался съ знаменитостями ученаго свѣта, странными, простодушными людьми, весьма преданными исключительно занимавшимъ ихъ предметамъ, но совершенно несвѣдущими во всемъ остальномъ. Мистеръ Гибсонъ былъ въ состояніи понять и оцѣнить подобныхъ людей; онъ видѣлъ также, что оцѣнка его была имъ пріятна, такъ-какъ всегда носила на себѣ печать ума и искренности. Онъ началъ писать статьи въ одномъ изъ самыхъ уважаемыхъ медицинскихъ журналовъ, изъ этомъ обмѣнѣ свѣдѣній и мыслей съ своими учеными собратьями находилъ особенный интересъ. Онъ рѣдко видѣлся съ лордомъ Голлингфордомъ; одинъ былъ слишкомъ робокъ, другой слишкомъ занятъ для того, чтобы терять время на уничтоженіе препятствія къ ихъ сближенію -- препятствія, заключавшагося въ различіи ихъ положенія въ свѣтѣ. Но какъ тотъ, такъ и другой всегда встрѣчались съ особеннымъ удовольствіемъ. Каждый полагался на уваженіе и симпатію другого съ довѣріемъ, какое рѣдко встрѣчается между людьми, носящими названіе друзей. Это было источникомъ счастья для обоихъ, особенно для мистера Гибсона, такъ-какъ ему рѣже приходилось имѣть столкновеніе съ личностями, выходящими изъ ряда обыкновенныхъ. Дѣйствительно, въ кругу, гдѣ онъ вращался, не было ни одного человѣка ему равнаго, и это служило источникомъ того недовольства, которое онъ по временамъ ощущалъ, не отдавая себѣ отчета, откуда оно происходило. Здѣсь былъ мистеръ Аштонъ, викарій, замѣнившій мистера Броунинга, вполнѣ добродѣтельный человѣкъ, но безъ одной оригинальной мысли въ головѣ. Онъ былъ до такой степени безпеченъ и миролюбивъ, что соглашался со всякимъ, не слишкомъ еретическимъ мнѣніемъ, и произносилъ самыя пошлыя рѣчи безукоризненнымъ тономъ истаго джентльмена. Мистеръ Гибсонъ раза два позабавился-было на его счетъ и довелъ постоянно и любезно со всѣмъ соглашающагося викарія до того, что онъ совершенно растерялся и завязнулъ въ болотѣ самыхъ еретическихъ понятій. Но мистеръ Аштонъ, увидя себя въ безвыходномъ положеніи, до такой степени смутился, и такъ жестоко себя упрекалъ за свою снисходительность къ чужимъ мнѣніямъ, что мистеръ Гибсонъ потерялъ вкусъ къ своей шуткѣ, и поспѣшилъ возвратиться къ тридцати-девяти правиламъ, какъ къ единственному способу успокоить растревоженнаго викарія. Во всякомъ другомъ вопросѣ, исключая православія, мистеръ Гибсонъ могъ вовлекать его въ самыя дикія несообразности, но таково было невѣжество викарія на счетъ большей части, даже самыхъ обыкновенныхъ предметовъ, что его уступчивость въ этихъ случаяхъ, доколѣ бы она ни простиралась, не приводила ни къ какому забавному результату. Викарій имѣлъ порядочное состояніе; онъ не былъ женатъ, и велъ жизнь лѣниваго, съ утонченными вкусами холостяка. Онъ не былъ дѣятельнымъ посѣтителемъ своихъ бѣдныхъ прихожанъ, но тѣмъ не менѣе оказывалъ имъ щедрую помощь, и даже нерѣдко самымъ самоотверженнымъ образомъ; это случалось всякій разъ, что мистеръ Гибсонъ или кто либо другой наводилъ его на мысль.

-- Распоряжайтесь моимъ кошелькомъ, какъ своимъ собственнымъ, Гибсонъ, имѣлъ онъ обыкновеніе говорить.-- Я не умѣю ходить по бѣднымъ людямъ и заставлять ихъ говорить: я знаю, что слишкомъ мало дѣлаю въ этомъ отношеніи, но я охотно дамъ всякому, кто, по вашему мнѣнію, терпитъ нужду.

-- Благодарю васъ; я и то часто къ вамъ обращаюсь безъ малѣйшаго зазрѣнія совѣсти. Но, если мнѣ будетъ позволено сказать правду, я осмѣлюсь замѣтить, что вамъ не слѣдъ заставлять говорить другихъ; напротивъ, вамъ не мѣшало бы говорить самому.

-- Это все одно и то же, жалобно возражалъ викарій.-- Впрочемъ, я полагаю, тугъ есть нѣкоторая разница, и я нисколько не сомнѣваюсь въ справедливости вашихъ словъ. Но то и другое для меня одинаково трудно, и потому позвольте мнѣ купить право молчанія этой десятифунтовой бумажкой.

-- Благодарю васъ. Это мало меня удовлетворяетъ, да и васъ тоже, я думаю. Но, вѣроятно, Грины и Джонсы предпочтутъ это.

Мистеръ Аштонъ послѣ подобной рѣчи всегда плачевно смотрѣлъ въ глаза мистера Гибсона, какъ-бы желая удостовѣриться, не заключается ли въ его словахъ насмѣшки. Вообще они были большими друзьями; но, за исключеніемъ чувства, которое заставляетъ большинство людей искать общества себѣ подобныхъ, они находили мало удовольствія въ сношеніяхъ другъ съ другомъ. Личность, къ которой мистеръ Гибсонъ выказывалъ наиболѣе расположенія, по крайней-мѣрѣ до тѣхъ поръ, пока не поселился въ сосѣдствѣ лордъ Голлингфордъ -- была личность нѣкоего сквайра Гамлея. Онъ и его предки назывались сквайрами съ незапамятныхъ временъ. Въ графствѣ было много болѣе значительныхъ землевладѣльцевъ, такъ-какъ владѣнія сквайра Гамлея простирались всего на восемьсотъ акровъ или около того. Но его семейство владѣло ими задолго до того времени, когда впервые сдѣлалось извѣстнымъ имя графовъ Комноръ, и когда Гели-Гаррисоны купили Колдсмонъ-паркъ; никто въ Голлингфордѣ не подозрѣвалъ о существованіи эпохи, въ которую бы Гамлеи не жили въ Гамлеѣ. "Они здѣсь со временъ "гептархіи", говорилъ викарій. "Нѣтъ", возражала мисъ Броунингъ, "я слышала, что Гамлеи изъ Гамлея жили еще до римлянъ". Викарій приготовлялся любезно съ ней согласиться, но мистрисъ Гуденофъ произнесла еще болѣе удивительное замѣчаніе: "Я всегда слышала", сказала она съ самоувѣренностью самой старой изъ голлингфордскихъ обывательницъ, "что Гамлеи изъ Гамлея существовали прежде язычниковъ". Мистеръ Аштонъ могъ только съ поклономъ отвѣчать: "Весьма вѣроятно, сударыня, весьма вѣроятно". Но онъ произнесъ эти слова съ такой почтительной вѣжливостью, что мистрисъ Гуденофъ почувствовала себя въ высшей степени польщенною. Она окинула общество самодовольнымъ взглядомъ, какъ-бы желая сказать: "Сама церковь подтверждаетъ мои слова; кто теперь осмѣлится ихъ оспаривать?" Но какъ бы то на было, семейство Гамлеевъ было весьма древняго рода. Они уже въ теченіе нѣсколькихъ столѣтій не увеличивали своихъ владѣній, а въ послѣднее столѣтіе не продали съ нихъ ни пучка руты, хотя имъ это нелегко обходилось. Они никогда не отличались предпріимчивостью, не торговали, не пускались въ обороты и не предпринимали никакихъ нововведеній. У нихъ не было капиталовъ ни въ одномъ изъ банковъ. Они жили скорѣе какъ мелкіе помѣщики, нежели какъ зажиточные сквайры. И дѣйствительно, сквайръ Гамлей, придерживаясь обычаевъ и привычекъ своихъ предковъ, сквайровъ восемнадцатаго столѣтія, имѣлъ мало общаго съ сквайрами современнаго ему поколѣнія. Въ этомъ спокойномъ консерватизмѣ было какое-то особеннаго рода достоинство, которое внушало безграничное къ нему уваженіе какъ въ высшихъ, такъ и въ низшихъ классахъ, и, еслибъ онъ захотѣлъ, передъ нимъ раскрылись бы двери всѣхъ домовъ въ графствѣ. Но общество съ его удовольствіями имѣло для него мало привлекательности, и это, можетъ быть, происходило оттого, что сквайръ Роджеръ Гамлей получилъ далеко не такое воспитаніе, какое ему слѣдовало бы получить. Его отецъ, сквайръ Стефенъ, оборвался на экзаменѣ въ Оксфордѣ, и съ тѣхъ поръ съ неслыханнымъ упорствомъ отказывался туда возратиться. Мало того, онъ поклялся страшной клятвой, что никто изъ его будущихъ дѣтей никогда не сдѣлается членомъ какого бы то ни было университета.

У него былъ единственный сынъ, нынѣшній сквайръ, и онъ его воспиталъ согласно данной клятвѣ. Мальчикъ былъ помѣщенъ въ провинціальную школу низшаго разряда, гдѣ научился многое ненавидѣть, а затѣмъ занялъ въ помѣстьи свое мѣсто наслѣдника. Такое воспитаніе принесло ему много вреда. Свѣдѣнія его въ наукахъ были въ высшей степени ничтожны; онъ сознавалъ этотъ недостатокъ образованія и сокрушался о немъ, по крайней мѣрѣ, въ теоріи. Онъ былъ неловокъ въ обществѣ и, по мѣрѣ возможности, держался отъ него въ сторонѣ; онъ былъ упрямъ, вспыльчивъ и повелителенъ съ близкими, но въ то же время великодушенъ правдивъ и честенъ до крайности. Онъ обладалъ достаточнымъ количествомъ природнаго ума, и разговоръ его всегда былъ поучителенъ, хотя онъ нерѣдко основывалъ свои выводы на совершенно фальшивыхъ началахъ, которыя считалъ неопровержимыми, какъ математическая истина. Но затѣмъ никто не могъ быть остроумнѣе его въ доводахъ, какіе онъ приводилъ въ доказательство своихъ мнѣній. Онъ женился на модной, деликатно образованной лондонской леди, и женидьба его принадлежала къ числу тѣхъ странныхъ браковъ, причины которыхъ никому непонятны. Но, тѣмъ не менѣе, супруги были очень счастливы, хотя мистрисъ Гамлей, можетъ быть, и не впала бы въ то болѣзненное состояніе, въ какомъ находилась, еслибъ мужъ ея нѣсколько болѣе заботился объ удовлетвореніи ея вкусовъ или окружилъ ее обществомъ болѣе ей сроднымъ. Послѣ свадьбы онъ нерѣдко говаривалъ, что взялъ изъ Лондона все, что тамъ было лучшаго, и онъ не переставалъ повторять женѣ этотъ комплиментъ до послѣдняго года ея жизни, который сначала приводилъ ее въ восторгъ, а потомъ всегда пріятно звучалъ въ ея ушахъ. Но, тѣмъ не менѣе, она иногда очень желала, чтобъ мужъ ея призналъ за Лондономъ еще и нѣкоторыя другія достоинства. Онъ самъ никогда болѣе тамъ небывалъ, ей же не запрещалъ повременамъ туда ѣздить; но когда она, возвращаясь, передавала ему свои впечатлѣнія, онъ такъ мало выказывать ей сочувствія, что эти поѣздки потеряли для нея почти всю цѣну. Впрочемъ, онъ всегда охотно давалъ на нихъ свое согласіе и щедро надѣлялъ ее деньгами. "На, на, тебѣ, моя голубушка, возьми! Не отставай отъ другихъ въ нарядахъ и покупай все, что тебѣ вздумается, только не урони чести Гамлеевъ изъ Гамлея. Посѣщай паркъ и театры, показывайся всюду. Я буду радъ, когда ты возвратишься, но пока веселись тамъ сколько душѣ угодно". А по возвращеніи онъ говорилъ: "хорошо, хорошо; я полагаю, ты довольна; слѣдовательно, все въ порядкѣ. Но меня утомляетъ говорить объ этомъ и я рѣшительно не понимаю, какъ ты могла все это вынести. Пойдемъ лучше, посмотримъ, какіе прелестные цвѣты растутъ въ южномъ саду. Я посѣялъ сѣмена всѣхъ наиболѣе любимыхъ тобою сортовъ; я ѣздилъ также въ голлингфордскій разсадникъ и купилъ тамъ отростки растеній, которыя тебѣ такъ понравилось въ прошломъ году. Свѣжій воздухъ разсѣетъ нѣсколько въ моей головѣ туманъ отъ твоихъ разсказовъ о вихрѣ лондонскихъ удовольствій".

Мистрисъ Гамлей много читала и имѣла весьма развитой литературный вкусъ. Она была кротка и чувствительна, нѣжна и добра. Она отказалась отъ поѣздокъ въ Лондонъ и отъ общенія съ людьми, равными ей по развитію и положенію въ свѣтѣ. Ея мужъ, вслѣдствіе недостаточности своего образованія, чуждался общества, къ кругу котораго принадлежалъ по праву рожденія; но въ то же время онъ былъ слишкомъ гордъ для того, чтобъ сближаться съ низшими себя. Онъ еще нѣжнѣе полюбилъ жену за ея пожертвованія; но не находя удовлетворенія своимъ утонченномъ вкусамъ и влеченіямъ, она впала въ болѣзненное состояніе. Трудно было опредѣлить, въ чемъ состояло ея нездоровье, только она никогда не чувствовала себя хорошо. Будь у нея дочь, все, можетъ быть, пошло бы иначе; ни у нея было только два сына, и отецъ, желая доставить имъ преимущества, которыхъ самъ былъ лишенъ, очень рано отослалъ мальчика въ приготовительную школу. Затѣмъ имъ надлежало поступить въ Регби и Кембриджъ; Оксфордъ въ семействѣ Гамлеевъ пользовался наслѣдственной нелюбовью. Старшій сынъ, Осборнъ -- такъ названный въ память имени, которое мать носила въ дѣвицахъ, былъ способный и талантливый мальчикъ. Наружность его имѣла утонченную грацію матери. Онъ имѣлъ кроткій, милый нравъ, ласковый и нѣжный какъ у дѣвочки. Онъ хорошо учился въ школѣ, получалъ награды, однимъ словомъ -- росъ на радость и гордость отца и матери; послѣдняя, за неимѣніемъ друзей, избрала его повѣреннымъ своихъ мыслей и чувствованій. Роджеръ былъ двумя годами моложе Осборна; онъ походилъ на отца неуклюжимъ и плотнымъ сложеніемъ; лицо его имѣло угловатое очертаніе съ выраженіемъ серьёзнымъ и почти неподвижнымъ. Онъ былъ добръ, но тупъ, говорили о немъ школьные учителя. И дѣйствительно, онъ никогда не получалъ наградъ, но, возвращаясь домой, всегда привозилъ съ собой благопріятные отзывы о своемъ поведеніи. Когда онъ ласкалъ мать, та со смѣхомъ любила вспоминать извѣстную басню о болонкѣ и ослѣ, вслѣдствіе чего онъ сталъ удерживаться отъ всякаго изъявленія чувствъ. Послѣ того, какъ они вышли изъ Регби, много говорилось о томъ, послать Роджера вмѣстѣ съ Осборномъ въ университетъ, или нѣтъ? Мистрисъ Гамлей полагала, что это будетъ безполезная трата денегъ: нечего было надѣяться на его успѣхи въ наукахъ; что-нибудь болѣе практичное, напримѣръ, званіе гражданскаго инженера, пришлось бы ему гораздо болѣе по плечу. Кромѣ того, если его отправить въ одинъ университетъ съ братомъ, его самолюбіе будетъ постоянно страдать; Осборнъ, безъ сомнѣнія, получитъ много отличій, и всякая неудача будетъ вдвойнѣ непріятна бѣдному Роджеру. Но отецъ упорно стоялъ на своемъ намѣреніи дать обоимъ сыновьямъ совершенно одинаковое образованіе. Если Роджеръ не воспользуется своимъ пребываніемъ въ Кембриджѣ, онъ самъ будетъ въ томъ виноватъ. Если же отецъ его туда не пошлетъ, онъ, пожалуй, будетъ впослѣдствіи объ этомъ сожалѣть, подобно тому, какъ въ теченіе многихъ лѣтъ сожалѣлъ сквайръ Стефенъ. Такимъ образомъ, Роджеръ послѣдовалъ за Осборномъ въ Trinity College, а мистрисъ Гамлей, по истеченіи года, прошедшаго въ нерѣшимости насчетъ назначенія Роджера, снова осталась одна. Она уже впродолженіе многихъ лѣтъ не была въ состояніи ходить далѣе своего сада; большую часть жизни она проводила на софѣ, которую лѣтомъ обыкновенно придвигали къ окну, а зимой къ камину. Комната ея была просторна и имѣла веселый видъ. Четыре большихъ окна выходили на поляну, испещренную цвѣточными клумбами и примыкающую къ рощѣ, посреди которой находился прудъ, покрытый водяными лиліями. Лежа на своемъ диванѣ, мистрисъ Гамлей написала нѣсколько стихотвореній, гдѣ воспѣвала этотъ прудъ, сокрытый въ лѣсной чащѣ. Она то читала, то писала. Возлѣ нея стоялъ маленькій столикъ; на немъ лежали новѣйшіе романы и поэтическія произведенія, карандашъ и листы чистой бумаги. Тутъ же стояла ваза съ цвѣтами, нарванными ея мужемъ; и зимой и лѣтомъ у нея ежедневно бывали свѣжіе букеты. Каждые три часа служанка приносила ей лекарство и стаканъ чистой воды съ бисквитомъ. Мужъ навѣщалъ ее такъ часто, какъ ему то позволяли его занятія на открытомъ воздухѣ и любовь къ нимъ. Но главное событіе дня, во время отсутствія мальчиковъ, составляло посѣщеніе мистера Гибсона.

Онъ зналъ, что она дѣйствительно страдала, хотя посторонніе о ней обыкновенно говорили, какъ о мнимой больной, а нѣкоторые даже упрекали его въ томъ, что онъ потворствуетъ ея капризамъ. Въ отвѣтъ на подобное обвиненіе онъ только улыбался. Онъ сознавалъ, что своими посѣщеніями доставляетъ ей истинное удовольствіе и приноситъ облегченіе ея неизъяснимой болѣзни. Онъ зналъ также, что сквайръ Гамлей былъ бы радъ видѣть его каждый день, и что тщательнымъ наблюденіемъ надъ больной, онъ могъ нѣсколько облегчать ея физическія страданія. Но за исключеніемъ всего этого, онъ находилъ большое удовольствіе въ обществѣ сквайра. Его вспышки, своеобразіе, консервативныя понятія насчетъ религіи, политики и нравственности, забавляли мистера Гибсона. Иногда мистрисъ Гамлей, какъ-бы извиняясь за него, старалась смягчать выраженія, по ея мнѣнію, оскорбительныя для доктора, или сглаживать слишкомъ рѣзкія противорѣчія. Но въ такихъ случаяхъ ея мужъ почти съ ласкою бралъ за плечи мистера Гибсона и успокоивалъ жену слѣдующими словами:

-- Оставь насъ, моя голубушка: мы понимаемъ другъ друга; не такъ ли, докторъ? Онъ мнѣ подъ часъ задаетъ жару не хуже, чѣмъ я ему; только онъ приправляетъ свои колкости сахаромъ и говоритъ ихъ съ учтивымъ и смиреннымъ видомъ; но я всегда знаю, когда онъ закатываетъ мнѣ пилюлю.

Мистрисъ Гамлей весьма часто изъявляла желаніе видѣть у себя Молли. Мистеръ Гибсонъ постоянно отвѣчалъ ей отказомъ, хотя едва ли и самъ могъ найдти достаточную къ тому причину. Онъ просто, просто не хотѣлъ разлучаться съ Молли, но, не сознаваясь въ этомъ, утверждалъ, что отлучка изъ дому прервала бы ея занятія и помѣшала урокамъ. Жизнь въ жаркой, пропитанной ароматомъ атмосферѣ комнаты мистрисъ Гамлей не могла быть полезна для дѣвочки. Иногда онъ находилъ, что Осборнъ и Роджеръ Гамлей должны были скоро возвратиться домой, и онъ не хотѣлъ, чтобы Молли находилась слишкомъ часто въ ихъ обществѣ. Или, наоборотъ, мальчиковъ не было дома, и онъ боялся, что его дѣвочка соскучится, приводя цѣлые дни съ глазу на глазъ съ больной леди.

Но наконецъ насталъ день, когда мистеръ Гибсонъ самъ выразилъ желаніе привезти Молли въ Гамлей и водворить ее тамъ на неопредѣленное время. Мистрисъ Гамлей приняла это предложеніе съ восторгомъ. Причиною же внезапнаго измѣненія въ образѣ мыслей мистера Гибсона, было слѣдующее происшествіе. Мы уже говорили, что мистеръ Гибсонъ имѣлъ у себя воспитанниковъ, которыхъ, впрочемъ, принималъ весьма неохотно. Но, какъ бы то ни было, а таковые обрѣтались у него въ домѣ; они назывались мистеръ Уиннъ и мистеръ Коксъ -- "молодые джентльмены" -- какъ ихъ величали домашніе, "молодые джентльмены мистера Гибсона" -- какъ ихъ звали въ городѣ. Мистеръ Уиннъ былъ старшій и болѣе опытный; онъ иногда заступалъ мѣсто своего учителя и набивалъ себѣ руку, занимаясь бѣдными больными и "хроническими случаями". Мистеръ Гибсонъ имѣлъ обыкновеніе разсуждать съ мистеромъ Уинномъ о своей практикѣ, въ надеждѣ когда-либо вытянуть изъ мистера Уинна хоть одну оригинальную мысль. Молодой человѣкъ былъ тупъ и остороженъ; онъ никогда не причинялъ вреда своей поспѣшностью, но за то всегда опаздывалъ. Однако, мистеръ Гибсонъ помнилъ, что ему случалось имѣть дѣло съ гораздо худшими "молодыми джентльменами", и онъ былъ радъ даже и такому старшему ученику, какъ мистеръ Уиннъ. Мистеру Коксу пошолъ девятнадцатый годъ или около того; онъ имѣлъ рыжіе, съ краснымъ отливомъ волоса и красное лицо; ему хорошо были извѣстны эти особенности его физіономіи, и онъ очень ихъ стыдился. Отецъ его, старый знакомый мистера Гибсона, служилъ офицеромъ въ Индіи. Мистеръ Коксъ въ настоящее время находился на какой-то съ непроизносимымъ именемъ стоянкѣ въ Пёнджубѣ; но въ предыдущемъ году онъ былъ въ Англіи, и не разъ выражалъ свое удовольствіе по поводу того, что ему удалось помѣстить своего единственнаго сына къ старому другу. Онъ нетолько поручилъ мистеру Гибсону заботу о его воспитаніи, но еще почти сдѣлалъ его опекуномъ мальчика. При этомъ случаѣ онъ не преминулъ надавать доктору кучу совѣтовъ и указаній, на которые мистеръ Гибсонъ отвѣчалъ съ неудовольствіемъ, что каждый изъ его воспитанниковъ и безъ того пользуется всѣмъ тѣмъ, о чемъ майоръ считалъ нужнымъ столько говорить. Но когда бѣдный мистеръ Коксъ осмѣлился заявить свое желаніе на счетъ того, чтобъ его сынъ былъ принятъ въ число членовъ семейства и проводилъ вечера въ гостиной, а не въ классной комнатѣ, мистеръ Гибсонъ отказалъ ему наотрѣзъ.

-- Онъ долженъ вести образъ жизни, одинаковый съ другими. Я не хочу, чтобъ въ мою гостиную приносили пестикъ и ступку и наполняли ее запахомъ алея.

-- Но развѣ мой мальчикъ самъ долженъ дѣлать пилюли?

-- Конечно. Младшій ученикъ всегда ихъ приготовляетъ. Это не трудная работа. Онъ будетъ утѣшаться мыслью, что не ему прійдется ихъ глотать. Къ тому же, у него будутъ всегда подъ рукой мятныя лепешки и вареныя въ сахарѣ ягоды шиповника, а по воскресеньямъ, въ награду за дѣланье пилюль въ теченіе цѣлой недѣли, онъ можетъ лакомиться тамариндами.

Майоръ Коксъ ни чуть не былъ увѣренъ въ томъ, что мистеръ Гибсонъ не подсмѣивался надъ нимъ. Но дѣло уже было улажено, и представляло столько выгодъ, что онъ счелъ за лучшее пропустить насмѣшку мимо ушеи и даже покориться необходимости приготовленія пилюль. За всѣ эти непріятности онъ былъ вполнѣ вознагражденъ мистеромъ Гибсономъ въ минуту своего отъѣзда. Докторъ говорилъ мало, но въ манерѣ его было столько добродушія и искренняго чувства, что бѣдный отецъ былъ тронутъ до глубины души. Въ послѣднихъ прощальныхъ словахъ мистера Гибсона ясно звучало: "Вы мнѣ поручили вашего сына, и я вполнѣ принялъ на себя отвѣтственность за его благосостояніе".

Мистеръ Гибсонъ слишкомъ хорошо сознавалъ свои обязанности и зналъ человѣческое сердце для того, чтобы какимъ либо наружнымъ образомъ выказывать свое предпочтеніе къ юному Коксу. Но онъ изрѣдка, такъ или иначе, давалъ ему чувствовать, что смотритъ на него съ особенной заботливостью, какъ на сына одного изъ своихъ друзей. Кромѣ того, въ самомъ мальчикѣ было что-то такое, что нравилось мистеру Гибсону. Живой и опрометчивый, онъ любилъ поговорить; иногда очень мѣтко попадалъ въ цѣль, а въ другой разъ дѣлалъ и грубыя ошибки. Мистеръ Гибсонъ говаривалъ, что его девизомъ, безъ сомнѣнія, будетъ: "убивать или вылечивать", на что однажды мистеръ Коксъ отвѣчалъ, что по его мнѣнію это самый лучшій девизъ для доктора. Если онъ не можетъ вылечить больного, то, конечно, ему лучше всего поскорѣй избавить его отъ страданій. Мистеръ Уиннъ съ изумленіемъ на него поглядѣлъ и замѣтилъ, что нѣкоторые могутъ столь рѣшительный образъ дѣйствій принять за убійство. Мистеръ Гибсонъ на это сухо отвѣчалъ, что онъ совершенно равнодушенъ къ упреку объ убійствѣ, но что онъ находитъ неблагоразумнымъ только скоро раздѣлываться съ прибыльными больными. Пока они въ состояніи платить доктору два шиллинга и шесть пенсовъ за визитъ, его прямая обязанность поддерживать въ нихъ жизнь; если они обѣднѣютъ -- тогда другое дѣло. Мистеръ Уиннъ погрузился въ глубокое раздумье, а мистеръ Коксъ только засмѣялся. Наконецъ, мистеръ Уиннъ сказалъ:

-- Но, сэръ, вы каждое утро, передъ завтракомъ, навѣщаете старую Нанси Грантъ, и вы прописали ей, сэръ, одно изъ самыхъ дорогихъ лекарствъ.

-- А вы до сихъ поръ не знали, что людямъ всего труднѣе слѣдовать своимъ собственнымъ правиламъ? Вамъ еще многому слѣдуетъ научиться, мистеръ Уиннъ, сказалъ докторъ, выходя изъ комнаты.

-- Я никакъ не могу раскусить доктора, съ отчаяніемъ въ голосѣ произнесъ мистеръ Уиннъ.-- Чему вы смѣетесь, Коксъ?

-- Я думаю о томъ, какъ это счастливо для васъ, что ваши родители успѣли начертать въ вашемъ юномъ сердцѣ правила нравственности. Еслибъ ваша мать вамъ не сказала, что убійство -- преступленіе, вы, пожалуй, преспокойно стали бы отравлять всѣхъ бѣдныхъ людей. Вы дѣлали бы это въ увѣренности, что поступаете согласно съ даннымъ вамъ приказаніемъ, а въ судѣ, куда васъ призвали бы, вы, безъ сомнѣнія, привели бы слова стараго Гибсона: -- извините, милордъ судья, они не были въ состояніи мнѣ платить за визиты; я примѣнилъ къ дѣлу уроки, преподанные мнѣ мистеромъ Гибсономъ, знаменитымъ голлингфордскимъ врачомъ, и началъ отравлять нищихъ.

-- Я терпѣть не могу его насмѣшливый видъ.

-- А я его очень люблю. Еслибъ не остроуміе доктора, не тамаринды и еще кое-что, мнѣ одному извѣстное, то я давно бы удралъ въ Индію. Терпѣть не могу душныхъ городовъ, больныхъ людей, запаха лекарствъ и вони отъ пилюль на моихъ рукахъ;-- фуй!

V.

Юношеская любовь.

Однажды мистеръ Гибсонъ, но какому-то непредвидѣнному обстоятельству, возвратился домой гораздо ранѣе обыкновеннаго. Онъ вошелъ чрезъ садовую калитку -- садъ примыкалъ къ двору, гдѣ онъ оставилъ свою лошадь -- и проходилъ черезъ переднюю, когда внезапно отворилась кухонная дверь и на порогѣ показалась молодая дѣвушка, помощница Бетти и кухарка. Она держала въ рукахъ письмо, которое какъ будто намѣревалась нести наверхъ; но, увидѣвъ доктора, вздрогнула и поспѣшно скрылась въ кухнѣ. Еслибъ не это движеніе, то мистеръ Гибсонъ, нисколько неотличавшійся подозрительностью, не обратилъ бы на нее ни малѣйшаго вниманія. Теперь же, онъ быстро отворилъ дверь въ кухню и такъ строго крикнулъ "Беттія", что ей ничего болѣе не оставалось, какъ немедленно явиться на его зовъ.

-- Дай мнѣ письмо, сказалъ онъ. Она замялась.

-- Это къ мисъ Молли, запинаясь проговорила она.

-- Дай его мнѣ! повторилъ онъ энергичнѣе прежняго. Она чуть не плакала, но продолжала держать письмо за спиной.

-- Онъ мнѣ сказалъ, чтобъ я его отдала ей въ собственныя руки, и я обѣщалась съ точностью выполнить его приказаніе.

-- Кухарка, пойдите, отыщите мисъ Молли. Скажите ей, чтобъ она сейчасъ же шла сюда.

Онъ не спускалъ глазъ съ Беттіи. Всякая попытка къ бѣгству оказалась бы безполезной; она, правда, могла бы бросить письмо въ огонь, но у нея не хватило на то присутствія духа. Она стояла неподвижно, и только старалась не смотрѣть на своего господина.

-- Молли, моя милая!

-- Папа! Я не знала, что вы дома! сказала Молли съ удивленіемъ.

-- Беттія, сдержите ваше слово: мисъ Молли здѣсь, отдайте ей письмо.

-- Право, мисъ, я не могла поступить иначе!

Молли взяла письмо и не успѣла еще открыть его, какъ отецъ сказалъ.

-- Вотъ и все, моя милая; тебѣ не зачѣмъ его читать. Дай мнѣ его. А вы, Беттія, скажите тому, кто васъ послалъ, что всѣ письма, адресованныя на имя мисъ Молли, должны проходить чрезъ мои руки. Ну, гусенокъ, отправляйся, откуда пришла.

-- Папа, я васъ попрошу мнѣ сказать, отъ кого это письмо.

-- Хорошо, мы это увидимъ.

Она неохотно, съ неудовлетвореннымъ чувствомъ любопытства, пошла вверхъ по лѣстницѣ къ мисъ Эйръ, которая продолжала быть, если не гувернанткой ея, то компаньонкой. Онъ уже вошелъ въ пустую столовую, заперъ дверь, распечаталъ письмо и началъ читать. Это было пламенное признаніе въ любви мистера Кокса. Онъ объявлялъ, что не можетъ ежедневно видѣть Молли и долѣе хранить молчаніе о страсти. Неужели она не подаритъ ему ни одного ласковаго взгляда? Неужели никогда не станетъ думать о немъ, единственной мыслью котораго была она? И такъ далѣе, примѣшивая ко всему этому приличную дозу самыхъ отчаянныхъ комплиментовъ на счетъ ея красоты. Цвѣтъ ея лица былъ нѣженъ, но не блѣденъ; ея глаза свѣтились, какъ двѣ полярныя звѣзды; ямочки на щечкахъ были слѣдами купидонова перста и проч.

Мистеръ Гибсонъ прочелъ письмо и задумался. "Кто бы подумалъ, что въ мальчикѣ столько поэзіи? Вѣроятно въ библіотеку попалъ томъ Шекспира; я возьму его прочь и замѣню Джонсоновымъ словаремъ. Одно меня утѣшаетъ -- это ея невинность, или лучше сказать, невѣденіе, въ которомъ она пребываетъ. Ясно, что это его первое "признаніе въ любви". Тѣмъ не менѣе это предосадная исторія! Слишкомъ рано приходится начинать дѣло съ поклонниками. Ей всего семнадцать лѣтъ, да нѣтъ, еще даже менѣе: ей минетъ семнадцать только въ іюлѣ. Шестнадцать и три четверти. Она совершенный ребёнокъ. Конечно, бѣдная Джени была не старѣе... а какъ я ее любилъ!" Мистрисъ Гибсонъ звали Мери, слѣдовательно, онъ не о ней говорилъ. Затѣмъ мысли его унеслись въ далекое прошлое, а письмо оставалось открытымъ въ рукѣ. Взоръ его нечаянно снова упалъ на него и мысли опять обратились къ настоящему. "Я не буду съ нимъ слишкомъ строгъ. Я только сдѣлаю ему намёкъ, а онъ достаточно востеръ и самъ все пойметъ. Бѣдный мальчуганъ! Самое благоразумное -- было бы отослать его прочь, но, я полагаю, ему некуда будетъ идти".

Подумавъ еще немного, мистеръ Гибсонъ сѣлъ къ письменному столу и написалъ:

Мастеръ Коксъ.

(Наименованіе "мастеръ" его сильно оскорбитъ, подумалъ онъ, написавъ это слово).

Rp. Verecumliae 3і.

Fidelitatis Domesticae 3i.

Reticentiae gr. iij.

M. Capiat hanc dosim ter d'e in aquâ purâ.

R. Gibson, Ch.

Мистеръ Гибсонъ печально улыбнулся, перечитывая эти слова. "Бѣдная Дженни", сказалъ онъ громко; затѣмъ взялъ конвертъ и положилъ туда пламенное любовное посланіе и вышеприведенный рецептъ. Онъ запечаталъ это своей печатью съ отчетливо вырѣзанными готическими буквами: R. G. и задумался надъ адресомъ.

"Ему непонравится, если я и снаружи поставлю "мастеръ Коксъ" -- незачѣмъ причинять ему безполезную боль". И онъ написалъ на конвертѣ:

Эдуардъ Коксъ Эск.

Затѣмъ мистеръ Гибсонъ занялся дѣломъ, такъ неожиданно приведшимъ его домой; а потомъ пошелъ на дворъ къ своей лошади. Вскочивъ въ сѣдло, онъ, какъ бы невзначай, сказалъ конюху: "А кстати вотъ письмо къ мистеру Коксу. Не посылайте его къ нему черезъ служанокъ, а сами отдайте ему въ руки. Да сдѣлайте это сейчасъ же".

Когда онъ выѣхалъ изъ воротъ и очутился въ уединеніи тѣнистыхъ аллей, легкая улыбка исчезла съ его лица. Онъ умѣрилъ шагъ своей лошади и погрузился въ размышленіе. Весьма неловко положеніе отца, думалъ онъ, имѣющаго сиротку дочь, уже вышедшую изъ дѣтства и поставленную въ необходимость жить въ одномъ домѣ съ двумя молодыми людьми, хотя бы она и встрѣчалась съ ними только за обѣдами и завтраками, и хотя бы ихъ разговоръ состоялъ только изъ слѣдующихъ словъ: "позвольте вамъ передать картофель", или, какъ съ необыкновеннымъ постоянствомъ, ежедневно, повторялъ мистеръ Уиннъ: "не могу ли я вамъ помочь съ картофелемъ?" -- оборотъ рѣчи, выводившій изъ себя мистера Гибсона. А между тѣмъ, мистеру Коксу, виновнику настоящихъ размышленій, еще надлежало пробыть три года въ ученьи у мистера Гибсона. Онъ уже, безъ всякаго сомнѣнія, будетъ послѣднимъ изъ породы. Но, оставалось еще три года времени и что если эта нелѣпая страсть вздумаетъ длиться, что тогда дѣлать? Рано или поздно, а Молли о ней узнаетъ. Эта послѣдняя возможность до такой степени волновала мистера Гибсона, что онъ поспѣшилъ сдѣлать усиліе и стряхнуть съ себя непріятную, неотвязчивую мысль. Онъ поскакалъ галопомъ и нашелъ, что быстрая ѣзда по тряской дорогѣ, вымощенной круглыми и отъ времени повыскакавшими изъ своихъ мѣстъ камнями, была весьма хорошимъ средствомъ для того, чтобъ возвратить бодрость духу, если не тѣлу. У него въ этотъ день было много больныхъ и онъ возвратился домой поздно, полагая, что худшее уже прошло, и что мистеръ Коксъ понялъ намекъ, заключавшійся въ рецептѣ. Оставалось только позаботиться о пріисканіи хорошаго мѣста для несчастной Беттіи, выказавшей такія удивительныя способности къ интригѣ. Но мистеръ Гибсонъ поторопился радоваться. Молодые люди имѣли обыкновеніе пить чай со всѣмъ семействомъ въ столовой. Они являлись, проглатывали по двѣ чашки чаю, съѣдали приличное количество хлѣба, и исчезали. Въ этотъ вечеръ мистеръ Гибсонъ изподтишка наблюдалъ за ихъ физіономіями и въ то же время, вопреки своей привычкѣ, старался развязно поддерживать разговоръ объ обыкновенныхъ предметахъ. Онъ замѣтилъ, что мистеръ Уиннъ съ трудомъ удерживался, чтобъ не фыркнуть со смѣху, а что рыжеволосый, краснолицый мистеръ Коксъ былъ краснѣе и яростнѣе обыкновеннаго и выказывалъ явные признаки негодованія и гнѣва.

"Онъ, какъ будто, не хочетъ покончить дѣло втихомолку", думалъ про себя мистеръ Гибсонъ и приготовлялся къ борьбѣ. Онъ не послѣдовалъ -- какъ то обыкновенно дѣлалъ -- за Молли и мисъ Эйръ въ гостиную, но остался на своемъ мѣстѣ, подъ предлогомъ чтенія газеты. Беттія, съ лицомъ опухшимъ отъ слезъ и смущеннымъ видомъ, прибирала чашки. Не прошло и пати минутъ, послѣ ухода всѣхъ изъ столовой, какъ въ дверь послышался ожидаемый стукъ.

-- Могу я съ вами поговорить, сэръ? сказалъ изъ-за двери невидимый мистеръ Коксъ.

-- Конечно. Войдите, мистеръ Коксъ. Я самъ хотѣлъ съ вами поговорить объ аптекарскомъ счетѣ. Садитесь, пожалуйста.

-- Я не объ этомъ... сэръ... пришелъ -- хотѣлъ -- нѣтъ, благодарю васъ... а лучше не сяду. И онъ стоялъ передъ докторомъ съ видомъ оскорбленнаго достоинства.-- "Я пришелъ говорить съ вами о письмѣ, сэръ... о письмѣ съ оскорбительнымъ рецептомъ, сэръ".

-- Съ оскорбительнымъ рецептомъ! Я не привыкъ слышать подобные отзывы о моихъ предписаніяхъ. Конечно, больные иногда сердятся, когда имъ называютъ ихъ болѣзнь по имени; они, я полагаю, также ненавидятъ и лекарства, которыя имъ даютъ.

-- Я не просилъ васъ мнѣ прописывать лекарства.

-- О, нѣтъ! Такъ это вы тотъ мистеръ Коксъ, который послалъ письмо съ Беттіей? Позвольте васъ увѣдомить, что это ей стоило мѣста, а, вдобавокъ, письмо было въ высшей степени нелѣпо.

-- Вы поступили не такъ, джентльменъ, сэръ, перехвативъ его, распечатавъ и прочитавъ слова, которыя не вамъ были адресованы.

-- Будто! сказалъ мистеръ Гибсонъ, и въ глазахъ его блеснулъ лукавый свѣтъ, а на губахъ мелькнула усмѣшка. Меня нѣкогда считали довольно красивымъ молодцомъ, и въ двадцать лѣтъ я былъ щеголемъ не хуже другихъ; но не думаю, чтобъ и тогда даже я принялъ на свой счетъ милые комплименты, заключающіеся въ письмѣ.

-- Вы поступили не по джентльменски, сэръ, повторилъ мистеръ Коксъ, запинаясь на каждомъ словѣ. Онъ собирался еще что-то сказать, но мистеръ Гибсонъ предупредилъ его.

-- А мнѣ позвольте замѣтить вамъ, молодой человѣкъ, заговорилъ онъ съ внезапной строгостью въ голосѣ: -- что вашъ поступокъ могутъ извинить только развѣ ваша молодость и крайнее невѣжество на счетъ того, что называется законами домашней честности. Я принялъ васъ въ мой домъ, какъ члена семейства, вы же склонили одну изъ моихъ служанокъ, безъ сомнѣнія, подкупивъ ее...

-- Право, нѣтъ, сэръ: я въ жизнь не далъ ей ни одного пенни.

-- Такъ вамъ слѣдовало бы дать. Всегда должно платить тѣмъ, кто исполняетъ за васъ грязную работу.

-- Но, сэръ, вы, кажется, только что меня упрекали за подкупъ, пробормоталъ мистеръ Коксъ.

Мистеръ Гибсонъ, не обративъ вниманія на эти слова, продолжалъ: "Вы склонили одну изъ моихъ служанокъ на дурное дѣло. Она изъ-за васъ рисковала своимъ мѣстомъ, а вы даже не предложили ей за то приличнаго вознагражденія. Вы подослали ее съ письмомъ къ моей дочери -- еще ребёнку"...

-- Мисъ Гибсонъ, сэръ, почти семнадцать лѣтъ! Вы сами это на дняхъ говорили, сказалъ двадцатилѣтій мистеръ Коксъ. Но мистеръ Гибсонъ и это замѣчаніе пропустилъ мимо ушей.

-- Съ письмомъ, продолжалъ онъ, которое вы хотѣли скрыть отъ ея отца, принявшаго васъ въ свой домъ съ полнымъ довѣріемъ къ вашей чести. Сыну вашего отца -- я хорошо знаю майора Кокса -- слѣдовало прійдти ко мнѣ и сказать открыто: мистеръ Гибсонъ, я люблю...-- или лучше... я воображаю, что люблю вашу дочь. Я полагаю, нечестно отъ васъ это скрывать, хотя я не въ состояніи заработать ни одного пенни. Не имѣя возможности еще въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ содержать даже самого себя безъ посторонней помощи, я ей ни слова не скажу о моихъ чувствахъ...-- или лучше воображаемыхъ чувствахъ... Вотъ, какъ слѣдовало бы поступить сыну вашего отца, если только скромное молчаніе во всякомъ случаѣ не было бы лучше.

-- А еслибъ я это сказалъ, сэръ -- можетъ быть мнѣ и дѣйствительно слѣдовало такъ поступить, сказалъ мистеръ Коксъ въ несказанномъ безпокойствѣ:-- что бы вы мнѣ отвѣтили?.. Одобрили бы вы мою страсть, сэръ?

-- Весьма вѣроятно; я сказалъ бы вамъ -- я не могу знать съ достовѣрностью, что я сдѣлалъ бы въ предполагаемомъ случаѣ -- но весьма вѣроятно, я сказалъ бы вамъ, что вы молодой, но не безчестный, безумецъ, и посовѣтывалъ бы вамъ поменѣе думать о вашемъ чувствѣ и не раздувать его въ страсть. Затѣмъ, въ вознагражденіе за эту обиду, я предписалъ бы вамъ сдѣлаться членомъ голлингфордскаго крикетскаго клуба и давалъ бы вамъ полную свободу каждое воскресенье послѣ обѣда. Теперь же, я долженъ написать въ Лондонъ, къ агенту вашего отца и просить его взять васъ отсюда. При этомъ я, конечно, выплачу ему внесенную за васъ сумму денегъ, которая поможетъ вамъ поступить въ домъ какого либо другого доктора.

-- Это очень огорчитъ моего отца, сказалъ мистеръ Коксъ съ испугомъ, если не съ раскаяніемъ.

-- Я не вижу передъ собой другой дороги. Это доставитъ новые хлопоты майору Коксу (я позабочусь о томъ, чтобъ это ему не обошлось слишкомъ дорого), но его болѣе всего опечалитъ то, что вы могли обмануть оказанное вамъ довѣріе: я вѣрилъ вамъ, Робертъ, какъ собственному своему сыну!-- Когда мистеръ Гибсонъ говорилъ серьёзно, и особенно въ тѣхъ рѣдкихъ случаяхъ, когда онъ намекалъ на свои чувства, въ его голосѣ было что-то такое, чему многіе рѣшительно не могли противостоять: переходъ отъ шутки и сарказма къ нѣжной задумчивости невольно трогалъ до глубины души.

Мистеръ Коксъ опустилъ голову и, повидимому, размышлялъ.

-- Я люблю мисъ Гибсонъ, произнесъ онъ наконецъ.-- Да и кто можетъ не любить ее?

-- Мистеръ Уиннъ, я надѣюсь! сказалъ мистеръ Гибсонъ.

-- Его сердце уже не принадлежало ему, когда онъ ее увидѣлъ, отвѣчалъ мистеръ Коксъ.-- Мое же было свободно, какъ вѣтеръ.

-- Помогло ли бы вамъ исцѣлиться -- такъ и быть, скажу -- отъ вашей страсти, еслибъ она являлась къ обѣду въ синихъ очкахъ? Я замѣтилъ, вы особенно напираете на красоту ея глазъ.

-- Вы смѣетесь надъ моимъ чувствомъ, мистеръ Гибсонъ. Вы точно забыли, что сами когда-то были молоды.

-- Бѣдная Дженни! поднялось въ сердцѣ мистера Гибсона, и онъ почувствовалъ упрекъ.

-- Ну, мистеръ Коксъ, посмотримъ, не удастся ли намъ съ вами сторговаться, сказалъ онъ послѣ минутнаго молчанія.-- Вы дурно поступили и, я надѣюсь, сами въ этомъ убѣждены, или убѣдитесь, когда пройдетъ первый пылъ и вы спокойно обо всемъ поразмыслите. Но я не хочу потерять всякое уваженіе къ сыну вашего отца. Дайте мнѣ честное слово, что доколѣ вы останетесь въ кругу моего семейства -- въ качествѣ ученика, помощника, чего хотите -- вы не сдѣлаете новой попытки открыться въ вашей страсти -- вы видите, я стараюсь смотрѣть съ вашей точки зрѣнія на дѣло, которое въ моихъ глазахъ чистый пустякъ -- вы не сдѣлаете новой попытки открыться письменно или словесно, или какимъ бы то ни было способомъ моей дочери, или кому либо другому. Подъ этимъ условіемъ, вы можете у меня жить. Если вы не въ состояніи дать мнѣ слово, я принужденъ буду обратиться къ вышеупомянутому средству и написать агенту вашего отца.

Мистеръ Коксъ стоялъ въ нерѣшимости.

-- Мистеру Уинну извѣстны мои чувства къ мисъ Гибсонъ, сэръ. Мы не имѣемъ другъ отъ друга секретовъ.

-- Я полагаю, онъ игралъ роль тростника. Вамъ знакома повѣсть о цирюльникѣ короля Мидаса, который узналъ, что подъ кудрями его царственнаго господина скрываются ослиныя уши. Цирюльникъ, за неимѣніемъ мистера Уинна, пошелъ на берегъ сосѣдняго озера и тамъ безпрестанно шепталъ тростинку: "У короля Мидаса ослиные уши". Но онъ такъ часто повторялъ эти слова, что тростникъ выучилъ ихъ, и тоже началъ повторять; секретъ его, такимъ образомъ, пересталъ быть секретомъ. Если вы не перестанете говорить мистеру Уинну о вашей любви, увѣрены ли вы, что и онъ въ свою очередь не будетъ о ней говорить?

-- Если я вамъ даю за себя честное слово джентльмена, сэръ, то въ то же время ручаюсь и за мистера Уинна.

-- Я полагаю, что могу рискнуть. Но не забывайте, какъ мало надо для того, чтобъ затмить добрую славу дѣвушки. У Молли нѣтъ матери, и поэтому вы должны уважать ее еще болѣе.

-- Мистеръ Гибсонъ! если вы желаете, я поклянусь вамъ библіей... воскликнулъ легко воспламеняющійся юноша.

-- Пустяки. Какъ будто недостаточно вашего слова, если оно только чего-нибудь стоитъ.

Мистеръ Коксъ быстро подошелъ, и почти вдавилъ мистеру Гибсону кольцо въ палецъ пожатіемъ его руки.

Выходя изъ комнаты онъ сказалъ нерѣшительно:

-- Могу я дать крону Беттіи?

-- Ни подъ какимъ видомъ. Предоставьте Беттію мнѣ. Я надѣюсь, вы ей не скажете ни слова, пока она еще здѣсь. Я постараюсь доставить ей хорошее мѣсто.

Затѣмъ мистеръ Гибсонъ поѣхалъ доканчивать свои визиты. Онъ высчиталъ, что въ теченіе года совершаетъ кругосвѣтное путешествіе. Во всемъ графствѣ не было другого доктора съ столь обширной практикой. Онъ посѣщалъ уединенные коттеджи по окраинамъ большихъ селеній, фермы, къ которымъ вели узкія проселочныя дороги, осѣненныя вязовыми и буковыми деревьями. Онъ лечилъ всю знать на пятнадцать миль въ окружности отъ Голлингфорда, и былъ домашнимъ врачомъ аристократическихъ семействъ, которыя, слѣдуя модѣ, уѣзжали въ Лондонъ каждый февраль, и возвращались въ свои помѣстья въ началѣ іюля. Онъ, по необходимости, долженъ былъ часто отлучаться изъ дому, но никогда не чувствовалъ до какой степени это неудобно, и даже вредно, какъ въ настоящій лѣтній вечеръ. Его поразило открытіе, что его маленькая дѣвочка начинаетъ превращаться въ женщину, и что она уже сдѣлалась пассивнымъ предметомъ одного изъ самыхъ важныхъ интересовъ въ жизни женщины. А онъ, ея отецъ, и въ то же время заступающій ей мать, не можетъ за ней наблюдать такъ, какъ бы желалъ того. Его безпокойство разрѣшилось поѣздкой на слѣдующее утро въ Гамлей, гдѣ онъ и просилъ мистрисъ Гамлей позволить его дочери воспользоваться ея послѣднимъ приглашеніемъ -- приглашеніемъ, которое въ свое время не было принято.

-- Вы можете обратить противъ меня слѣдующее изреченіе: "Тотъ, кто не хочетъ, когда можетъ, когда захочетъ, получаетъ отказъ. И я не буду вправѣ роптать", сказалъ онъ.

Но мистрисъ Гамлей несказанно обрадовалась надеждѣ имѣть у себя въ гостяхъ молодую дѣвушку, которую не трудно будетъ занимать, которую, если больная устанетъ разговаривать, можно безъ церемоніи послать въ садъ, или заставить, читать, но которой молодость и свѣжесть должны были, подобно нѣжному дыханію лѣтняго вѣтерка, внести новый элементъ въ ея однообразную, скучную жизнь. Ничто не могло доставить ей большаго удовольствія, и такимъ образомъ было рѣшено, что Молли пріѣдетъ погостить въ Гамлей.

-- Я только сожалѣю о томъ, что Осборна и Роджера нѣтъ дома, сказала мистрисъ Гамлей своимъ тихомъ, нѣжнымъ голосомъ: -- она можетъ соскучиться, съ утра до вечера имѣя дѣло только со стариками, подобными сквайру и мнѣ. Когда она можетъ пріѣхать, моя голубушка? Я ужь начинаю ее любить.

Мистеръ Гибсонъ въ глубинѣ души былъ очень радъ, что молодые Гамлей находились въ отсутствіи; онъ ни чуть не хотѣлъ, чтобъ его маленькая Молли попала изъ Сциллы въ Харибду. А онъ, какъ впослѣдствіи самъ шутливо сознавался, началъ смотрѣть на всѣхъ молодыхъ людей, какъ на волковъ, гоняющихся за его дорогой овечкой.

-- Она ничего не знаетъ объ ожидающемъ ее удовольствіи, отвѣчалъ онъ: -- я полагаю, встрѣтятся надобность въ какихъ-нибудь приготовленіяхъ, но сколько времени онѣ продлятся, мнѣ рѣшительно неизвѣстно. Не забывайте, что она маленькая невѣжа, и не была воспитана... въ правилахъ этикета. Нашъ домашній образъ жизни, я боюсь, не совсѣмъ-то пригоденъ для молодой дѣвушки. Но я знаю, что нигдѣ ей не будетъ такъ хорошо, какъ здѣсь.

Когда мистрисъ Гамлей передала сквайру предложеніе мистера Гибсона, онъ остался не менѣе ея доволенъ предполагаемымъ посѣщеніемъ молоденькой дѣвушки. Онъ былъ очень гостепріименъ, когда ничто не затрогивало его гордости, и съ восторгомъ думалъ, что для его больной жены будетъ пріятная собесѣдница. Немного погодя онъ сказалъ: "А хорошо, что мальчики-то въ Кембриджѣ: будь они дома, у насъ, пожалуй, завязалась бы любовная исторія."

-- Такъ что-жь, еслибы и такъ? спросила его болѣе романическая супруга.

-- "Это негодится", рѣшительно произнесъ сквайръ.

-- Осборнъ получилъ высокое образованіе, не хуже любого мужчины въ графствѣ; онъ наслѣдникъ помѣстья; онъ Гамлей изъ Гамлея. Во всемъ графствѣ нѣтъ болѣе древней фамиліи, чѣмъ наша. Осборнъ можетъ жениться когда захочетъ. Еслибъ у лорда Голлингфорда была дочь, Осборнъ какъ разъ пришелся бы ей подъ пару. Совсѣмъ не кстати бы ему было влюбиться въ дочь Гибсона -- да я этого и не допустилъ бы. Нѣтъ, лучше, что его здѣсь нѣтъ.

-- Правда, Осборну, можетъ быть, приличнѣе метить повыше.

-- Можетъ быть! Я говорю: онъ долженъ. И сквайръ стукнулъ кулакомъ по столу, вслѣдствіе чего у его жены сильно забилось сердце. "А что касается до Роджера", продолжалъ онъ, не подозрѣвая трепета, въ какой повергъ свою собесѣдницу, "онъ самъ долженъ проложить себѣ дорогу; ему предстоитъ трудомъ заработывать свой хлѣбъ. Но, я боюсь, онъ не слишкомъ-то отличится въ Кембриджѣ, и ему впродолженіе многихъ лѣтъ еще нечего и думать о женитьбѣ."