В Троицын день, незадолго до обеденного времени отворилась дверь, с поклонами, испуганный вошел дьяк Абросимов, пришепетывая, объявил:
— С избавлением, господин капитан-командор! Государь вскорости в Холмогоры прибудет. Воевода туда отправился — встречать. А уж ты, Сильвестр Петрович, да ты, Иван Савватеевич, не обессудь! Наше дело холопье, сам знаешь, что сверху велено, то нами и исполнено. А уж я ли не старался по-хорошему…
Ключарь прибрал камору, дьяк распорядился принести березовых веток, свежего квасу.
С теми же вестями прибежал Егор Резен: государь-де идет на струге Двиною, с ним Меншиков, Апраксин, Головин, далее следуют царевич Алексей и множество войска. Слышно, что государь на архангельские дела гневен и что будет беседовать с Афанасием, а об чем — никому не ведомо.
— Знает про то игумен, который звонок бубен! — с усмешкой сказал Рябов. — Неведомо! Будешь с нами завтрак кушать, господин инженер?
— О, салат теперь не надо! — воскликнул «медикус». — Совсем скоро домой! Да, сегодня, завтра…
— Как вернемся, тогда и скажем — домой пришли! — молвил кормщик. — А ныне не пропадать едову-то!
И, насупившись, сел за салату, как за тяжелую работу. Но она в это утро совсем не шла в горло. Рядом взвыл, прикинувшись поврежденным в уме, поручик Мехоношин; визжал, скребясь в дверь и вымаливая хоть захудалого попишку — исповедаться, боярин Прозоровский, ругались караульщики. Рябов, пережевывая салату, только головою качал:
— Ну и ну! Недаром говорится, кто жить не умел, тому и помирать не выучиться. Срамота, ей-ей…
— Может, пред свои очи призовет, во дворец, — погодя предположил Иевлев.
— Позовет ли? — усомнился кормщик.
— Как не призвать? Коли сам сюда не пришел — призовет.
— И гуся на свадьбу волокут, да только во шти! — со злой усмешкой сказал Рябов.
Молчали долго.
Опять вошел дьяк Абросимов, уже не кланяясь; велел кузнецу одеть в железы обоих узников — и Рябова и Сильвестра Петровича. Кормщик заругался. Абросимов зычным голосом крикнул караульщиков, обоих узников скрутили, повалили на землю, цепь в стенное кольцо продел сам Абросимов. Квас и березовые ветви убрали.
От тугого железного обруча у Сильвестра Петровича открылась рана, обильно хлынула кровь. Кормщик, разорвав зубами рубашку, попытался перетянуть ему ногу выше раны, но кровь все текла и текла. Было видно, что Иевлев слабеет, что силы оставляют его. Утешая Сильвестра Петровича и сам нисколько не веря в свои слова, Рябов говорил:
— Недосуг ему, господин капитан-командор. Ты не печаловайся! С того и заковали, что не сразу сюда он подался. Дело его царское — куда похощет, туда и путь держит. Ну, а холуй — он, известно, всегда холуем останется — заробели, что больно ласковы к нам были, и в иную сторону завернули. Полно тебе, Сильвестр Петрович…
За ночь Иевлев совсем ослабел: еще одна рана открылась на ноге. Рябов, до утра не смыкая глаз, пытался так оттянуть кандальный браслет, чтобы железо не въедалось в края раны, но Сильвестр Петрович метался, кандалы выскакивали из рук кормщика. К рассвету, совсем измучившись, Рябов сказал ключарю:
— Вот чего, старик! Я тебя в прежние времена из воды вынул — отслужи ныне службою: лекаря надобно. Сам зришь — господин Иевлев вовсе плох, не унять мне кровь. Помрет — с тебя царь спросит, тебе в ответе быть, а спрос у него короткий, сам про то ведаешь…
Ключарь испуганно замахал руками, зашамкал:
— Иван Савватеевич, нынче никак того не можно. Рейтары округ узилища стоят, — мыш, и тот не проскочит! Дьяки словно угорели: давеча мне кнутом грозились, царева гнева вот как страшатся. Помилуй, не проси, что мне жить-то осталось, слезы одни…
И ушел, заперев камору на засов, дважды повернув ключ в замке.
Рябов сел в угол, стиснул зубы.
Сильвестр Петрович так измучился, что и рукою больше не мог пошевелить — совсем ослабел. Теперь он бредил. Кормщик вслушался в его ясный шепот, в короткие восклицания и — понял: Иевлев командует сражением. То, чего не свершил он в жизни, свершалось нынче в воспаленном его мозгу: ему виделись корабли и чудилось, что он ведет в бой русскую эскадру. Сухие губы Иевлева четко произносили слова команды, едва слышно хвалил он своих пушкарей, абордажных солдат и орлов матросов, которые великую викторию одержали над вором неприятелем.
Глухо звеня кандалами, кормщик подошел к топчану, опустился перед Иевлевым на колени, низко склонил голову. Рядом на полу стоял кувшин с водою; Рябов макал в воду ветошку, смачивал ею запекшиеся губы Сильвестра Петровича. Так миновал вечер, наступила теплая ночь.
Было совсем поздно, уже пропели вторые петухи, когда на лестнице послышался тяжелый топот сапог и желтое пламя жирно коптящих смоляных факелов осветило сырые своды каморы, черную солому, на которой неподвижно вытянулся Иевлев, склонившегося над своим капитан-командором кормщика.
Царь Петр в зеленом Преображенском кафтане, простоволосый, огромный, подошел вплотную к топчану, спросил властно:
— Занемог?
— Отходит! — ответил кормщик, глядя на Иевлева.
Царь наклонился к Сильвестру Петровичу, взял его руку, кликнул лекаря. Ноздри короткого носа Петра трепетали, зрачки выпуклых глаз блестели гневно и ярко, рот под жесткими щетинистыми усами был крепко сжат. Лекарь оттиснул кормщика, солдаты с факелами подошли ближе.
Рябов встал с колен, взглянул Петру в глаза.
Они долго смотрели друг на друга, оба огромные, на голову выше всех свитских, и внезапно лицо Петра — загорелое, обветренное, суровое — словно бы незаметно дрогнуло и на короткое мгновение смягчилось. Он за плечи притянул Рябова к себе и, ничего не говоря, с удивленным и небывало-ласковым выражением глаз, трижды, уколов жесткими усами, поцеловал в губы; потом, как бы устыдившись этого своего поступка, но все еще крепко держа кормщика за плечо, оборотился к Иевлеву, над которым хлопотал иноземец-лекарь.
— Was?[3] — грубо спросил у него Петр.
Тот успокоительно закивал.
Перепуганный и оттого неловкий, острожный кузнец зубилом отворял цепь, чадили и трещали факелы; постаревший, с отеками под глазами Апраксин аккуратно разводил в кружке коньяк с водою. Петр, все держа Рябова за плечо, с тревогою всматривался в лицо Иевлева. Продолжая делать мускулистыми, голыми, поросшими волосами руками свою работу, лекарь быстро, сурово, по-немецки объяснял, что, весьма вероятно, капитан-командор и скончается, так как кровь покинула многие хранилища, хоть, впрочем, отчаиваться еще рано.
— Вон еще — цепь! — крикнул Петр кузнецу. — На кормщике!
Тот, робея царя, свиты, чадящих факелов, подошел к Рябову, упер зубило, ударил молотом. Зубило со скрежетом сорвалось.
— Не так делаешь! — сердясь сказал Петр. — Прямо поставь, а не вбок, мастер! И бей с оттягом!
Кузнец прикусил губу, ударил еще раз, заклепка выскочила. Петр сам сорвал с кормщика цепи и быстро, крупными в ссадинах пальцами стал расстегивать на себе Преображенский кафтан. Одна роговая пуговица никак не расстегивалась, он дернул, оторвал. Свитские бросились помогать, Петр гневно повел плечом:
— Сам! Не мешайся!
— Сам, мин герр, все пуговицы поотдерешь! — ворчливо молвил Меншиков. — Погоди, не спеши…
Он расстегнул на Петре пряжки пояса, отцепил шпагу с портупеи. Царь скинул с плеч кафтан, протянул, скомкав, Рябову. Тот, не понимая, не брал. Со всех сторон свитские подсказывали:
— Тебе кафтан, тебе, по обычаю!
— Бери, мужик, царь со своего плеча кафтаном жалует!
— Бери, надевай…
Рябов взял кафтан, кто-то сбоку зашипел:
— Становись на колени, лобызай персты царевы, падай, кланяйся…
— Денег! — приказал Петр.
— Тут деньги, мин герр! — сзади сказал Меншиков и подал кошелек.
Петр высыпал золотые на ладонь, подумал малое время, потом протянул все Рябову. Свитские зашептались: на сей раз государь нисколько не поскупился, не пожалел, против обыкновения, золота. Кормщик взял деньги, широко улыбнулся, сказал Петру:
— И за золотые спасибо, государь! Поотощал я малость на казенных харчишках, теперь, глядишь, погуляю.
Царь, не слушая, вскинув голову, говорил раздельно, громко, внятно:
— Жалуем мы тебя, кормщик Рябов Иван сын Савватеев, первым лоцманом и матросом первым нашего Российского корабельного флота и от податей, тягот, повинностей и иных всяческих разорений быть тебе и роду твоему навечно свободными…
Он обернулся, с внезапной яростью в голосе приказал свитским:
— Пиши, не то, неровен час, забудете!
Рябов осторожно, чтобы не разорвать в плечах, натягивал кафтан. Лицо его теперь было так же бледно, как у Иевлева, на лбу проступила испарина. Свитские смотрели на него с ласковыми улыбками, один пузатый стал помогать застегивать пуговицы.
— Управлюсь, чай не маленький! — отступя от свитского, молвил кормщик.
Он поклонился царю поясным поклоном, не торопясь расправил широкие плечи, спокойно посмотрел в карие, искрящиеся глаза Петра, спросил:
— Хлеба-соли придешь ко мне, государь, отведать?
Петр усмехнулся:
— Одного зовешь, али со всей кумпанией?
Рябов медленно обвел глазами свиту, как бы рассчитывая в уме, потом сказал:
— Ничего, можно! Взойдут, авось не треснет изба…
И, помедлив, добавил:
— А не взойдут, на волю вынемся. У нас оно по обычаю, на волюшке застолье раскидывать…
Пришли солдаты с носилками, осторожно положили на них Иевлева. В сенях стоял несмолкаемый грохот — там кирками и топорами взламывали узкую дверь, рушили старый кирпич, ломами отрывали железо, чтобы пронести Сильвестра Петровича. Лекарь пошел за капитан-командором. Петр сел на топчан, вытянул длинные ноги, уперся одною рукою в бок, другою — в колено, отрывисто приказал:
— Прозоровского сюда и палача!
Взглянул на Рябова:
— А ты, ломцан, иди, да нас дожидайся! Управишься? Обедать придем!
— Не впервой гостей-то потчевать! — усмехнулся Рябов. — Чай, русские, не немцы…
Петр едва приметно нахмурился, но Рябов не увидел этого. Валкой своей, моряцкой походкой он вышел в сени, глазами отыскал совсем обмершего от страха старика ключаря, бросил ему червонец с тем, чтобы тот не позорил свою старость в остроге. Старик закланялся, зашамкал. Рябов поднялся наверх, полной грудью вдохнул свежий, прохладный воздух и хотел было перекинуться несколькими словами с караульщиками, как вдруг снизу, из подземелья услышал длинный, воющий, страшный крик Прозоровского. Махнув рукой, страдальчески сморщившись, Рябов поспешно вышел за ворота и зашагал к избе на Мхах.
Неподалеку от церкви Параскевы-Пятницы встретился ему Семисадов.
— Богатым быть, не признал! — сказал спокойным голосом боцман. — Здорово, кормщик! Что оно на тебе — кафтан новый, что ли?
— Да, вишь, приоделся маненько! — ответил Рябов.
— Добрый кафтан! — щупая грубыми пальцами сукне, сказал Семисадов. — Знатный кафтан! Пуговицы вот жалко нет — оторвалась. Такая пуговица тоже денег стоит. Роговые?
— Надо быть, роговые.
— Я тебе деревянную вырежу, да сажей и покрашу. Пришьешь, незаметно будет…
Он усмехнулся и добавил:
— Ишь, каков кафтан! Погляжу я на тебя, кормщик, да и сам в острог напрошусь, коли там кафтанами дарят…
— Да уж там дарят…
Они набили трубки, Семисадов ловко высек огня.
— Выходит — к дому идешь? Отпустили?
— Да вроде бы пока что и отпустили!
— Царь, что ли?
— Он, Петр Алексеевич…
— Ловко ты отделался! — сказал боцман. — Хитро отделался, кормщик. Недаром у нас говорится: близ царя — близ смерти. Не угадаешь чего — пропал. Шапка тут, а голова потерялась…
Он засмеялся:
— Верно ли говорю?
— Оно так! — согласился кормщик. — Особливо без добрых людей. Слышал, и ты будто в Холмогоры ездил с другими некоторыми?
— Было ездили. Афанасий, владыко, своего келейника за нами посылал.
— Говорили чего царю?
— Не поспели! Зашумел на нас: знаю, говорит, все сам знаю…
— Что ж знал, да за караулом держал?
— Его, Савватеевич, воля. Я так располагаю — хорошо еще, что отпустил…
— А для чего нас держать надобно было?
— Ему, небось, виднее! — с усмешкой молвил Семисадов. — Говорю — хорошо, что отпустил. Сильвестр-то Петрович как?
— Не гораздо здоров. Унесли.
— Отживет! — уверенно сказал Семисадов. — Теперь ему ничего, теперь почтят. Слышно, большой чин ему получать. Кому худо, Иван Савватеевич, так худо Прозоровскому. И Ржевскому ныне будет несладкое житье. Худее не бывает.
— Пошел в попы — служи и панихиды! — отозвался Рябов. — Каждому свое.
— Уж им-то выйдет верная панихида…
Поговорили про шведов. Семисадов рассказал, что будто крейсировала эскадра в Белом море, да куда-то ушла. Рябов спросил:
— Нынче здесь будешь?
— Здесь, в Архангельске.
— Дорогу к моей избе не забыл?
— Кажись, не забыл.
— А коль не забыл — приходи, застолье раскинем. Царь золотишком пожаловал, погулять надобно…
— И то — не шубу шить.
— То-то, что не шубу. Уж и позабыл, как гулять-то с легким сердцем. Приходи, боцман.
— И то приду. Поздравим тебя, что выдрался.
— Меня поздравим, других помянем, кого и похвалим за верную дружбу. Дела найдется. Ну, пойду я, пора мне…
Ему до колотья в сердце хотелось домой на Мхи, но неудобно было спешить на глазах у Семисадова, не мужское дело торопиться в свою избу, не пристало мужику с сединою в бороде скакать козлом к своим воротам. И потому до самого угла он шел медленно, вразвалку, только потом побежал, тяжело стуча бахилами по ссохшейся земле. У калитки своей кормщик постоял немного — не держали ноги.
Потом нажал на щеколду, пересек двор и поднялся на крыльцо.