Отошли праздники, и на торговой площади опять закипела ежедневная будничная жизнь. В праздники подобрались из кладовых запасы, и множество женщин и девушек явились на рынок с своими корзинками - закупать новые запасы.
Вместе с прочими явилась и Елисавета Детмар. Она как раз стояла у мясной лавки и обдумывала, какой бы кусок ей выбрать на жаркое, как вдруг чья-то рука легонько коснулась ее плеча. Она быстро обернулась и перепугалась, встретив обращенный на нее взор ее верного Яна.
- Я не хотел тебя тревожить, прости! - сказал ей добродушный парень. - Я только хотел сказать тебе, что я опять в Любеке и что я не забыл тех добрых, ласковых слов, которые слышал от тебя при отъезде.
Елисавета ничего ему не отвечала. Она стояла, опустив глаза, и Ян с сердечной тревогой смотрел на ее бледное личико, ясно выражавшее, что у нее на сердце было нелегко.
- Ты вот собираешься вскоре замуж выходить, - продолжал Ян прерывающимся голосом, - и так как я знал, что твои родители не пригласят меня на свадьбу (да я и не желал бы этого вовсе!)... так вот я хотел тебя заранее поздравить и пожелать тебе...
И он с горя не мог говорить более, и оба молча стояли потупившись и стараясь всеми силами сдержать слезы.
Наконец Елисавета овладела собою и сказала:
- Это хорошо, что мы с тобой встретились. Пусть уж мать побранит меня за это, а я все же должна с тобой поговорить. Но здесь, на виду у всех, говорить не место, пойдем со мной на Гольстенскую улицу.
Ян последовал за ней.
- Ты сам знаешь, - начала говорить Елисавета, - что доброе дитя должно повиноваться своим родителям, а потому и я, выходя замуж за секретаря, исполняю этим желание отца и матери. Они, конечно, не принудили бы меня к этому, если бы ты тогда был поосторожнее...
- Что ты этим желаешь сказать? - спросил Ян с изумлением.
- Ты очень хорошо меня понимаешь, - сказала Елисавета с ясно выраженным укором. - Это было очень глупо с твоей стороны, что ты раньше времени позволил себе об этом болтать с каждым встречным... Потому ведь молодому человеку следует сначала приобрести какое-нибудь положение да научиться чему-нибудь хорошенько, а уж потом думать о том, как свое гнездо свить... Вот эта твоя болтовня и вооружила против тебя моих родителей, и они были правы... А я вот за все это теперь в ответе, - добавила она слезливо, - и вот, чтобы загладить твою глупость, меня вынуждают выйти замуж за секретаря Беера.
- Клянусь тебе всем святым, что из всего тобой сказанного я не могу понять ни единого слова! Поверь же ты мне, наконец!
Елисавета утерла слезы и посмотрела в глаза Яну.
- Ты никогда, кажется, не лгал, - сказала она, - и потому я должна верить твоим уверениям. Но ты, может быть, позабыл, что ты тогда говорил...
- Ах, боже ты мой, да что же я говорил-то?
Елисавета в недоумении покачала головой.
- Да ведь ты за это же самое и у господина Стеена место потерял! - сказала она Яну даже с некоторой досадой.
Ян из себя вышел:
- Да пойми же ты, что я этого ничего не знаю! Ведь я как ни старался, не мог добиться, почему именно мне так неожиданно отказали от места! Скажи ради бога, почему это могло произойти?
Елисавета глубоко вздохнула и потом сообщила Яну все, что секретарь Беер передал "под секретом" ее матери.
Ян так и замер от изумления.
- Да быть этого не может! - вскричал он после минутного молчания, - ведь этакий же негодяй! Да его убить мало! Ах, бог мой! Так вот почему меня и Стеен от себя прогнал, и родители твои поспешили от меня отделаться, и отец твой такие загадки мне загадывал при прощанье!.. Но только я никак в толк не возьму, Елисавета! Ты ведь знаешь, что я хоть и бедняк, да честный человек и что я всякой лжи боюсь как огня, - как же ты могла хоть на миг поверить клеветническим речам этого секретаря?
- Да что же такое? - отвечала ему молодая девушка. - Ведь тут клеветы, собственно говоря, не было... И ты, и я - мы точно не были противны друг другу, и если бы ты добился какого-нибудь порядочного положения, так родители мои, конечно, не отказались бы назвать тебя своим сыном...
- Да разве же из-за этого я мог позволить себе хвастать перед людьми...
- Так это все неправда, что про тебя рассказывал секретарь? - спросила Елисавета с видимым удовольствием и сердечным облегчением.
- Во всем этом нет ни крошечки правды! - воскликнул Ян. - В этом я тебе поклясться могу!
- О господи! - произнесла Елисавета, с чувством поднимая глаза к небу. - Ну, так мы еще посмотрим, может быть, все и уладится!
Она еще что-то хотела добавить, но их внимание было внезапно отвлечено.
Невдалеке от того места, где Ян стоял с Елисаветой, собралась кучка народа, и оттуда вдруг послышались крики и возгласы, выражавшие изумление по поводу чего-то необычайного и недавно случившегося.
- Что там такое? - сказал Ян, озираясь.
Из кучки собравшихся людей в этот момент отделился толстенький, кругленький человечек, в котором Ян узнал "кума" Бульмеринга. Откуда повелось называть Бульмеринга кумом - этого никто сказать не мог, но только все и всегда называли этого толстяка не иначе как кумом. Вот почему и Ян обратился к нему с вопросом:
- Да что же там случилось, господин кум?
- А то случилось, что, кажется, свет весь переворачивается, - порывистым голосом стал говорить кум, вечно страдавший одышкой, - то есть не совсем еще перевернулся, но уж близко к тому подошло... Чего только не случается на белом свете! Просто удивительно! Кто бы мог это вообразить! - И он хлопнул Яна по плечу и посмотрел на него вопросительно.
- Да я же ничего не знаю, господин кум! - заметил ему, смеясь, молодой человек.
- Ничего не знаешь? - с изумлением воскликнул Бульмеринг. - Да, да, да! Ведь я же тебе и сказать не успел. Подумай-ка? Оно, впрочем, поверить трудно... Сказывают люди, будто бы старинная торговая фирма "Госвин Стеен и сын" приостановила платежи!!
Ян не на шутку перепугался.
- Этого быть не может! - воскликнул он, совершенно пораженный известием.
- Вот и я то же самое говорил, - отвечал Бульмеринг. - Однако же ведь секретарь-то Беер должен же это доподлинно знать. Час тому назад старик Даниэль явился в ратушу, прошел в аудиенц-залу и передал бюргермейстеру записку от своего хозяина, и в той записке именно стояло, что Госвин Стеен не может более исполнить своих обязательств и должен приостановить свои платежи. Ну, как же? Не перевернулся разве свет-то?
И с этими словами толстяк поспешно двинулся дальше, чтобы поскорее всюду сообщить эту интереснейшую новость. Другие усердствовали не менее его, и потому немного времени спустя чуть не весь Любек узнал об этом необычайном событии.
Как велико было впечатление, произведенное неожиданным известием, - это можно было видеть по тем многочисленным группам и кучкам людей, которые собирались всюду, на улицах и на площадях, чтобы потолковать о поразительном банкротстве. При этом очень немногие высказывались против Госвина Стеена. Этим он обязан был отчасти бюргермейстеру Варендорпу, который всеми силами старался опровергнуть мнение, будто бы Госвин Стеен был втайне сторонником датчан; отчасти же многие заявляли себя сторонниками старой фирмы и потому, что Реймару удалось освободить из Вордингборга такое множество томившихся там пленников. И выходило на поверку, что большинство любечан искренно сожалели о падении старой и почтенной фирмы.
Варендорп, посетивший Госвина Стеена в тот же день, с первого взгляда мог убедиться в том, какие ужасные мучения должен был пережить старый представитель фирмы прежде, нежели решился объявить себя несостоятельным. Волосы на голове и в бороде Госвина совсем поседели, черты лица заострились, и глаза утратили весь свой блеск; он выглядел разбитым, дряхлым стариком; при появлении бюргермейстера он едва поднял голову и заговорил с ним совершенно равнодушно.
- Что же вы, пришли вести меня в долговую тюрьму? Извольте, я готов.
- Это было бы позором для нашего города, - сказал Варендорп, - если бы мы лишили свободы собрата-ганзейца, который очутился в беде не по своей воле! Мы знаем вас как честного человека, которому Любек да и весь Ганзейский союз многим обязаны.
- Так зачем же вы пожаловали? - снова спросил Стеен.
- Чтобы переговорить с вами о мерах, какие следует принять в данном случае.
- Никаких мер тут принять нельзя. Я просто разорен негодяем, не исполнившим своего обязательства.
- Один из свидетелей, которых имена были подписаны под утраченным долговым обязательством, вернулся из плена, - сообщил бюргермейстер. - Когда я сегодня получил вашу записку, я тотчас же послал за Ганнеке, и тот подтвердил мне ваши показания.
- Что же из того? Если бы мы даже могли и Иоганна Виттенборга вызвать из его могилы, - отвечал Стеен, покачивая головой, - это не поправило бы моего дела. Новая война с Данией разразится в ближайшем будущем, а этот Торсен покинул Визби и переселился в Копенгаген. Я не могу его засадить в тюрьму, и данные ему деньги потеряны безвозвратно.
- Ничуть не бывало, если только Бог вознаградит нас победой, - возразил Стеену Варендорп. - Тогда, поверьте, этот Кнут Торсен не избегнет моей руки и будет освобожден не ранее, чем уплатит вам все до последнего гроша!
Госвин Стеен засмеялся горько и злобно.
- Да вы бы сначала справились, господин бюргермейстер, найдем ли у него грош-то за душой!
Варендорп сел рядом с Госвином.
- Не поддавайтесь мрачному настроению, - сказал он ему кротко. - Или вы действительно склонны думать, что ваши братья, ганзейцы, так вас и покинут на произвол судьбы и не помогут вам подняться? Что же это был бы за союз в таком случае? Звук пустой - не более.
- Я не желаю чужой помощи! - угрюмо возразил Госвин Стеен.
- Почему?
- Не желаю и отвергаю ее, с тех пор как все мои просьбы были отвергнуты одним из лучших друзей моих, с тех пор... - Он сделал головой отрицательное движение. И тотчас после того продолжал мрачно: - Жизнь моя не удалась, и я утомлен ею. Мне хотелось бы ничего более не слышать о людях, даже в глаза их не видеть. Всего охотнее ушел бы я в могилу. А впрочем, законы у нас ведь строгие... и почему бы, господин бюргермейстер, не отрубать головы тем купцам-хозяевам, которые доводят свою фирму до банкротства? Ведь это для многих было бы благодеянием!
- Повторяю вам, что вы поддаетесь ужасному настроению, - сказал Варендорп. - Я хотел облегчить вашу участь, и вы с таким упорством отвергаете мою помощь, что...
- Мудрено было бы вам оказать мне помощь действительную, - возразил Госвин Стеен, опуская голову.
Бюргермейстер взглянул на него вопросительно; но тот только после некоторого молчания продолжал:
- Ведь вы только один и оказались бы моим доброжелателем. Друзей у меня нет!
- А вот вы и ошибаетесь! - возразил Варендорп, возвышая голос. - Весь совет города Любека относится с почтением к вашему имени и даже с признательностью...
Госвин Стеен приложил даже руку к уху, как бы желая показать этим, будто он чего-то не расслышал.
- Да, да, я правду говорю вам, - утверждал Варендорп. - Ни мои сочлены по городскому совету, ни все общество любекских граждан не могут запятнать себя неблагодарностью по отношению к вам. Мужественный подвиг вашего сына всех нас воодушевил, и я должен вам сообщить, что за несколько часов в моих руках собралось уже несколько сотен тысяч марок для того, чтобы поддержать вас.
- Так, значит, мой позор уж всем известен! - воскликнул Стеен, тяжело поднимаясь с места.
- К сожалению, должен сознаться, - отвечал Варендорп, - что секретарь проболтался и выдал служебную тайну. Я привлеку его за это к надлежащей ответственности.
- Так, значит, любечане хотят мне помочь снова подняться, хотят пополнить мои пустые сундуки, - продолжал купец с горькой иронией, - только потому, что сын мой избавил из плена столько-то и столько-то их сограждан? Ну, а если бы этого не случилось, - тогда они бы дали мне преспокойно погибнуть? Так этим состраданием сограждан я обязан моему сыну? Ха, ха, ха! Да это пресмешно. Фу! Я презираю весь свет!
Бюргермейстер не знал, что и отвечать на это. С беспокойством посмотрел он на купца, начиная несколько сомневаться относительно его умственных способностей.
- Я ухожу сегодня от вас, не получив никакого ответа, - сказал он, поднимаясь со стула. - Полагаю, что, если бы я сообщил вашим согражданам о нашей сегодняшней беседе, они были бы очень оскорблены известием, что вы отвергаете их помощь. И самое ваше заявление о банкротстве я в качестве должностного лица не принимаю к сведению. Если только моя просьба может иметь для вас какое-нибудь значение, то я прошу вас не отпускать ни ваших мальчиков, ни приказчиков. Пусть дело идет себе спокойно своим ходом, поддержите его ради вашего честного, мужественного сына.
- Ради моего... сына, - повторил Госвин Стеен почти шепотом. И он зарыдал и закрыл лицо руками.
Бюргермейстер отнесся с глубоким чувством уважения к этому приливу чувства, наконец растопившему ожесточенное сердце. Он знал, что слезы в данном случае были лучшим смягчающим бальзамом, и потому тихонько вышел из конторы.
Но этот благородный человек не вышел из дома, а поднялся по лестнице в верхний этаж, чтобы по возможности утешить плачущих супругу и дочь и пролить луч надежды в их наболевшие сердца.