— На Соловки в скорое время пойду молиться! — сказал Петр, стоя возле плеча Рябова.
Первый лоцман осторожно молчал.
— Возблагодарить господа за победу над шведами, помолиться Зосиме и Савватию — угодникам…
Рябов ничего не ответил.
— Тебе идти шхипером эскадры с нами! — другим, деловым голосом произнес Петр.
Иван Савватеевич быстро взглянул на царя.
— Эскадра немалая, тринадцать кораблей, да с ними два фрегата новых: «Святой Дух» — на нем капитаном Памбург, и «Курьер» — на нем капитаном Варлан.
— А над эскадрой кто пойдет адмиралом?
— Апраксин Федор Матвеевич.
— Что ж, можно! — спокойно глядя вперед, на покрытую пенными барашками Двину, сказал Рябов. — Матросы нынче у тебя, государь, истинные; оно с толком сделано, что поморов набрали на твои корабли. Народ привычный, добежим. Иевлев-то Сильвестр Петрович с нами пойдет?
— С нами.
— Ну и ладно!
Фрегат шел быстро. Вперед смотрящий бил в медный колокол, чтобы случаем не потопить рыбацкую посудинку. Рябов, щурясь, искал взглядом знакомые приметы — часовню, колено реки, избу на взгорье. Петр негромко спросил:
— Боязно было шведский корабль вести, кормщик?
— На смерть, как на солнце, во все глаза не взглянешь, государь! — ответил Рябов. — Все думалось: жить еще буду, не помру. Так и сталось, живу, да только вот от тебя милость — ребята на улице кричат: «Бублий горяч, бублий горяч!»
Царь засмеялся, объяснил:
— Не бублий горяч, а Публий Гораций Коклес, римлянин достойнейший. Сей римлянин вначале с Герминием и Ларцием, а позже един защищал мост на реке Тибр против этрусков, пока мост позади него не был разобран. Гораций тогда бросился в реку… Римляне позже поставили ему памятник.
— Ишь ты! — сказал Рябов. — Большое дело… И давно приключилось?
— Годов с тысячу назад, а то и более.
Кормщик присвистнул.
— Не оробел, значит, мужик! — сказал он погодя. — Тоже, небось, думал: спасусь, дескать…
Сзади, постукивая костылем, к штурвалу подошел Сильвестр Петрович, сказал, что время позднее, как раз к спуску корабля на верфь только поспеть, там, наверное, заждались. Вдали уже блестели маковки архангельских церквей.
— На верфь пойдем? — спросил Рябов.
— Разворачивай на верфь! — велел Петр.
Аггей Пустовойтов закричал в говорную трубу командные слова, матросы резво разбежались по местам. Была видна соломбальская верфь и стоящий возле нее на якорях военный флот. На утреннем свежем ветре реяли кормовые андреевские флаги, на мачтах развевались вымпелы, матросы ведрами скатывали палубы, с кораблей доносилось пение рожков, треск барабанов. У Петра дернулась щека, он впился взглядом в корабли, толкнул Иевлева:
— А? Ничего не скажешь! Эскадра!
Фрегат выполнил маневр, лег на галс. Опять зашелестела вода за кормою, ветер резко засвистал, в снастях. Корабли эскадры словно росли на глазах, делались больше, выше, мощнее. Уже блестели на солнце медные погонные и ретирадные пушки, уже виднелись в раскрытых портах стволы тяжелых орудий, уже слышны были командные слова капитанов, выбежавших на ют, чтобы видеть государев фрегат.
— Хороши корабли? — хриплым от волнения голосом спросил царь Рябова.
— Потрудились ничего! — ответил кормщик. — Построили. И шведу не дали пожечь, тоже потрудились. Вот он нынче и есть — флот!
Не смигни — так и не страшно!
Пословица