(Повесть)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Вот уже во­семь лет, как я рыс­каю по тер­ри­то­рии быв­шей Рос­сий­ской им­пе­рии. У ме­ня нет це­ли тща­тель­но ис­сле­до­вать каж­дый за­ко­улок и всес­то­рон­не изу­чить всю стра­ну. У ме­ня прос­то - при­выч­ка. Ниг­де я не сплю так креп­ко, как на жес­т­кой пол­ке ка­ча­юще­го­ся ва­го­на, и ни­ког­да я не бы­ваю так спо­ко­ен, как у рас­пах­ну­то­го ок­на ва­гон­ной пло­щад­ки, ок­на, в ко­то­рое вры­ва­ет­ся све­жий ноч­ной ве­тер, бе­ше­ный стук ко­лес, да чу­гун­ный рев ды­ша­ще­го ог­нем и ис­к­ра­ми па­ро­во­за.

И ког­да слу­ча­ет­ся мне по­пасть в до­маш­нюю спо­кой­ную об­с­та­нов­ку, я, вер­нув­ший­ся из оче­ред­но­го пу­те­шес­т­вия, по обык­но­ве­нию, из­мо­тан­ный­, изор­ван­ный и ус­тав­ший­, нас­лаж­да­юсь мяг­ким по­ко­ем ком­нат­ной ти­ши­ны, ва­ля­юсь, не сни­мая са­пог, по ди­ва­нам, по кро­ва­тям и, оку­тав­шись по­хо­жим на ла­дан си­ним ды­мом тру­боч­но­го та­ба­ка, кля­нусь се­бе мыс­лен­но, что эта по­ез­д­ка бы­ла пос­лед­нею, что по­ра ос­та­но­вить­ся, при­вес­ти все пе­ре­жи­тое в сис­те­му и на се­ро-зе­ле­ном лан­д­шаф­те спо­кой­но-ле­ни­вой ре­ки Ка­мы дать от­дох­нуть гла­зам от яр­ко­го блес­ка лу­чей сол­неч­ной до­ли­ны Мцхе­та или от жел­тых пес­ков пус­ты­ни Ка­ра-Кум, от рос­кош­ной зе­ле­ни паль­мо­вых пар­ков Чер­но­мор­с­ко­го по­бе­режья, от сме­ны лиц и, глав­ное, от сме­ны впе­чат­ле­ний.

Но про­хо­дит не­де­ля-дру­гая, и ок­ра­шен­ные об­ла­ка по­ту­ха­юще­го го­ри­зон­та, как ка­ра­ван вер­б­лю­дов, от­п­рав­ля­ющих­ся че­рез пес­ки в да­ле­кую Хи­ву, на­чи­на­ют сно­ва зве­неть мо­но­тон­ны­ми мед­ны­ми бу­бен­ца­ми. Па­ро­воз­ный гу­док, до­но­ся­щий­ся из-за да­ле­ких ва­силь­ко­вых по­лей­, ча­ще и ча­ще на­по­ми­на­ет мне о том, что се­ма­фо­ры от­к­ры­ты. А ста­ру­ха-жизнь, под­ни­мая в мор­щи­нис­тых креп­ких ру­ках зе­ле­ный флаг - зе­ле­ную ширь бес­к­рай­них по­лей­, по­да­ет сиг­нал о том, что на пре­дос­тав­лен­ном мне учас­т­ке путь сво­бо­ден.

И тог­да окан­чи­ва­ет­ся сон­ный по­кой раз­ме­рен­ной по ча­сам жиз­ни и спо­кой­ное ти­канье пос­тав­лен­но­го на во­семь ут­ра бу­диль­ни­ка.

Пусть толь­ко не по­ду­ма­ет кто-ли­бо, что мне скуч­но и не­ку­да де­вать се­бя и что я, по­доб­но ма­ят­ни­ку, ша­та­юсь взад и впе­ред толь­ко для то­го, что­бы в мо­но­тон­ном ука­чи­ва­нии одур­ма­нить не зна­ющую, что ей на­до, го­ло­ву.

Все это - глупости. Я знаю, что мне на­до. Мне 23 го­да, и объ­ем мо­ей гру­ди ра­вен де­вя­нос­то шес­ти сан­ти­мет­рам, и я лег­ко вы­жи­маю ле­вой ру­кой двух­пу­до­вую ги­рю.

Мне хо­чет­ся до то­го вре­ме­ни, ког­да у ме­ня в пер­вый раз по­явит­ся нас­морк или ка­кая-ни­будь дру­гая бо­лезнь, об­ре­ка­ющая че­ло­ве­ка на не­об­хо­ди­мость ло­жить­ся ров­но в де­вять, пред­ва­ри­тель­но при­няв по­ро­шок ас­пи­ри­на,-по­ка не нас­ту­пит этот пе­ри­од, как мож­но боль­ше пе­ре­вер­теть­ся, пе­рек­ру­тить­ся в во­до­во­ро­те с тем, что­бы на зе­ле­ный бар­хат­ный бе­рег выб­ро­си­ло ме­ня по­ряд­ком уже из­му­чен­ным, ус­та­лым, но гор­дым от соз­на­ния сво­ей си­лы и от соз­на­ния то­го, что я ус­пел раз­г­ля­деть и уз­нать боль­ше, чем за это же вре­мя уви­де­ли и уз­на­ли дру­гие.

А по­то­му я и то­роп­люсь. И по­то­му, ког­да мне бы­ло 15 лет, я ко­ман­до­вал уже 4-й ро­той бри­га­ды кур­сан­тов, ох­ва­чен­ной коль­цом зме­иной пет­лю­ров­щи­ны. В 16 лет - ба­таль­оном. В 17 лет - пять­де­сят вось­мым осо­бым пол­ком, а в 20 лет - в пер­вый раз по­пал в пси­хи­ат­ри­чес­кую ле­чеб­ни­цу.

Весною я окон­чил кни­гу ( Речь идет о по­вес­ти "Жизнь ни во что (Лбов­щи­на)", ко­то­рой от­к­ры­ва­ет­ся нас­то­ящий сбор­ник ). Два об­с­то­ятель­с­т­ва на­тал­ки­ва­ли ме­ня на мысль уехать ку­да-ли­бо. Во-пер­вых, от ра­бо­ты ус­та­ла го­ло­ва, во-вто­рых, воп­ре­ки при­су­ще­му всем издательствам ско­пи­дом­с­т­ву день­ги на этот раз зап­ла­ти­ли без вся­кой ка­ни­те­ли и все сра­зу.

.Я ре­шил уехать за гра­ни­цу. Две не­де­ли для прак­ти­ки я изъ­яс­нял­ся со все­ми, вплоть до ре­дак­ци­он­ной курь­ер­ши, на не­ко­ем язы­ке, име­ющем, ве­ро­ят­но, весь­ма смут­ное сход­с­т­во с язы­ком оби­та­те­лей Фран­ции. И на третью не­де­лю я по­лу­чил в ви­зе от­каз.

И вмес­те с пу­те­во­ди­те­лем по Па­ри­жу я выш­выр­нул из го­ло­вы до­са­ду за не­ожи­дан­ную за­дер­ж­ку.

- Рита! -ска­зал я де­вуш­ке, ко­то­рую лю­бил. -Мы по­едем с то­бой в Сред­нюю Азию. Там есть го­ро­да Таш­кент, Са­мар­канд, а так­же ро­зо­вый урюк, се­рые иша­ки и вся­кая та­кая про­чая эк­зо­ти­ка. Мы по­едем ту­да пос­ле­зав­т­ра ночью со ско­рым, и мы возь­мем с со­бой Коль­ку.

- Понятно, -сказала она, по­ду­мав нем­но­го, -по­нят­но, что пос­ле­зав­т­ра, что в Азию, но не­по­нят­но, за­чем брать с со­бой Коль­ку.

- Рита, -ответил я ре­зон­но. -Во-пер­вых, Коль­ка лю­бит те­бя, во-вто­рых, он хо­ро­ший па­рень, а в-треть­их, ког­да че­рез три не­де­ли у нас не бу­дет ни ко­пей­ки де­нег, то ты не ста­нешь ску­чать, по­ка один из нас бу­дет го­нять­ся за едой ли­бо за день­га­ми на еду.

Рита зас­ме­ялась в от­вет, и, по­ка она сме­ялась, я по­ду­мал, что ее зу­бы впол­не при­год­ны для то­го, что­бы раз­г­рызть су­хой по­ча­ток ку­ку­ру­зы, ес­ли бы в том слу­чи­лась нуж­да.

Она по­мол­ча­ла, по­том по­ло­жи­ла мне ру­ку на пле­чо и ска­за­ла:

- Хорошо. Но пусть толь­ко он на все вре­мя пу­ти вы­ки­нет из го­ло­вы фан­та­зии о смыс­ле жиз­ни и про­чих ту­ман­ных ве­щах. Ина­че мне все-та­ки бу­дет скуч­но.

- Рита, -ответил я твер­до, -на все вре­мя пу­ти он вы­ки­нет из го­ло­вы вы­ше­оз­на­чен­ные мыс­ли, а так­же не бу­дет дек­ла­ми­ро­вать те­бе сти­хи Есе­ни­на и про­чих сов­ре­мен­ных по­этов. Он бу­дет со­би­рать дро­ва для кос­т­ра и ва­рить ка­шу. А я возь­му на се­бя все ос­таль­ное.

- А я что?

- А ты ни­че­го. Ты бу­дешь за­чис­ле­на "в ре­зерв Крас­ной Ар­мии и Фло­та" до тех пор, по­ка об­с­то­ятель­с­т­ва не пот­ре­бу­ют тво­ей по­силь­ной по­мо­щи.

Рита по­ло­жи­ла мне вто­рую ру­ку на вто­рое пле­чо и прис­таль­но пос­мот­ре­ла мне в гла­за.

Я не знаю, что это у нее за при­выч­ка заг­ля­ды­вать в чу­жие ок­на!

- В Уз­бе­кис­та­не жен­щи­ны хо­дят с зак­ры­ты­ми ли­ца­ми. Там цве­тут уже са­ды. В дым­ных чай­ха­нах пе­ре­ви­тые тюр­ба­на­ми уз­бе­ки ку­рят чи­лим и по­ют вос­точ­ные пес­ни. Кро­ме то­го, там есть мо­ги­ла Та­мер­ла­на. Все это, дол­ж­но быть, очень по­этич­но, -вос­тор­жен­но го­во­рил мне Ни­ко­лай­, зак­ры­вая стра­ни­цы эн­цик­ло­пе­ди­чес­ко­го сло­ва­ря.

Но сло­варь был вет­хий­, древ­ний­, а я от­вык ве­рить все­му, что на­пи­са­но с твер­ды­ми зна­ка­ми и че­рез "ять", хо­тя бы это был учеб­ник ариф­ме­ти­ки, ибо дваж­ды и триж­ды за пос­лед­ние го­ды сло­мал­ся мир. И я от­ве­тил ему:

- Могила Та­мер­ла­на, ве­ро­ят­но, так и ос­та­лась мо­ги­лою, но в Са­мар­кан­де уже есть же­нот­дел, ко­то­рый сры­ва­ет чад­ру, ком­со­мол, ко­то­рый не приз­на­ет ве­ли­ко­го праз­д­ни­ка ура­за-бай­рам, а по­том, ве­ро­ят­но, нет ни од­но­го мес­та на тер­ри­то­рии СССР, где бы в ущерб на­ци­ональ­ным пес­ням не рас­пе­ва­лись "Кир­пи­чи­ки".

Николай нах­му­рил­ся, хо­тя не знаю, что мо­жет он иметь про­тив же­нот­де­ла и ре­во­лю­ци­он­ных пе­сен. Он наш - крас­ный до по­дош­вы, и в де­вят­над­ца­том, бу­ду­чи с ним в до­зо­ре, мы бро­си­ли од­наж­ды пол­ную не­до­еден­ную мис­ку га­лу­шек, по­то­му что по­ра было ид­ти со­об­щать о ре­зуль­та­тах раз­вед­ки сво­им.

Мартовской вьюж­ной ночью хлопь­ями бил снег в дро­жа­щие стек­ла мча­ще­го­ся ва­го­на. Са­ма­ру про­ез­жа­ли в пол­ночь. Был бу­ран, и мо­роз­ный ве­тер швы­рял­ся льдин­ка­ми в ли­цо, ког­да я и Ри­та выш­ли на пер­рон вок­за­ла.

Было поч­ти пус­то. Ежась от хо­ло­да, пря­тал в во­рот­ник крас­ную фу­раж­ку де­жур­ный по стан­ции, да вок­заль­ный сто­рож дер­жал ру­ку на­го­то­ве у ве­рев­ки звон­ка.

- Мне не ве­рит­ся, -ска­за­ла Ри­та.

- Во что?

- В то, что там, ку­да мы едем, теп­ло и сол­н­це. Здесь так хо­лод­но.

- А там так теп­ло. Идем в ва­гон.

Николай сто­ял у ок­на, чер­тил что-то паль­цем по стек­лу.

- Ты о чем?- спро­сил я, дер­гая его за ру­кав.

- Буран, вьюга. Не мо­жет быть, что­бы там цве­ли уже ро­зы!

- Вы оба об од­ном и том же. Я не знаю ни­че­го про ро­зы, но что там уж зе­лень - это яс­но.

- Я люб­лю цве­ты, -ска­зал Ни­ко­лай и ос­то­рож­но взял Ри­ту за ру­ку.

- Я то­же,- от­ве­ти­ла ему она и еще ос­то­рож­ней от­ня­ла руку.

- А ты? -И она пос­мот­ре­ла на ме­ня. -Что ты лю­бишь? Я от­ве­тил ей:

- Я люб­лю свою шаш­ку, ко­то­рую снял с уби­то­го поль­с­ко­го ула­на, и люб­лю те­бя.

- Кого боль­ше? -спро­си­ла она, улы­ба­ясь. И я от­ве­тил:

- Не знаю.

А она ска­за­ла:

- Неправда! Ты дол­жен знать. -И, нах­му­рив­шись, се­ла у ок­на, в ко­то­рое мяг­ко би­лись пе­ре­сы­пан­ные снеж­ны­ми цве­та­ми чер­ные во­ло­сы зим­ней но­чи.

Поезд до­го­нял вес­ну с каж­дой но­вой сот­ней верст. У Орен­бур­га бы­ла сля­коть. У Кзыл-Орды бы­ло су­хо. Воз­ле Таш­кен­та сте­пи бы­ли зе­ле­ны. А Са­мар­канд, пе­ре­пу­тан­ный ла­би­рин­та­ми гли­ня­ных стен, пла­вал в ро­зо­вых ле­пес­т­ках уже от­ц­ве­та­юще­го урю­ка.

Сначала мы жи­ли в гос­ти­ни­це, по­том пе­реб­ра­лись в чай­ха­ну. Днем бро­ди­ли по узень­ким сле­пым ули­цам стран­но­го вос­точ­но­го го­ро­да. Воз­в­ра­ща­лись к ве­че­ру утом­лен­ные, с го­ло­вой­, пе­ре­пол­нен­ной впе­чат­ле­ни­ями, с ли­ца­ми, но­ющи­ми от за­га­ра, и с гла­за­ми, за­сы­пан­ны­ми ос­т­рою пылью сол­неч­ных лу­чей.

Тогда вла­де­лец чай­ха­ны рас­сти­лал крас­ный ко­вер на боль­ших под­мос­т­ках, на ко­то­рых днем уз­бе­ки, сом­к­нув­шись коль­цом, мед­лен­но пьют жид­кий кок-чай­, пе­ре­да­вая чаш­ку по кру­гу, едят ле­пеш­ки, гус­то пе­ре­сы­пан­ные ко­ноп­ля­ным се­ме­нем, и под мо­но­тон­ные зву­ки двух­с­т­рун­ной дом­б­ры-дю­то­ра по­ют тя­гу­чие, не­по­нят­ные пес­ни.

Как- то раз мы бро­ди­ли по ста­ро­му го­ро­ду и приш­ли ку­да-то к раз­ва­ли­нам од­ной из древ­них ба­шен. Бы­ло ти­хо и пус­то. Из­да­ле­ка до­но­сил­ся рев иша­ков и визг вер­б­лю­дов да пос­ту­ки­ва­ние улич­ных куз­не­цов воз­ле кры­то­го ба­за­ра.

Мы с Ни­ко­ла­ем се­ли на боль­шой бе­лый ка­мень и за­ку­ри­ли, а Ри­та лег­ла на тра­ву и, под­с­та­вив сол­н­цу ли­цо, заж­му­ри­лась.

- Мне нра­вит­ся этот го­род,- ска­зал Ни­ко­лай.- Я мно­го лет меч­тал уви­деть та­кой го­род, но до сих пор ви­дел толь­ко на кар­тин­ках и в ки­но. Здесь ни­че­го еще не из­ло­ма­но; все про­дол­жа­ет спать и ви­деть кра­си­вые сны.

- Неправда,- от­ве­тил я, бро­сая оку­рок.- Ты фан­та­зи­ру­ешь. Из ев­ро­пей­ской час­ти го­ро­да уже до­би­ра­ет­ся до тю­бе­те­еч­ных ла­вок по­лу­раз­ва­лив­ше­го­ся ба­за­ра уз­ко­ко­лей­ка. Воз­ле ко­ро­боч­ных ла­вок, в ко­то­рых ку­рят чи­лим сон­ные тор­гов­цы, я ви­дел уже вы­вес­ки ма­га­зи­нов гос­тор­га, а по­пе­рек ули­цы воз­ле со­юза Кош­чи про­тя­нут крас­ный пла­кат.

Николай с до­са­дой от­ш­выр­нул оку­рок и от­ве­тил:

- Все это я знаю, и все это я ви­жу сам. Но к гли­ня­ным сте­нам пло­хо лип­нет крас­ный пла­кат, и ка­жет­ся он нес­во­ев­ре­мен­ным, заб­ро­шен­ным сю­да еще из да­ле­ко­го бу­ду­ще­го, и уж во вся­ком слу­чае, не от­ра­жа­ющим се­год­няш­не­го дня. Вче­ра я был на мо­ги­ле ве­ли­ко­го Та­мер­ла­на. Там у ка­мен­но­го вхо­да се­до­бо­ро­дые ста­ри­ки с ут­ра до но­чи иг­ра­ют в древ­ние шах­ма­ты, а над тя­же­лой мо­гиль­ной пли­той скло­ни­лись си­нее зна­мя и кон­с­кий хвост. Это кра­си­во, по край­ней ме­ре по­то­му, что здесь нет фаль­ши, ка­кая бы­ла бы, ес­ли бы ту­да пос­та­ви­ли, вза­мен си­не­го, крас­ный флаг.

- Ты глуп, -отве­тил я ему спо­кой­но. -У хро­мо­го Та­мер­ла­на есть толь­ко прош­лое, и сле­ды от его же­лез­ной пя­ты день за днем сти­ра­ют­ся жиз­нью с ли­ца зем­ли. Его си­нее зна­мя дав­но выц­ве­ло, а кон­с­кий хвост съеден молью, и у ста­ро­го шей­ха-прив­рат­ни­ка есть, ве­ро­ят­но, сын-ком­со­мо­лец, ко­то­рый­, мо­жет быть, тай­ком еще, но ест уже ле­пеш­ки до за­хо­да сол­н­ца в ве­ли­кий пост Ра­ма­за­на и луч­ше зна­ет би­ог­ра­фию Бу­ден­но­го, брав­ше­го в де­вят­над­ца­том Во­ро­неж, чем ис­то­рию Та­мер­ла­на, пять­сот лет то­му на­зад гро­мив­ше­го Азию.

- Нет, нет, неп­рав­да! -го­ря­чо воз­ра­зил Ни­ко­лай. -Ты как ду­ма­ешь, Ри­та?

Она по­вер­ну­ла к не­му го­ло­ву и от­ве­ти­ла ко­рот­ко:

- В этом я, по­жа­луй­, с то­бой сог­лас­на. Я то­же люб­лю кра­си­вое...

Я улыб­нул­ся.

- Ты, оче­вид­но, ос­леп­ла от сол­н­ца, Ри­та, по­то­му что...

Но в это вре­мя из-за по­во­ро­та го­лу­бой тенью выш­ла за­ку­тан­ная в па­ран­д­жу ста­рая сгор­б­лен­ная жен­щи­на. Уви­дев нас, она ос­та­но­ви­лась и гнев­но за­бор­мо­та­ла что-то, ука­зы­вая паль­цем на про­ло­ман­ный в сте­не ка­мен­ный вы­ход. Но мы, ко­неч­но, ни­че­го не по­ня­ли.

- Гайдар, -сказал мне Ни­ко­лай­, сму­щен­но под­ни­ма­ясь. -Мо­жет быть, тут нель­зя... Мо­жет, это свя­щен­ный ка­мень ка­кой­-то, а мы усе­лись на не­го и рас­ку­ри­ва­ем?

Мы вста­ли и пош­ли. По­па­да­ли в ту­пи­ки, шли узень­ки­ми улоч­ка­ми, по ко­то­рым толь­ко-толь­ко мог­ли ра­зой­тись двое, на­ко­нец, выш­ли на ши­ро­кую ок­ра­ину. Сле­ва был не­боль­шой об­рыв, спра­ва-холм, на ко­то­ром си­де­ли ста­ри­ки. Мы пош­ли по ле­вой сто­ро­не, но вдруг с го­ры раз­да­лись кри­ки и вой. Мы обер­ну­лись.

Старики, пов­с­ка­кав с мест, кри­ча­ли нам что-то, раз­ма­хи­ва­ли ру­ка­ми и по­со­ха­ми.

- Гайдар, -сказал Ни­ко­лай­, ос­та­нав­ли­ва­ясь. -Мо­жет быть, тут нель­зя, мо­жет быть, тут свя­щен­ное мес­то ка­кое?

- Глупости! -отве­тил я рез­ко, -Ка­кое тут свя­щен­ное мес­то, ког­да кру­гом ло­ша­ди­ный на­воз на­ва­лен!...

Я не до­го­во­рил, по­то­му что Ри­та вскрик­ну­ла и ис­пу­ган­но от­с­ко­чи­ла на­зад, по­том пос­лы­шал­ся треск, и Ни­ко­лай про­ва­лил­ся по по­яс в ка­кую-то тем­ную ды­ру. Мы еле ус­пе­ли вы­та­щить его за ру­ки, и, ког­да он выб­рал­ся, я заг­ля­нул вниз и по­нял все.

Мы дав­но уже свер­ну­ли с до­ро­ги и шли по гни­лой­, за­сы­пан­ной зем­лей кры­ше ка­ра­ван-са­рая. Вни­зу сто­яли вер­б­лю­ды, а вход в ка­ра­ван-са­рай был со сто­ро­ны об­ры­ва.

Мы выб­ра­лись на­зад и, на­пут­с­т­ву­емые взгля­да­ми мол­ча­ли­во рас­сев­ших­ся опять и ус­по­ко­ив­ших­ся ста­ри­ков, прош­ли даль­ше. Заш­ли опять в пус­тую и кри­вую улоч­ку и вдруг за по­во­ро­том ли­цом к ли­цу стол­к­ну­лись с мо­ло­день­кой уз­беч­кой. Она быс­т­ро на­ки­ну­ла на ли­цо чер­ную чад­ру, но не сов­сем, а на­по­ло­ви­ну; по­том ос­та­но­ви­лась, пос­мот­ре­ла на нас из-под чад­ры и со­вер­шен­но не­ожи­дан­но от­ки­ну­ла ее сно­ва.

- Русский? -гор­тан­ным, рез­ким го­ло­сом спро­си­ла она. И ког­да я от­ве­тил ут­вер­ди­тель­но, зас­ме­ялась и ска­за­ла:

- Русский хо­рош, сарт плох.

Мы пош­ли ря­дом. Она поч­ти ни­че­го не зна­ла по-рус­ски, но все-та­ки мы раз­го­ва­ри­ва­ли.

- И как они жи­вут! -ска­зал мне Ни­ко­лай. -Зам­к­ну­тые, отор­ван­ные от все­го, за­пер­тые в сте­ны до­ма. Все-та­ки какой ди­кий и неп­рис­туп­ный еще Вос­ток! Ин­те­рес­но уз­нать, чем она жи­вет, чем ин­те­ре­су­ет­ся...

- Погоди, -перебил я его. -Пос­лу­шай­, де­вуш­ка, ты слы­ха­ла ког­да-ни­будь про Ле­ни­на?

Она удив­лен­но пос­мот­ре­ла на ме­ня, ни­че­го не по­ни­мая, а Ни­ко­лай по­жал пле­ча­ми.

- Про Ле­ни­на...-пов­то­рил я.

Вдруг счас­т­ли­вая улыб­ка за­иг­ра­ла на ее ли­це, и, до­воль­ная тем, что по­ня­ла ме­ня, она от­ве­ти­ла го­ря­чо:

- Лельнин, Лель­нин знаю!...-Она за­ки­ва­ла го­ло­вой­, но не наш­ла под­хо­дя­ще­го рус­ско­го сло­ва и про­дол­жа­ла сме­ять­ся.

Потом нас­то­ро­жи­лась, кош­кой от­п­рыг­ну­ла в сто­ро­ну, глу­хо на­ки­ну­ла чад­ру и, низ­ко скло­нив го­ло­ву, пош­ла вдоль сте­ны мел­кой то­роп­ли­вой по­ход­кой. У нее был, оче­вид­но, хо­ро­ший слух, по­то­му что се­кун­ду спус­тя из-за по­во­ро­та вы­шел ты­ся­че­лет­ний мул­ла и, опер­шись на по­сох, он дол­го мол­ча смот­рел то на нас, то на го­лу­бую тень уз­беч­ки; ве­ро­ят­но, пы­тал­ся что-то уга­дать, ве­ро­ят­но, уга­ды­вал, но мол­чал и тус­к­лы­ми стек­лян­ны­ми гла­за­ми смот­рел на двух чу­же­зем­цев и на ев­ро­пей­скую де­вуш­ку со сме­ющим­ся от­к­ры­тым ли­цом.

У Ни­ко­лая ко­сые мон­голь­с­кие гла­за, ме­лень­кая чер­ная бо­род­ка и под­виж­ное смуг­лое ли­цо. Он ху­дой­, жи­лис­тый и цеп­кий. Он на че­ты­ре го­да стар­ше ме­ня, но это ни­че­го не зна­чит. Он пи­шет сти­хи, ко­то­рые ни­ко­му не по­ка­зы­ва­ет, гре­зит де­вят­над­ца­тым го­дом и из пар­тии ав­то­ма­ти­чес­ки вы­был в двад­цать вто­ром.

И в ка­чес­т­ве мо­ти­ви­ров­ки к это­му от­хо­ду на­пи­сал хо­ро­шую по­эму, пол­ную скор­би и бо­ли за "по­ги­ба­ющую" ре­во­лю­цию. Та­ким об­ра­зом, ис­пол­нив свой граж­дан­с­кий "долг", он умыл ру­ки, ото­шел в сто­ро­ну, что­бы с го­речью наб­лю­дать за над­ви­га­ющей­ся, по его мне­нию, ги­белью все­го то­го, что он ис­к­рен­но лю­бил и чем он жил до сих пор.

Но это бес­цель­ное наб­лю­де­ние ско­ро на­до­ело ему. По­ги­бель, нес­мот­ря на все его пред­чув­с­т­вия, не при­хо­ди­ла, и он вто­рич­но вос­п­ри­нял ре­во­лю­цию, ос­та­ва­ясь, од­на­ко, при глу­бо­ком убеж­де­нии, что нас­та­нет вре­мя, нас­та­нут ог­не­вые го­ды, ког­да це­ною кро­ви при­дет­ся ис­п­рав­лять ошиб­ку, со­вер­шен­ную в двад­цать пер­вом прок­ля­том го­ду.

Он лю­бит ка­бак и, ког­да выпь­ет, неп­ре­мен­но сту­чит ку­ла­ком по сто­лу и тре­бу­ет, что­бы му­зы­кан­ты иг­ра­ли ре­во­лю­ци­он­но Бу­ден­нов­с­кий марш: "О том, как в но­чи яс­ные, о том, как в дни не­нас­т­ные мы сме­ло и гор­до"... и т. д. Но так как марш этот по боль­шей час­ти не вхо­дит в ре­пер­ту­ар уве­се­ли­тель­ных за­ве­де­ний­, то он ми­рит­ся на лю­би­мом цы­ган­с­ком ро­ман­се: "Эх, все, что бы­ло, все, что ны­ло, все дав­ным-дав­но уп­лы­ло".

Во вре­мя му­зы­каль­но­го ис­пол­не­ния он прис­ту­ки­ва­ет в такт но­гой­, рас­п­лес­ки­ва­ет пи­во и, что еще ху­же, де­ла­ет не­од­нок­рат­ные по­пыт­ки ра­зор­вать во­рот ру­ба­хи. Но вви­ду ка­те­го­ри­чес­ко­го про­тес­та то­ва­ри­щей это ему уда­ет­ся не всег­да, од­на­ко все пу­го­ви­цы с во­ро­та он все-та­ки ухит­ря­ет­ся обор­вать. Он ду­ша-па­рень, хо­ро­ший то­ва­рищ и не­дур­ной жур­на­лист.

И это все о нем.

Впрочем, еще: он лю­бит Ри­ту, лю­бит дав­но и креп­ко. Еще с тех пор, ког­да Ри­та зве­не­ла нап­ро­па­лую буб­ном и раз­ме­ты­ва­ла по пле­чам во­ло­сы, ис­пол­няя цы­ган­с­кий та­нец Брам­са - но­мер, вы­зы­ва­ющий бе­ше­ные хлоп­ки под­вы­пив­ших лю­дей.

Я знаю, что про се­бя он зо­вет ее "де­вуш­кой из ка­ба­ка", и это наз­ва­ние ему страш­но нра­вит­ся, по­то­му что оно... ро­ман­тич­но.

Мы шли по по­лю, за­сы­пан­но­му об­лом­ка­ми зап­лес­не­ве­ло­го кир­пи­ча. Под но­га­ми в зем­ле ле­жа­ли кос­ти пог­ре­бен­ных ког­да-то трид­ца­ти ты­сяч сол­дат Та­мер­ла­на. По­ле бы­ло се­рое, су­хое, то и де­ло по­па­да­лись от­вер­с­тия про­ва­лив­ших­ся мо­гил, и се­рые ка­мен­ные мы­ши при шо­ро­хе на­ших ша­гов бес­шум­но пря­та­лись в пыль­ные но­ры. Мы бы­ли вдво­ем. Я и Ри­та. Ни­ко­лай ис­чез ку­да-то еще с ран­не­го ут­ра.

- Гайдар, -спросила ме­ня Ри­та, -за что ты лю­бишь ме­ня?

Я ос­та­но­вил­ся и удив­лен­ны­ми гла­за­ми пос­мот­рел на нее. Я не по­нял это­го воп­ро­са. Но Ри­та уп­ря­мо взя­ла ме­ня за ру­ку и нас­той­чи­во пов­то­ри­ла воп­рос.

- Сядем на ка­мень, -пред­ло­жил я. -Прав­да, здесь слиш­ком жжет, но те­ни все рав­но ниг­де нет. Са­дись сю­да, от­дох­ни и не пред­ла­гай мне глу­пых воп­ро­сов.

Рита се­ла, но не ря­дом со мной, а нап­ро­тив. Рез­ким уда­ром бам­бу­ко­вой трос­ти она сшиб­ла ко­лю­чий цве­ток у мо­их ног

- Я не хо­чу, что­бы ты со мной так раз­го­ва­ри­вал. Я те­бя спра­ши­ваю, и ты дол­жен от­ве­чать.

- Рита! Есть воп­ро­сы, на ко­то­рые труд­но от­ве­чать и ко­то­рые к то­му же не нуж­ны и бес­по­лез­ны.

- Я сов­сем не знаю, что те­бе от ме­ня на­до? Ког­да со мной го­во­рит Ни­ко­лай­, я ви­жу, по­че­му я ему нрав­люсь, а ког­да мол­чишь ты, я ни­че­го не ви­жу.

- А за­чем те­бе?

Рита от­ки­ну­ла го­ло­ву на­зад и, не жму­рясь от сол­н­ца, пос­мот­ре­ла мне в ли­цо.

- Затем, что­бы сде­лать так, что­бы ты лю­бил ме­ня доль­ше.

- Хорошо, -ответил я. -Хо­ро­шо. Я по­ду­маю и ска­жу те­бе по­том. А сей­час пой­дем и за­бе­рем­ся на вер­хуш­ку ста­рой ме­че­ти, и от­ту­да нам бу­дут вид­ны са­ды все­го Са­мар­кан­да. Там об­ва­ли­лись ка­мен­ные сту­пе­ни лес­т­ни­цы, и ни с од­ной де­вуш­кой­, кро­ме те­бя, я не рис­к­нул бы заб­рать­ся ту­да.

Солнечные лу­чи ми­гом раз­г­ла­ди­ли мор­щин­ки меж тем­ных бро­вей Ри­ты, и, от­тол­к­нув­шись ру­кой от мо­его пле­ча, скры­вая улыб­ку, она прыг­ну­ла на со­сед­ний ка­мен­ный утес.

Из пес­ча­ных пус­тынь с пе­ре­сы­пан­ных са­хар­ным сне­гом гор­ных вер­шин дул ве­тер. Он с ярос­тью раз­лас­кав­ше­го­ся щен­ка раз­ма­ты­вал крас­ный шарф Ри­ты и те­ре­бил ее ко­рот­кую се­рую юб­ку, заб­ра­сы­вая чуть-чуть вы­ше ко­лен. Но Ри­та... лишь сме­ет­ся, зах­ле­бы­ва­ясь слег­ка от вет­ра:

- Мы пой­дем даль­ше и не бу­дем се­год­ня рас­спра­ши­вать ста­ри­ков.

Я сог­ла­ша­юсь. Ис­то­рия трид­ца­ти ты­сяч ис­т­лев­ших ске­ле­тов мне сей­час ме­нее нуж­на, чем од­на теп­лая улыб­ка Ри­ты.

И мы, сме­ясь, ле­зем на ме­четь. На кру­тых из­ги­бах тем­но и прох­лад­но. Я чув­с­т­вую, как Ри­та впе­ре­ди ме­ня ос­та­нав­ли­ва­ет­ся, за­дер­жи­ва­ясь на ми­ну­ту, и по­том го­ло­ва моя по­па­да­ет в пет­лю ее гиб­ких рук.

- Милый! Как хо­ро­шо, и ка­кой чуд­ный го­род Са­мар­канд!...

А вни­зу под се­ры­ми пли­та­ми, под жел­той зем­лей­, в мно­го­ве­ко­вом по­кое спит в ржав­чи­не не­раз­г­ла­жен­ных мор­щин же­лез­ный Ти­мур.

Деньги бы­ли на ис­хо­де. Но нас это ма­ло огор­ча­ло, мы дав­но знали что ра­но или поз­д­но, а при­дет­ся ос­тать­ся без них. Ре­ши­ли взять би­ле­ты до Бу­ха­ры, и там будь что бу­дет.

В ле­пес­т­ках осы­па­юще­го­ся урю­ка, зе­ле­ни рас­пус­ка­ющих­ся са­дов ка­чал­ся по­ту­ха­ющий диск ве­чер­не­го сол­н­ца. На­пос­ле­док мы си­де­ли на бал­ко­не, про­пи­тан­ном пря­ным за­па­хом душ­но­го ве­че­ра, и мир­но бол­та­ли. Было спо­кой­но и теп­ло. Впе­ре­ди бы­ла до­ро­га-длин­ная, за­га­доч­ная, как дым­ка сне­го­вых гор, поб­лес­ки­ва­ющих бе­лы­ми вер­ши­на­ми, как го­ри­зон­ты за жел­тым мо­рем сы­пу­чих пес­ков, как и вся­кая дру­гая, еще не прой­ден­ная и не­пе­ре­жи­тая до­ро­га.

- Черта с два! - ска­зал Ни­ко­лай­, зах­ло­пы­вая за­пис­ную кни­гу. -Раз­ве ме­ня за­ма­нишь те­перь в Рос­сию? Что та­кое Рос­сия? Раз­ве там есть что-ни­будь по­доб­ное?...-И он не­оп­ре­де­лен­но по­ма­хал ру­кой вок­руг се­бя. -Все од­но и то же, да од­но и то же. На­до­ело, оп­ро­ти­ве­ло и во­об­ще... Ты пос­мот­ри, пос­мот­ри толь­ко... Вон вни­зу ста­рый шейх си­дит у во­рот, и бо­ро­да у не­го све­си­лась до зем­ли. Он на­по­ми­на­ет мне кол­ду­на из "Ты­ся­чи и од­ной но­чи". Зна­ешь, как это там... ну, где Али-Ахмет...

- У хо­зя­ина сда­чи взял? - пе­ре­бил я его.

- Взял... Я се­год­ня ле­ген­ду од­ну слы­шал. Ста­рик рас­ска­зы­вал. Ин­те­рес­ная. Хо­чешь, рас­ска­жу?

- Нет. Ты пе­рев­решь неп­ре­мен­но и по­том от се­бя по­ло­ви­ну при­ба­вишь

- Ерунда! -- оби­дел­ся он. -Хо­чешь, Ри­та, я те­бе рас­ска­жу?

Он усел­ся ря­дом с ней и, оче­вид­но, под­ра­жая мо­но­тон­но­му го­ло­су рас­сказ­чи­ка, на­чал го­во­рить. Ри­та слу­ша­ла вна­ча­ле вни­ма­тель­но, но по­том он ув­лек ее и уба­юкал сказ­кой.

- Жил ка­кой­-то князь и лю­бил од­ну кра­са­ви­цу. А кра­са­ви­ца лю­би­ла дру­го­го. Пос­ле це­ло­го ря­да ухищ­ре­ний с целью скло­нить неп­рис­туп­ную де­вуш­ку он уби­ва­ет ее воз­люб­лен­но­го. Тог­да уми­ра­ет с тос­ки и кра­са­ви­ца, на­ка­зы­вая пе­ред смер­тью по­хо­ро­нить ее ря­дом с лю­би­мым че­ло­ве­ком. Ее же­ла­ние ис­пол­ня­ют. Но гор­дый князь уби­ва­ет се­бя и наз­ло при­ка­зы­ва­ет по­хо­ро­нить се­бя меж­ду ни­ми, и тог­да... Вы­рос­ли над край­ни­ми мо­ги­ла­ми две бе­лые ро­зы и, скло­няя неж­ные стеб­ли, лас­ко­во тя­ну­лись друг к дру­гу. Но че­рез нес­коль­ко дней вы­рос пос­ре­ди них ди­кий крас­ный шиповник и... Так и пос­ле смер­ти его прес­туп­ная лю­бовь разъ­еди­ни­ла их. А кто прав, кто ви­но­ват - да рас­су­дит в суд­ный день ве­ли­кий Ал­лах...

Когда Ни­ко­лай кон­чил рас­ска­зы­вать, гла­за его блес­те­ли, а ру­ка креп­ко сжи­ма­ла ру­ку Ри­ты.

- Нет те­перь та­кой люб­ви, -не то нас­меш­ли­во, не то с го­речью, мед­лен­но и ле­ни­во от­ве­ти­ла Ри­та.

- Есть... Есть, Ри­та! -го­ря­чо воз­ра­зил он. -Есть лю­ди, ко­то­рые спо­соб­ны...-Но он обор­вал и за­мол­чал.

- Уж не на свои ли спо­соб­нос­ти ты на­ме­ка­ешь? -дру­жес­ки пох­ло­пы­вая его по пле­чу, ска­зал я, вста­вая. -Пой­дем­те спать, зав­т­ра под­ни­мать­ся ра­но.

Николай вы­шел. Ри­та ос­та­лась.

- Погоди, -сказала она, по­тя­нув ме­ня за ру­кав. -Сядь со мной, по­си­ди нем­но­го.

Я сел. Она мол­ча­ла.

- Ты не­дав­но обе­щал ска­зать мне, за что ты лю­бишь ме­ня. Ска­жи!...

Я был по­ра­жен. Я ду­мал, что это был ми­нут­ный кап­риз, и за­был про не­го; я сов­сем не го­то­вил­ся к от­ве­ту, а по­то­му и ска­зал на­угад:

- За что? Ка­кая ты чу­дач­ка, Ри­та! За то, что ты мо­ло­да, за то, что ты хо­ро­шо бе­га­ешь на лы­жах, за то, что лю­бишь ме­ня, за твои сме­ющи­еся гла­за и за стро­гие чер­точ­ки бро­вей и, на­ко­нец, по­то­му, что на­до же ко­го-ни­будь лю­бить.

- Кого-нибудь! Зна­чит, те­бе все рав­но?

- Почему же все рав­но?

- Значит, ес­ли бы ты не встре­тил ме­ня, то все рав­но лю­бил бы сей­час ко­го-ни­будь?

- Возможно...

Рита за­мол­ча­ла, по­тя­ну­лась ру­кой к цве­там, и я ус­лы­шал, как хрус­т­ну­ла в тем­но­те об­ло­ман­ная ве­точ­ка урю­ка.

- Послушай, -сказала она, -а ведь так не­хо­ро­шо как-то вы­хо­дит. Как буд­то у жи­вот­ных. Приш­ла по­ра - зна­чит, хо­чешь не хо­чешь, а лю­би. По-тво­ему так вы­хо­дит!

- Рита, -ответил я, вста­вая, -по-мо­ему вы­хо­дит, что за пос­лед­ние дни ты стран­но по­доз­ри­тель­на и нер­в­на. Я не знаю, от­че­го это. Мо­жет быть, те­бе нез­до­ро­вит­ся, а мо­жет быть, ты бе­ре­мен­на?

Она вспых­ну­ла. Сно­ва зах­рус­те­ла раз­ло­ман­ная на кус­ки веточка. Ри­та вста­ла и стрях­ну­ла с по­до­ла нак­ро­шен­ные прутья.

- Ты го­во­ришь глу­пос­ти! Ты всег­да и во всем най­дешь га­дость. Ты в ду­ше чер­с­т­вый и су­хой че­ло­век!

Тогда я по­са­дил ее к се­бе на ко­ле­ни и не от­пус­кал до тех пор, по­ка она не убе­ди­лась, что я не так черств и сух, как это ей ка­за­лось.

В пу­ти, в тем­ном ва­го­не чет­вер­то­го клас­са кто-то ук­рал у нас че­мо­дан с ве­ща­ми.

Обнаружил эту про­па­жу Ни­ко­лай. Прос­нув­шись ночью, он по­ша­рил по вер­х­ней пол­ке, вы­ру­гал­ся нес­коль­ко раз, по­том рас­тол­кал ме­ня:

- Вставай, вста­вай же! Где наш че­мо­дан? Его нет!

- Украли, что ли? -сквозь сон спро­сил я, при­под­ни­ма­ясь на ло­коть. -Пе­чаль­но. Да­вай за­ку­рим.

Закурили.

- Скотство ка­кое! Есть же та­кие про­хо­дим­цы. Ес­ли бы я за­ме­тил, я бы раз­бил су­ки­ну сы­ну всю мор­ду. На­до про­вод­ни­ку ска­зать. Кра­дет све­чи, под­лец, и тем­но в ва­го­не... Да че­го же ты мол­чишь?

- А че­го го­во­рить без тол­ку,- сон­ным го­ло­сом от­ве­тил я. -Дай ог­ня.

Проснулась Ри­та. Вы­ру­га­ла нас обо­их иди­ота­ми, по­том за­яви­ла, что она ви­дит ин­те­рес­ный сон, и, что­бы ей не ме­ша­ли, ук­ры­лась оде­ялом, и по­вер­ну­лась на дру­гой бок.

Слух о про­пав­шем че­мо­да­не обо­шел все уг­лы ва­го­на. Лю­ди про­сы­па­лись, ис­пу­ган­но бро­са­лись к сво­им ве­щам и, об­на­ру­жив их на мес­те, взды­ха­ли об­лег­чен­но.

- У ко­го ук­ра­ли? -спра­ши­вал в тем­но­те кто-то.

- Вон у этих, на сред­ней пол­ке.

- Ну что ж они?

- Ничего, ле­жат и ку­рют.

- Симуляцию ус­т­ра­ива­ют,- ав­то­ри­тет­но за­явил чей­-то бас. - Как так мож­но, что­бы у них ве­щи про­па­ли, а они ку­рют!

Вагон ожи­вил­ся. При­шел про­вод­ник со све­ча­ми, на­ча­лись рас­ска­зы оче­вид­цев, по­тер­пев­ших и сом­не­ва­ющих­ся. Раз­го­во­ров дол­ж­но бы­ло хва­тить на всю ночь. От­дель­ные ли­ца про­бо­ва­ли вы­ра­зить нам со­чув­с­т­вие и со­бо­лез­но­ва­ние. Ри­та креп­ко спа­ла и улы­ба­лась че­му-то во сне. Воз­мущенный Ни­ко­лай всту­пил в пре­ре­ка­ния с про­вод­ни­ком, об­ви­няя то­го в стя­жа­тель­с­т­ве и ко­рыс­то­лю­бии, а я вы­шел на пло­щад­ку ва­го­на.

Снова за­ку­рил и вы­су­нул­ся в ок­но.

Огромный диск лу­ны ви­сел над пус­ты­ней япон­с­ким фо­на­рем. Пес­ча­ные хол­мы, убе­га­ющие к да­ле­ким го­ри­зон­там, бы­ли пе­ре­сы­па­ны го­лу­бой лун­ной пылью, чах­лый кус­тар­ник в ка­мен­ном без­вет­рии за­мер и не гнул­ся.

Раздуваемая вет­ром мча­щих­ся ва­го­нов, па­пи­ро­са ис­т­ле­ла и ис­ку­ри­лась в пол­ми­ну­ты. По­за­ди пос­лы­шал­ся ка­шель, я обер­нул­ся и толь­ко сей­час за­ме­тил, что на пло­щад­ке я не один. Пре­до мной сто­ял че­ло­век в пла­ще и в од­ной из тех ши­ро­ких ды­ря­вых шляп, ка­кие час­то но­сят пас­ту­хи юж­ных гу­бер­ний. Сна­ча­ла он по­ка­зал­ся мне мо­ло­дым. Но, приг­ля­дев­шись, я за­ме­тил, что его пло­хо выб­ри­тое ли­цо пок­ры­то глу­бо­ки­ми мор­щи­на­ми и ды­шит он час­то и не ров­но.

- Разрешите, мо­ло­дой че­ло­век, па­пи­ро­су? -веж­ли­во, но вмес­те с тем тре­бо­ва­тель­но про­го­во­рил он.

Я дал. Он за­ку­рил и от­каш­лял­ся.

- Слышал я, что слу­чи­лось с ва­ми нес­час­тье. Ко­неч­но, под­ло. Но об­ра­ти­те вни­ма­ние на то, что те­перь пок­ра­жи на до­ро­гах, да и не толь­ко на до­ро­гах, а и вез­де, ста­ли обыч­ным яв­ле­ни­ем. На­род по­те­рял вся­кое пред­с­тав­ле­ние о за­ко­не, о нрав­с­т­вен­нос­ти, о чес­ти и по­ря­доч­нос­ти.

Он от­каш­лял­ся, выс­мор­кал­ся в ог­ром­ный пла­ток и про­дол­жал:

- Да и что с на­ро­да спра­ши­вать, ес­ли са­ми сто­ящие у влас­ти по­да­ли в свое вре­мя при­мер, уза­ко­нив гра­беж и на­си­лие?

Я нас­то­ро­жил­ся.

- Да, да, -с вне­зап­ной рез­кос­тью опять про­дол­жал он. -Все раз­ло­ма­ли, нат­ра­ви­ли мас­сы: бе­ри, мол, грабь. А те­перь ви­ди­те, к че­му при­ве­ли... Тигр, поп­ро­бо­вав­ший кро­ви, яб­ло­ка­ми пи­тать­ся не ста­нет! Так и тут. Гра­бить чу­жо­го боль­ше не­че­го. Все раз­г­раб­ле­но, так те­перь друг на дру­га зу­бы то­чат. Бы­ло ли рань­ше во­ров­с­т­во? Не от­ри­цаю. Но тог­да во­ро­вал кто? Вор, про­фес­си­онал, а те­перь - са­мый спо­кой­ный че­ло­век нет-нет да и по­ду­ма­ет: а нель­зя ли мне мо­его со­се­да наг­реть? Да, да... Вы не пе­ре­би­вай­те, мо­ло­дой че­ло­век, я стар­ше вас! И не смот­ри­те по­доз­ри­тель­но, я не бо­юсь. Я при­вык уже. Ме­ня в свое вре­мя тас­ка­ли и в ЧК, и в ГПУ, и я пря­мо го­во­рю: не­на­ви­жу, но бес­си­лен. Кон­т­р­ре­во­лю­ци­онер, но ни­че­го не мо­гу. Стар и слаб. А был бы молод, сде­лал бы все, что мож­но, в за­щи­ту по­ряд­ка и чес­ти... Князь Ос­со­вец­кий­, -ме­няя го­лос, от­ре­ко­мен­до­вал­ся он.- И за­меть­те, не быв­ший­, как это те­перь пи­шут мно­гие прох­вос­ты, прис­т­ро­ив­ши­еся на служ­бу, а нас­то­ящий. Ка­ким ро­дил­ся, та­ким и ум­ру. Я и сам мог бы, но не хо­чу. Я ста­рый кон­но­за­вод­чик, спе­ци­алист. Ме­ня приг­ла­ша­ли в ваш Нар­ком­зем, но я не по­шел - там си­дят дво­ро­вые мо­его де­да, и я ска­зал: нет, я бе­ден, но я горд.

Приступ каш­ля, ох­ва­тив­ший его, был так си­лен, что он сог­нул­ся, и его ды­ря­вая шля­па за­ка­ча­лась, зи­яя про­ре­ха­ми. По­том он мол­ча по­вер­нул­ся и, не гля­дя на ме­ня, ус­та­вил­ся в ок­но.

Над пус­ты­ней на­чи­на­лась пес­ча­ная бу­ря. И ве­тер, вздыб­ли­вая пес­ки, выл на лу­ну, как дво­ро­вая со­ба­ка во­ет про­тяж­но на чью-то смерть.

Я вер­нул­ся в ва­гон. Ни­ко­лай спал, опус­тив не­ча­ян­но ру­ку на пле­чо Ри­ты. На вся­кий слу­чай ру­ку Ни­ко­лая с пле­ча Ри­ты я уб­рал. Я лег ря­дом и, за­сы­пая, пред­с­та­вил се­бе за­рос­ший мхом за­мок, опус­ка­ющий­ся мост, обор­ван­ные це­пи и у во­рот прив­рат­ни­ка в же­лез­ных ры­цар­с­ких дос­пе­хах, на ко­то­рых ржав­чи­ны боль­ше, чем ме­тал­ла. Сто­ит он и гор­до сто­ро­жит вход в раз­ва­ли­ны, не по­доз­ре­вая то­го, что ник­то не со­би­ра­ет­ся на­па­дать на них, ибо ни­ко­му, кро­ме его са­мо­го, ста­рая пле­сень не нуж­на, не до­ро­га и ник­чем­на.

В Бу­ха­ре мы поз­на­ко­ми­лись слу­чай­но с Мах­му­дом Мурад­зи­но­вым, и он приг­ла­сил нас к се­бе к обе­ду. Мах­муд был тор­го­вец шел­ка­ми и ков­ра­ми. Он был при­вет­лив, хи­тер и про­ныр­лив. По его ко­сым, блес­тя­щим гла­зам ни­ког­да нель­зя бы­ло по­нять, го­во­рит ли он ис­к­рен­не или лжет.

У Мах­му­да все на­по­ло­ви­ну. Он наб­ро­сил цвет­ной ха­лат и хо­дил по ба­за­ру в ка­ком-то ста­ро­мод­ном сюр­ту­ке, но чал­мы с го­ло­вы не снял. До­ма у не­го на­ря­ду с ра­зос­т­лан­ны­ми на по­лу ков­ра­ми, сто­яли стулья. Но сто­ла не бы­ло, и по­то­му стулья ка­за­лись бес­смыс­лен­ны­ми и не­оп­рав­дан­ны­ми. Его же­ны и дочь вы­хо­ди­ли к обе­ду, но раз­го­ва­ри­вать с на­ми не сме­ли.

Говорил он по-рус­ски хо­ро­шо, хо­тя и не осо­бен­но быс­т­ро:

- Садитесь, са­ди­тесь, по­жа­луй­ста Гас­сан, да­вай стулья.

Гассан - детина лет двад­ца­ти - выд­ви­нул стулья на се­ре­ди­ну ком­на­ты. Мы се­ли, но по­чув­с­т­во­ва­ли се­бя край­не не­удоб­но, ибо по­хо­жи бы­ли на па­ци­ен­тов, усев­ших­ся для док­тор­с­ко­го ос­мот­ра. Ри­та зап­ро­тес­то­ва­ла пер­вою и, уб­рав­шись со сту­ла, усе­лась на ко­вер. Я то­же. И толь­ко Ни­ко­лай­, счи­тав­ший по­че­му-то, что, от­ка­зав­шись от столь лю­без­но пред­ло­жен­ных хо­зя­ином стуль­ев, он оби­дит его, дол­го еще ду­ра­ком си­дел в оди­но­чес­т­ве пос­ре­ди ком­на­ты.

- Рассказывайте, по­жа­луй­ста, -то и де­ло про­сил нас хо­зя­ин. -Сей­час жен­щи­ны окон­чат го­то­вить обед. Рас­ска­зы­вай­те, будь­те так лю­без­ны!

Я, соб­с­т­вен­но го­во­ря, не знал, о чем рас­ска­зы­вать. На­чал о Мос­к­ве, -он слу­шал вни­ма­тель­но. Воп­ро­сов он не за­да­вал, и по­то­му край­не труд­но бы­ло уга­дать, что его боль­ше все­го ин­те­ре­су­ет. Я за­го­во­рил о по­ли­ти­ке Со­вет­с­кой влас­ти в об­лас­ти на­ци­ональ­ных воп­ро­сов, на­де­ясь выз­вать его на бе­се­ду. Но он мол­чал и слу­шал, одоб­ри­тель­но по­ка­чи­вая го­ло­вой. Тог­да на­ко­нец я ре­шил ко­зыр­нуть, за­дев его за боль­ное мес­то всех куп­цов, и за­го­во­рил о на­ло­гах.

Но Мах­муд все слу­шал и одоб­ри­тель­но по­ка­чи­вал го­ло­вой­, как бы в оди­на­ко­вой сте­пе­ни одоб­ряя все ме­роп­ри­ятия и в об­лас­ти на­ци­ональ­ной­, и в об­лас­ти на­ло­го­вой по­ли­ти­ки, и во­об­ще во всем.

Меня вы­ру­чи­ла Ри­та.

- Скажите, по­жа­луй­ста, сколь­ко у вас жен? -бес­це­ре­мон­но спро­си­ла она.

Махмуд изоб­ра­зил на сво­ем су­хом ли­це при­ят­ную улыб­ку и от­ве­тил, чуть нак­ло­нив го­ло­ву:

- Две. Они сей­час при­дут.

- А по­че­му так ма­ло? -- спро­си­ла Ри­та.

- Больше не нуж­но. До­ро­го сто­ят, да и за­чем мне боль­ше? У вас сколь­ко му­жей есть? -в свою оче­редь хит­ро спро­сил он.

- Один, -ответила Ри­та, слег­ка пок­рас­нев. -Ко­неч­но, один, Мах­муд.

- Зачем так ма­ло? -- веж­ли­во спро­сил он и еще хит­рее улыб­нул­ся. -У вас те­перь, го­во­рят, да­же та­кой за­кон вы­шел, что мож­но сколь­ко хо­чешь жен и сколь­ко хо­чешь му­жей.

Рита ста­ла с ним спо­рить, до­ка­зы­вая, что та­ко­го глу­по­го за­ко­на нет. Он де­лал вид, что сог­ла­ша­ет­ся, но, по-ви­ди­мо­му, ве­рил ей ма­ло.

Между тем Ни­ко­лай­, не от­ры­вая глаз, мол­ча пос­мат­ри­вал на со­сед­нюю ком­на­ту, от­да­лен­ную ши­ро­ки­ми за­на­вес­ка­ми. За­на­вес­ки иног­да чуть-чуть ко­лы­ха­лись, и за ни­ми слы­шал­ся сдер­жан­ный ше­пот. По­том они рас­пах­ну­лись, и ра­зом в ком­на­ту вош­ли три жен­щи­ны. Они бы­ли без па­ран­д­жи и без чад­ры, но, оче­вид­но, еще толь­ко не­дав­но рас­ста­лись с ни­ми, по­то­му что го­ло­вы дер­жа­ли чуть-чуть скло­нен­ны­ми и гла­за опу­щен­ны­ми вниз.

Стали обе­дать. Ели ка­кой­-то суп, в ко­то­ром ба­рань­его жи­ра бы­ло боль­ше, чем все­го ос­таль­но­го, по­том по­да­ли плов - рис с ба­ра­ни­ной­, с ку­соч­ка­ми мор­ко­ви и изю­мом.

Николай не сво­дил глаз с до­че­ри Мах­му­да - Фа­ти­мы. Она поч­ти ни­че­го не ела и за все вре­мя ни ра­зу не пос­мот­ре­ла ни на ко­го из нас, кро­ме Ри­ты. За Ри­той она наб­лю­да­ла прис­таль­но, всмат­ри­ва­ясь в каж­дую чер­точ­ку ли­ца и каж­дый жест, как бы ста­ра­ясь за­пом­нить его.

Николай под­тал­ки­вал ме­ня лок­тем, вос­хи­ща­ясь смуг­лым ли­цом де­вуш­ки, но мне оно не осо­бен­но нра­ви­лось, и я ста­рал­ся боль­ше нас­чет пло­ва.

Кончив обе­дать, мы вста­ли, поб­ла­го­да­ри­ли и по­жа­ли ру­ку хо­зя­ина. Ни­ко­лай по­до­шел к де­вуш­ке и, пок­ло­нив­шись, про­тя­нул ей ру­ку то­же. Она вски­ну­ла на не­го ис­пу­ган­ные гла­за, от­с­ту­пи­ла на шаг и воп­ро­си­тель­но пос­мот­ре­ла на от­ца. Тот был, по-ви­ди­мо­му, не­до­во­лен ее по­ры­вис­тос­тью; он рез­ко ска­зал ей что-то по-сво­ему! Тог­да она по­кор­но по­дош­ла и са­ма по­да­ла ру­ку Ни­ко­лаю. Выш­ло как-то не­лов­ко.

После обе­да ви­но нем­но­го раз­вя­за­ло язык Мах­му­ду.

- Скажите, по­жа­луй­ста, -по­ду­мав, спро­сил он, -ка­кая рес­пуб­ли­ка са­мая глав­ная в Рос­сии?

- То есть в Со­юзе, -- поп­ра­вил его я. -- Глав­ных нет. Все оди­на­ко­вые и на рав­ных пра­вах.

Ответ при­шел­ся, по-ви­ди­мо­му, по вку­су, он при­щел­к­нул язы­ком и ска­зал:

- Я же так то­же ду­маю, что на рав­ных.

В это вре­мя Ри­та в уг­лу рас­спра­ши­ва­ла о чем-то Фа­ти­му. Та сто­яла пе­ред ней, как про­ви­нив­ша­яся, и что-то от­ве­ча­ла ше­по­том. Но Мах­му­ду это, оче­вид­но, не осо­бен­но пон­ра­ви­лось. Он опять ска­зал ей что-то и, улыб­нув­шись, по­яс­нил нам:

- Простите, по­жа­луй­ста, она вый­дет по хо­зяй­ст­ву на ми­нут­ку.

Но де­вуш­ка боль­ше так и не вер­ну­лась. По­том мы рас­п­ро­ща­лись и уш­ли.

В крас­ной чай­ха­не нам ска­зал уз­бек за­ве­ду­ющий­:

- Вы бы­ли уже у не­го? Он всег­да зо­вет к се­бе лю­дей­, ко­то­рые из Мос­к­вы, и рас­спра­ши­ва­ет, рас­спра­ши­ва­ет. Он очень умен. Он быв­ший кур­баш и ко­ман­до­вал бас­ма­ча­ми. Он улы­ба­ет­ся, но он хит­рый­, очень хит­рый. Он ве­дет боль­шую ра­бо­ту по раз­ло­же­нию бас­ма­чес­т­ва. По­то­му что ви­дит, как воз­рож­да­ет­ся наш край... Он поч­ти заб­ро­сил тор­гов­лю и чи­та­ет по скла­дам по­лит­г­ра­мо­ту. Но ему труд­но сра­зу пе­ре­ло­мать се­бя во всем, по­то­му что он уже стар.

- О чем ты го­во­ри­ла с его до­черью? -спро­сил я ве­че­ром Ри­ту.

- Почти что ни о чем. Я не ус­пе­ла. Я спро­си­ла толь­ко ее, как ей нра­вит­ся боль­ше: в чад­ре или без чад­ры?

- А она?

- Она от­ве­ти­ла, что в чад­ре, по­то­му что без чад­ры страш­но.

По эн­цик­ло­пе­ди­чес­ко­му сло­ва­рю вы­хо­ди­ло, что есть го­род Ас­ха­бад, что зна­чит в пе­ре­во­де на рус­ский язык "Сад люб­ви". Жи­вут там те­кин­цы и тур­к­ме­ны и уп­рав­ля­ет ими ге­не­рал-гу­бер­на­тор.

Но сов­рал бес­со­вес­т­но ста­рый­, зат­ре­пан­ный сло­варь! Ни­ка­ко­го та­ко­го Ас­ха­ба­да ( Ны­не го­род Аш­ха­бад - сто­ли­ца Тур­к­мен­с­кой ССР ) и нет вов­се, а есть Пол­торацк - в па­мять рас­стре­лян­но­го ко­мис­са­ра. Ни­ка­ко­го ге­не­рал-гу­бер­на­тор­с­т­ва нет, а есть Тур­к­мен­с­кая Со­вет­с­кая Рес­пуб­ли­ка. А что ка­са­ет­ся са­дов, так, прав­да, в Пол­то­рац­ке их мно­го. Но ни в од­ном из них ни­ка­кой люб­ви мы не ви­де­ли, по­то­му что на этот счет за са­да­ми стро­го смот­рят пос­тав­лен­ные ми­ли­ци­оне­ры.

В Ас­ха­бад мы при­еха­ли с дву­мя руб­ля­ми де­нег, не­боль­шим неп­ро­дан­ным еще че­мо­да­ном и боль­шим не­ук­ра­денным еще оде­ялом. Ве­щи сда­ли на хра­не­ние, бла­го за эту ус­лу­гу де­нег впе­ред не бе­рут, а са­ми от­п­ра­ви­лись в го­род.

Я рас­счи­ты­вал зай­ти в ре­дак­цию, дать па­ру очер­ков, фель­ето­нов или рас­ска­зов, в об­щем, все рав­но что - толь­ко бы зап­ла­ти­ли нес­коль­ко руб­лей ( Дей­ст­ви­тель­но, вес­ной 1926 го­да в Аш­ха­ба­де в га­зе­те "Тур­к­мен­с­кая ис­к­ра" Ар­ка­дий Гай­дар на­пе­ча­тал ряд фель­ето­нов и за­ме­ток. В час­т­нос­ти, уда­лось ра­зыс­кать та­кие пуб­ли­ка­ции: "Ре­цеп­ты бо­гат­с­т­ва" (28 ап­ре­ля), "Гли­ня­ные гор­ш­ки" (29 ап­ре­ля), "Пох­валь­ная пре­дус­мот­ри­тель­ность" (9 мая).

. Но в ре­дак­ции я нат­к­нулся на за­пер­тую дверь, воз­ле ко­то­рой щел­ка­ющая се­меч­ки сто­ро­жи­ха объ­яс­ни­ла мне, что се­год­ня на­чал­ся му­суль­ман­с­кий праз­д­ник ура­за-бай­рам и ни­ко­го в ре­дак­ции нет и не бу­дет три дня под­ряд.

"Здравствуйте! На­чи­на­ет­ся!" -- по­ду­мал я.

Приближался ве­чер, а но­че­вать бы­ло нег­де. Мы слу­чай­но нат­к­ну­лись на про­ло­ман­ную ка­мен­ную сте­ну; проб­ра­лись в от­вер­с­тие. За сте­ной - глу­хой сад. В глу­би­не са­да ка­кие-то раз­ва­ли­ны. Мы выб­ра­ли за­ко­улок пог­лу­ше -ком­на­ту без по­ла и с кры­шей­, до по­ло­ви­ны сне­сен­ной прочь. На­тас­ка­ли охап­ку мяг­кой ду­шис­той тра­вы, за­ва­ли­ли вход в на­ше ло­го­во ка­ки­ми-то чу­гун­ны­ми ска­мей­ка­ми, ук­ры­лись пла­ща­ми и лег­ли спать.

- Рита! -- спро­сил Ни­ко­лай­, дот­ра­ги­ва­ясь до ее теп­лой ру­ки. -Те­бе не страш­но?

- Нет, -- ответила Ри­та, -мне не страш­но, мне хо­ро­шо.

- Рита! -- спро­сил я, уку­ты­вая ее креп­че по­лой пла­ща. -Те­бе не хо­лод­но?

- Нет, -- ответила Ри­та, -мне не хо­лод­но, мне хо­ро­шо. -И рас­сме­ялась.

- Ты че­го?

- Так. Те­перь мы сов­сем бес­п­ри­ют­ные и бес­п­ри­зор­ные. Я ни­ког­да еще не но­че­ва­ла в раз­ва­ли­нах. Но я но­че­ва­ла од­наж­ды на кры­ше ва­го­на, по­то­му что в ва­го­не ночью лез­ли ко мне сол­да­ты.

- Кто? Крас­ные?

-Да.

- Неправда. Крас­ные не мог­ли лезть, ты вы­ду­мы­ва­ешь. -- воз­му­тил­ся Ни­ко­лай.

- Могли, сколь­ко угод­но, -ска­зал я. -По­верь мне, я был боль­ше те­бя там и знаю луч­ше те­бя.

Но он не хо­чет сда­вать­ся и встав­ля­ет на­пос­ле­док:

- Если это прав­да, что они лез­ли к без­за­щит­ной жен­щи­не, то это бы­ли, оче­вид­но, от­бор­ные не­го­дяи и быв­шие де­зер­ти­ры, ко­то­рых вов­ре­мя по­за­бы­ли рас­стре­лять.

Суждения Ни­ко­лая от­ли­ча­ют­ся кра­соч­нос­тью и ка­те­го­рич­нос­тью, а его сис­те­ма де­лать вы­во­ды всег­да ста­вит ме­ня в ту­пик, и я го­во­рю:

- Смотри про­ще.

- Гайдар! -шеп­чет мне на ухо воз­му­щен­ная Ри­та.- И ты то­же рань­ше смот­рел про­ще?

И я от­ве­чаю:

- Да, смот­рел.

Но Ри­та при­жи­ма­ет­ся ко мне и го­ря­чо шеп­чет:

- Ты врешь, ты неп­ре­мен­но врешь. Я не ве­рю, что­бы ты был та­кой.

И кла­дет мне го­ло­ву на свое лю­би­мое мес­то -на пра­вую сто­ро­ну мо­ей гру­ди.

Николай ле­жит мол­ча. Ему что-то не спит­ся, и он ок­ли­ка­ет ме­ня.

- Ну?

- Знаешь, что? По-мо­ему, ты все-та­ки... все-та­ки... очень бес­п­рин­цип­ный че­ло­век!

- Может быть. А ты?

- Я-то? -Он сме­ет­ся. -У ме­ня есть ос­нов­ные по­ло­же­ния, ко­то­рым я не из­ме­няю ни­ког­да. В этом от­но­ше­нии я - ры­царь.

- Например?

- Ну, ма­ло ли что... Нап­ри­мер, ты... что бы вок­руг те­бя, да и во­об­ще, ни де­ла­лось сквер­но­го, все­му и всег­да ты на­хо­дишь оп­рав­да­ние. Это не­чес­т­но, по-мо­ему.

- Не оп­рав­да­ния, а объ­яс­не­ния, -зак­ры­вая гла­за, поп­рав­ляю я.

Минута, дру­гая. За­сы­па­ем. В прос­ве­те сло­ман­ной кры­ши про­би­ва­ет­ся зе­ле­ный луч и па­да­ет на си­ние во­ло­сы Ри­ты. Ри­та улы­ба­ет­ся. Ри­та спит. Ри­те снит­ся сон, ко­то­ро­го я не ви­жу...

Проснулись мы ра­но. Сто­яло яр­кое сол­неч­ное ут­ро. От про­мы­той ро­сой тра­вы под­ни­мал­ся теп­лый аро­мат­ный пар. Было ти­хо в заб­ро­шен­ном са­ду. Где-то нев­да­ле­ке жур­ча­ла во­да: в уг­лу са­да на­хо­дил­ся фон­тан­ный бас­сей­н, за­рос­ший мхом.

Умывшись из бас­сей­на свет­лой­, хо­лод­ной во­дой­, мы выб­ра­лись че­рез про­лом на об­са­жен­ную де­ревь­ями ули­цу и пош­ли бро­дить по нез­на­ко­мо­му го­ро­ду. Заш­ли на ба­зар, ку­пи­ли чу­рек - круг­лую пыш­ную ле­пеш­ку фун­та на два с по­ло­ви­ной­, ку­пи­ли кол­ба­сы и нап­ра­ви­лись в гряз­ную ба­зар­ную чай­ха­ну, од­ну из тех, в ко­то­рых це­лый чай­ник жид­ко­го зе­ле­но­го на­пит­ка по­да­ют за семь ко­пе­ек. И по­ка ста­рый те­ки­нец во­зил­ся воз­ле ог­ром­но­го пя­ти­ве­дер­но­го са­мо­ва­ра, вы­ти­рая по­лой сво­его ха­ла­та пред­наз­на­чен­ные для нас чаш­ки, Ни­ко­лай дос­тал нож и круп­ны­ми лом­тя­ми на­ре­зал кол­ба­су.

Старик та­щил уже нам под­нос с по­су­дой и чай­ни­ком, но, не дой­дя до сто­ла, вне­зап­но ос­та­но­вил­ся, ед­ва не вы­ро­нил по­су­ду и, пе­рек­ри­вив осу­нув­ше­еся ли­цо, зак­ри­чал нам:

- Эйэ, ял­даш, нель­зя!... Э-э, нель­зя!...-А сам ука­зы­вал на наш стол.

И мы сра­зу же по­ня­ли, что это ап­пе­тит­ные лом­ти кол­ба­сы при­ве­ли поч­тен­но­го стар­ца в столь ярос­т­ное не­го­до­ва­ние.

- Эх, мы! -ска­зал я Ни­ко­лаю, пос­пеш­но уп­ря­ты­вая кол­ба­су в кар­ман.-И как это мы не со­об­ра­зи­ли рань­ше?

Старик су­нул нам при­бор на стол и ушел, вспо­ми­ная имя Ал­ла­ха и от­п­ле­вы­ва­ясь.

Но мы все-та­ки пе­ре­хит­ри­ли его. Мы си­де­ли в пус­том тем­ном уг­лу, и я под сто­лом пе­ре­да­вал Ри­те и Ни­ко­лаю кус­ки. Ре­бя­та за­тал­ки­ва­ли их в се­ре­ди­ну хлеб­но­го мя­ки­ша и по­том, чуть не да­вясь от сме­ха, при­ни­ма­лись есть на­би­тый зап­рет­ной на­чин­кой чу­рек.

Пошли за го­род. За го­ро­дом - хол­мы, на хол­мах - на­род. Праз­д­ник, гу­лянье...

Узбеки Са­мар­кан­да по боль­шей час­ти низ­ко­рос­лы и пол­ны. Оде­ты они в за­са­лен­ные ват­ные ха­ла­ты с ру­ка­ва­ми, на це­лую чет­верть спус­ка­ющи­ми­ся ни­же паль­цев. На го­ло­вах тюр­ба­ны, на но­гах туф­ли. Здесь же тур­к­ме­ны но­сят ха­ла­ты тон­кие, крас­ные, ту­го пе­ре­тя­ну­тые узень­ки­ми по­яса­ми; на го­ло­вах ог­ром­ные чер­ные па­па­хи, гус­то сви­са­ющие куд­ря­вой овечь­ей шер­с­тью.

Я взял од­ну из та­ких па­пах и ужас­нул­ся. По-мо­ему, она ве­си­ла ни­как не мень­ше трех-че­ты­рех фун­тов.

Видели и здеш­них жен­щин. Опять-та­ки ни­че­го по­хо­же­го на Уз­бе­кис­тан. Ли­ца мон­голь­с­ко­го ти­па - от­к­ры­тые, на го­ло­ве слов­но круг­лая ка­ми­лав­ка, на ка­ми­лав­ку на­тя­нут ру­кав яр­ко­го цвет­но­го ха­ла­та; дру­гой ру­кав без тол­ку мо­та­ет­ся по спи­не. На ру­ках мед­ные брас­ле­ты, дли­ной от кис­ти до лок­тя; гру­ди в мед­ных блес­тя­щих по­лу­ша­ри­ях, как у ми­фи­чес­ких ама­зо­нок; по лбу тя­нут­ся зо­ло­тые мо­не­ты, спус­ка­ющи­еся по обе­им сто­ро­нам ли­ца; на но­гах де­ре­вян­ная обувь, раз­ри­со­ван­ная ме­тал­ли­чес­ки­ми гвоз­дя­ми; вы­со­кие, вы­ше мос­ков­с­ких, каб­лу­ки. Про­хо­ди­ли ми­мо ар­мян­ки в на­кид­ках и пер­си­ян­ки в чер­ных шел­ко­вых пок­ры­ва­лах, по­хо­жие на стро­гих ка­то­ли­чес­ких мо­на­хинь.

Мы заб­ра­лись на хол­мы. Вни­зу бы­ла до­ли­на, а нев­да­ле­ке на­чи­на­лась цепь гор. На го­рах бы­ли вид­ны бе­лые пят­на не­рас­та­яв­ше­го сне­га. Там за вер­ши­на­ми, в нес­коль­ких ки­ло­мет­рах от­сю­да, чу­жая сто­ро­на, чу­жой край - Пер­сия!

Спустились в су­хую пес­ча­ную ло­щи­ну. Бы­ло ин­те­рес­но ид­ти по из­ви­ва­юще­му­ся и за­ви­ва­юще­му­ся рус­лу вы­сох­ше­го ручья, ибо из-за от­вес­ных кру­чин об­рывов ни­че­го, кро­ме па­ля­ще­го сол­н­ца, -будь оно прок­ля­то! -не бы­ло вид­но и нель­зя бы­ло оп­ре­де­лить, ку­да вый­дешь.

- Смотри! -- крик­ну­ла Ри­та, от­с­ка­ки­вая. -- Смот­ри, змея! Мы ос­та­но­ви­лись. По­пе­рек до­ро­ги, из­ви­ва­ясь чер­ной лентой, пол­з­ла по­лу­то­ра­ар­шин­ная га­дю­ка. Ни­ко­лай под­нял боль­шой ка­мень и швыр­нул в нее, но про­мах­нул­ся, и змея, зас­вер­кав сталь­ной че­шу­ей­, шмыг­ну­ла впе­ред. Но Ни­ко­лай и Ри­та приш­ли в не­опи­су­емый азарт: на бе­ре­гу, под­ни­мая кам­ни, они нес­лись за ус­коль­за­ющей зме­ей до тех пор, по­ка в го­ло­ву ей не по­пал тя­же­лый бу­лыж­ник; она ос­та­но­ви­лась, за­кор­чи­лась и за­ши­пе­ла. Дол­го еще они швы­ря­ли в нее кам­ни, и, толь­ко ког­да она сов­сем пе­рес­та­ла ше­ве­лить­ся, по­дош­ли поб­ли­же.

- Я возь­му ее в ру­ки, -- ска­за­ла Ри­та.

- Гадость вся­кую! -воз­му­тил­ся Ни­ко­лай.

- Ничего не га­дость. Смот­ри, мы, ка­жет­ся, всю ее раз­би­ли ог­ром­ны­ми кир­пи­чи­на­ми, а на ней ни од­ной кро­вин­ки, ни ца­ра­пи­ны! Она вся -как из ста­ли.-Ри­та пот­ро­га­ла змею трос­точ­кой­, по­том хо­те­ла при­кос­нуть­ся паль­цем, но не ре­ши­лась.

- Смотри-ка, а ведь она еще жи­ва!

- Не мо­жет быть! -воз­ра­зил Ни­ко­лай. -Я на­пос­ле­док бро­сил ей на баш­ку де­ся­ти­фун­то­вую глы­бу.

Но змея бы­ла жи­ва. Мы се­ли на ус­туп и за­ку­ри­ли. Змея по­ше­ве­ли­лась, по­том мед­лен­но, точ­но про­сы­па­ясь от глу­бо­ко­го сна, изог­ну­лась и ти­хонь­ко, как боль­ной­, ша­та­ющий­ся от сла­бос­ти, по­пол­з­ла даль­ше.

Николай и Ри­та пос­мот­ре­ли друг на дру­га, но ни од­но­го кам­ня, ни од­но­го кус­ка гли­ны вдо­гон­ку ей не бро­си­ли. Тог­да я встал и од­ним рыв­ком ос­т­ро­го охот­ничь­его но­жа от­сек га­дю­ке го­ло­ву.

Крик не­го­до­ва­ния и бе­шен­с­т­ва сор­вал­ся с уст Ри­ты.

- Как ты смел! -- крик­ну­ла она мне. -- Кто те­бе поз­во­лил?...

- Мы здесь бу­дем от­ды­хать на лу­жай­ке, и я не хо­чу, что­бы ря­дом с на­ми пол­за­ла змея, обоз­лен­ная тем, что ее не до­би­ли до смер­ти. И по­том... че­го это вы с Ни­ко­ла­ем не ки­пя­ти­лись, ког­да са­ми три ми­ну­ты на­зад до­би­ва­ли ее кам­ня­ми?

- Да, но она вы­жи­ла все-та­ки! Она страш­но цеп­ля­лась за жизнь, и мож­но бы­ло бы ос­та­вить, -- чуть-чуть сму­щен­но зас­ту­пил­ся за Ри­ту Ни­ко­лай. -- Ты зна­ешь, су­щес­т­во­вал обы­чай­, что прес­туп­ни­ку, сор­вав­ше­му­ся с пет­ли, да­ро­ва­ли жизнь.

- Глупый обы­чай­, -отве­тил я. -Или не на­до на­чи­нать, или, ес­ли уж есть за что, то пусть он сор­вет­ся де­сять раз, а на один­над­ца­тый все-та­ки дол­жен быть по­ве­шен. При чем здесь слу­чай и при чем здесь ро­ман­ти­ка?

Спали опять там же. Ночью раз­бу­дил вне­зап­ный шум. Где-то близ­ко раз­го­ва­ри­ва­ли. И мы ре­ши­ли, что это ка­кие-ни­будь без­дом­ные бро­дя­ги ищут ноч­ле­га.

- Пусть идут. И им мес­та хва­тит, -ска­зал я. -А кро­ме то­го, вход в на­шу бер­ло­гу за­ва­лен, и вряд ли они в тем­но­те по­ле­зут сю­да.

Мы уже ста­ли бы­ло зад­ре­мы­вать сно­ва, но вдруг в тем­но­те раз­ва­лин мель­к­нул свет элек­т­ри­чес­ко­го фо­на­ря.

- Это не без­дом­ные, это ми­ли­цей­ский об­ход, -шеп­нул я. -Да­вай­те мол­чать, мо­жет быть, они не за­ме­тят.

- Нет ни­ко­го, -гром­ко ска­зал кто-то. -А там не­че­го и смот­реть, там все за­ва­ле­но са­до­вы­ми ска­мей­ка­ми.

- Давай, по­ле­зай все-та­ки.

Кто- то по­лез, но пло­хо на­ва­лен­ные скамьи с гро­хо­том по­ле­те­ли вниз. Пос­лы­ша­лись гром­кие ру­га­тель­с­т­ва. По­том сно­ва вспых­нул ого­нек фо­на­ри­ка, и, прор­вав­шись в об­ра­зо­вав­ший­ся про­ход, узень­кий жел­тый луч на­щу­пал нас.

- Ага, -послышался тор­жес­т­ву­юще-зло­рад­ный го­лос. -Трое да­же и од­на ба­ба. Дем­чен­ко, сю­да!

В тем­но­те щел­к­нул по­вер­ты­ва­емый ба­ра­бан на­га­на. Я чув­с­т­во­вал, что ру­ка Ри­ты чуть-чуть дро­жит и что Коль­ка со­би­ра­ет­ся от­к­рыть бе­ше­ную сло­вес­ную ата­ку.

- Спокойней и ни сло­ва. Вы все ис­пор­ти­те. Раз­го­ва­ри­ваю толь­ко я.

- Давай, да­вай­, не ка­ни­тель­ся. Вы­хо­ди! -пос­лы­ша­лось ка­те­го­ри­чес­кое при­ка­за­ние. -А ес­ли кто бе­жать, враз пу­лю.

Нам пос­ве­ти­ли. Мы выб­ра­лись и, на­щу­пы­ва­емые све­том фо­на­ри­ка, ос­та­но­ви­лись, не ви­дя ни­ко­го.

- Вы что здесь де­ла­ли? - спро­сил стар­ший об­хо­да.

- Спали, -спокойно от­ве­тил я. -Ку­да те­перь нуж­но ид­ти?

- Что это за мес­то наш­ли для спанья? Марш в от­де­ле­ние! ( В од­ном из пи­сем, от­п­рав­лен­ном А Гай­да­ром из Аш­ха­ба­да в Пермь вес­ной 1926 го­да, рас­ска­зы­ва­лось и о та­ком про­ис­шес­т­вии: "Нас при­ня­ли за шпи­онов и ве­ли под кон­во­ем в ми­ли­цию" ).

Я улыб­нул­ся. Я умыш­лен­но не всту­пал в пре­ре­ка­ния, ибо знал, что че­рез двад­цать - трид­цать ми­нут нас от­пус­тят. Стар­ший об­хо­да был чуть-чуть сму­щен тем, что мы бы­ли спо­кой­ны, и да­же нас­меш­ли­во пос­мат­ри­ва­ли на не­го. Он сра­зу сба­вил тон и ска­зал уже веж­ли­вей­:

- Идите за на­ми, сей­час раз­бе­рем­ся.

Но тут слу­чи­лось то, че­го я боль­ше все­го опа­сал­ся. Один из аген­тов на­вел на ли­цо Ри­ты свет и ска­зал сво­ему то­ва­ри­щу, ус­ме­ха­ясь:

- Проститутка, да еще ка­кая... Фью! - И преж­де, чем я ус­пел что-ли­бо пред­п­ри­нять, Ни­ко­лай­, сор­вав­шись с мес­та, со все­го раз­ма­ха уда­рил по ли­цу го­во­рив­ше­го. Фо­нарь упал к но­гам и по­тух. Я бро­сил­ся к Ри­те. Ни­ко­лаю креп­ко скру­ти­ли ру­ки. Я плю­нул с до­са­ды и мол­ча поз­во­лил зак­ру­тить се­бе. Ри­те ру­ки не свя­зы­ва­ли. И под кон­во­ем че­ты­рех нас­то­ро­жен­ных че­ло­век, опус­тив­ших на­га­ны к зем­ле, мы тро­ну­лись по тем­ным ули­цам.

- Сволочи, ме­ня кто-то в дра­ке по гу­бам са­да­нул, и идет кровь,- спле­вы­вая, ска­зал Ни­ко­лай.

- Ей-богу, ма­ло те­бе, -про­бор­мо­тал я от­к­ро­вен­но.- И на кой черт это твое не­нуж­ное ры­цар­с­кое зас­туп­ни­чес­т­во? Кто те­бя про­сил о нем?

- Сумасшедший ты ка­кой­-то! -про­шеп­та­ла ему Ри­та. -Ну, что от ме­ня уба­ви­лось, ког­да они наз­ва­ли ме­ня?... Чу­дак, пра­во!

И она дос­та­ла пла­ток и ос­то­рож­но вы­тер­ла его за­пек­ши­еся гу­бы.

В от­де­ле­нии ми­ли­ции мы про­бы­ли до ут­ра. Ут­ром нас доп­ра­ши­вал стар­ший ми­ли­ци­онер. Пот­ре­бо­вал предъ­явить до­ку­мен­ты и был весь­ма оза­да­чен, ког­да про­чи­тал в мо­их, что "предъ­яви­тель се­го есть дей­ст­ви­тель­но соб­с­т­вен­ный кор­рес­пон­дент га­зе­ты "Звез­да", спе­ци­аль­ный кор­рес­пон­дент га­зе­ты "Смыч­ка" и т. д. ( Ре­дак­ции ураль­с­ких га­зет: в пер­м­с­кой "Звез­де" Гай­дар тог­да ра­бо­тал, а в усоль­с­кой "Смыч­ке" иног­да сот­руд­ни­чал. )

Он по­че­сал го­ло­ву и ска­зал, не­до­уме­вая:

- Так вы, зна­чит, вро­де как раб­кор. Ска­жи­те, по­жа­луй­ста, как же это вам не стыд­но по та­ким мес­там но­че­вать?

- Видите ли, то­ва­рищ, -объяс­нил ему я, -на­ше та­кое де­ло. И но­че­ва­ли мы там по­то­му, что это нуж­но бы­ло для впе­чат­ле­ний. В гос­ти­ни­це что? В гос­ти­ни­це все од­но и то же. А тут мож­но нат­к­нуть­ся на что-ни­будь ин­те­рес­ное.

Он не­до­вер­чи­во пос­мот­рел на ме­ня, по­том по­ка­чал го­ло­вой­:

- Это, зна­чит, что­бы опи­сы­вать все, на­до по чу­жим са­дам но­че­вать? Да че­го же там ин­те­рес­но­го-то?

- Как че­го? Ма­ло ли че­го! Ну, вот, нап­ри­мер, вче­раш­ний об­ход. Ведь это же те­ма для це­ло­го рас­ска­за!

- Гм, -откашлялся он. И, нах­му­рив бро­ви, об­мак­нул пе­ро в чер­ниль­ни­цу. -И это вы всег­да та­ким об­ра­зом эту са­мую те­му ище­те?

- Всегда! -с азар­том от­ве­тил я. -Мы спим на вок­за­лах, бы­ва­ем в гряз­ных чай­ха­нах, ез­дим в трю­ме па­ро­хо­дов и ша­та­ем­ся по раз­ным глу­хим за­ко­ул­кам.

Он пос­мот­рел еще раз на ме­ня и, по-ви­ди­мо­му, убеж­ден­ный го­ряч­нос­тью мо­их до­во­дов, ска­зал с со­жа­ле­ни­ем:

- Так то ж со­бачья эта у вас служ­ба! А я ду­маю, как возь­му га­зе­ты, и от­ку­да это они все опи­сы­ва­ют? - Но тут он хит­ро со­щу­рил гла­за и, мот­нув го­ло­вою на Ни­ко­лая, си­дя­ще­го с Ри­той по­одаль, спро­сил ме­ня:

- А это он что, то­же для те­мы ми­ли­ци­оне­ра вче­ра... съез­дил?

Я объ­яс­нил тог­да, как бы­ло де­ло, при­чем, сни­зив го­лос, сов­рал, что этот че­ло­век - извес­т­ный по­эт, то есть пи­шет сти­хи, и что он уж от ро­ду та­кой - чуть тро­ну­тый. Что его аб­со­лют­но нель­зя раз­д­ра­жать, ибо тог­да он бу­дет бро­сать­ся на лю­дей до тех пор, по­ка его не уве­зут в пси­хи­ат­ри­чес­кую ле­чеб­ни­цу.

Милиционер мол­ча выс­лу­шал, по­том опять по­че­сал ру­кой за­ты­лок и ска­зал ав­то­ри­тет­но: