Госвин Стеен все еще обнимал своего дорогого Реймара левой рукой, все еще не мог выпустить его из своих объятий, а правой пожимал протянутые к нему руки тех лиц, которые переступили порог его комнаты вслед за Реймаром. То были - счастливая мать и дочь, старый Даниэль, бюргермейстер Варендорп и старый, добрый Тидеман. Позади всех вошел и Ганнеке, тоже обнявшись со своим Яном, как Госвин Стеен со своим, возвращенным ему сыном. И у всех на глазах видны были слезы, а среди общего молчания время от времени слышались и сдерживаемые рыдания... Все понимали, как торжественна и радостна была переживаемая минута.
Когда, наконец, Госвин Стеен почувствовал себя в состоянии говорить, он обратился к Тидеману и сказал:
- Спасибо, старый друг! Этим всем я тебе обязан! Да вознаградит тебя за это Бог!
И оба старика обнялись крепко и радостно. А затем Тидеман сказал сухим, деловым тоном:
- Теперь я просил бы всех вас пожаловать вместе со мной в залу, где нам придется присутствовать при обручении, если только, конечно, хозяин дома ничего не будет против этого иметь.
- При обручении? - тревожно переспросил Госвин Стеен.
Тидеман кивнул ему в ответ, а затем взял за руки Реймара и Росвинту, которые опустились на колени перед Госвином Стееном и просили благословить их.
Госвин Стеен положил им руки на головы и невольно проговорил:
- Видно, я для того только и обрел своего сына, чтобы вновь и навсегда его утратить!
- Ничуть не бывало! - заметил весело Тидеман. - Если это вам будет угодно, то мы все станем жить вместе, не разлучаясь. Я учредил в Визби особое отделение своей торговой фирмы, которое при нынешнем повороте политических обстоятельств обещает принести большие выгоды. А потому не лучше ли будет нам соединить наши обе фирмы в одну общую? Тогда мы могли бы и поселиться в Любеке, и...
- И тогда не нужно было бы фирме Госвина Стеена возвращать вам те капиталы, которыми вы ссудили ее в трудное время! - заметил Варендорп.
Можно себе представить изумление старого Госвина Стеена при этих словах бюргермейстера! Только тут сообразил он и понял вполне все дивное благородство своего друга. В сильнейшем волнении он прижал руку Тидемана к своему сердцу и, подняв очи к небу, воскликнул:
- Молю Бога, чтобы Он даровал нам еще хоть несколько лет невозмутимого счастья, дабы мы еще раз могли пережить всю прелесть юности в наших детях! И Он, Всеблагий и Милосердый, услышит молитву мою!
- Он услышит и внемлет ей! - добавил Тидеман взволнованным голосом.
А фрау Мехтильда ласково наклонилась к уху своего супруга и шепнула ему:
- Ну, что же! Ведь "жив еще старый-то Бог". Не так ли?
* * *
По странной игре случайностей, которую нередко допускает судьба, в тот самый день, когда эта трогательная сцена происходила в Любеке, в доме Госвина Стеена, иная, страшная, трагическая сцена разыгрывалась на Шонене, близ Фальстербо, в том лесу, который служил убежищем Нильсу.
Всеми оставленный и забытый, от всех вынужденный скрываться, Нильс вдруг, во время одной из своих вечерних прогулок, лицом к лицу столкнулся с Петером Скитте...
Прежний пират, обратившийся благодаря щедрости Реймара в мирного землевладельца, мог, конечно, с полной безопасностью появляться на Шонене. Прослышав о том, что его злейший враг Нильс скрывается где-то около Фальстербо, Петер Скитте не вытерпел и отправился выслеживать шпиона. Он не нуждался в тех деньгах, которых так коварно лишил его Нильс, он вовсе и не думал требовать от него обещанной ему награды - он просто не мог совладать с той жаждой мести, которую питал в душе своей, он не мог примириться с мыслью о том, что Нильс, так ловко его обманувший, остался безнаказанным, что он живет, существует!
Как только Нильс взглянул в лицо Петера Скитте, словно из земли выросшего перед ним, так он прочел в его глазах свою смерть и гибель и пустился бежать... Скитте - за ним, неотступно, почти по пятам. Так добежали оба врага до края скалы, угрюмо нависшей над морем. Не видя людей, Нильс решился на последнюю, отчаянную борьбу и бросился на Петера Скитте. Они схватились, сплелись руками и ногами, слились в одну неразрывную массу, то изгибаясь, то колеблясь; они падали на землю, катались по ней в судорожных усилиях, напрягаясь и истощая последние силы, хрипя и проклиная друг друга. Так докатились они до края утеса... Еще одно безнадежное усилие, еще один порыв и напряжение - страшный, раздирающий крик, нарушивший вечернюю тишь, раздался и замер!.. Два тела, неразрывно сплетенные судорожно замершими руками и ногами, грузно рухнули с утеса в воду, и несытая морская пучина прикрыла своими волнами влажную могилу двух непримиримых врагов...
* * *
Иная, лучшая доля постигла Кнута Торсена. Долгое вынужденное пребывание в обители "серых братьев", тяжкая болезнь, при которой он постоянно был окружен их уходом и нежными заботами, полная тишина и спокойствие, до тех пор недоступные его тревожному, беспокойному духу, - все это сильно подействовало на ожесточенное, закоренелое сердце датчанина. Он вдруг со страхом стал думать о том, что ему опять придется выйти из-под мирного крова и вновь окунуться в житейский омут!
Долго боролся он с самим собой и, наконец, пришел к тому убеждению, что он может еще найти себе утешение в полном раскаянии и в умиротворении своей совести. Он отказался от своего неправедно нажитого имущества, уплатил свой долг Госвину Стеену, чистосердечно раскаялся во всех своих дурных деяниях и молил настоятеля о том, чтобы он дозволил ему остаться в обители, наложив на него строгий обет. Выдержав тяжелое испытание, Кнут Торсен был пострижен и со временем заслужил общее уважение братии, как один из усерднейших в среде ее.
* * *
Само собой разумеется, что Ян вскоре после вышеописанных торжеств, происходивших в Любеке, был объявлен формальным женихом Елисаветы. Он теперь занимал хорошее место, стоял на хорошей дороге, но благоразумные родители все же решили, что следует молодым людям подождать еще два-три года, запастись житейской мудростью и поприкопить деньжонок...
Впрочем, и Ян, и Елисавета, и Марика, и Ганнеке отчасти предвкушали свое будущее счастье, присутствуя на великолепной, шумной и радостной свадьбе Реймара и Росвинты, на которую созван был чуть не весь Любек, где за вечерним блестящим пиршеством рекой лилось дорогое старое вино и тяжелые серебряные кубки звонко чокались при звуках музыки, при общих криках, пожеланиях и поздравлениях.
Пили на этом пиршестве и за молодых, и за старых, пили за дружбу и согласие, пили за славу и процветание могущественного Ганзейского союза!
* * *
Да, могущественного в то время и долго еще сохранявшего свою силу и значение, до того исторического момента, когда открытие Америки и морской путь в Индию совершенно видоизменили все пути и обороты всемирной торговли. Но, и отживши свой век, и распавшись окончательно, и утратив всякое значение, Ганзейский союз оставил по себе глубокий след в истории североевропейской культуры, в истории общения народов и установления между ними правильных отношений. "Река времен", которая так безжалостно уносит "в пропасть забвения" так много всяких громких имен и дел, не стерла и до сих пор со скрижалей истории воспоминания о мирной, полезной и плодотворной деятельности Ганзейского союза!
Первое издание перевода: Ганзейцы Ист. роман Оскара Гекера. -- Санкт-Петербург: тип. А. С. Суворина, 1888. -- 204 с.; ил.; 24 см.