(ДОМЪ ВѢЧНАГО МОЛЧАНІЯ)

ОРИГИНАЛЬНЫЙ РОМАНЪ ИЗЪ АМЕРИКАНСКОЙ ЖИЗНИ.*

* Авторъ Американецъ, прожившій много лѣтъ въ Россіи и вполнѣ владѣющій русскимъ языкомъ. Прим. ред.

I. "Домъ вѣчнаго молчанія".

Roses hare thorns, and silver fountains mud,

Clouds and eclipses stain both moon and sun,

And loathsome canker lives in sweetest bud,

All men make faults...

Shakespeare, Sonnets, XXXV.

Прохожій по большой дорогѣ въ маленькій, чистенькій городокъ Сингъ-Гиллъ испытываетъ весьма странное, щемящее впечатлѣніе близь тюрьмы Сингъ-Сингъ, въ мрачныхъ стѣнахъ которой томятся "жертвы" преступныхъ страстей и суроваго попечительства неумолимой американской Ѳемиды. Тюрьма Сингъ-Сингъ расположена весьма живописно, на правомъ берегу прекрасной и широкой рѣки Гудзонъ, на небольшой горѣ Плизентъ, въ тридцати трехъ миляхъ отъ Нью-Йорка. Странная иронія случая! Эта мрачно величественная тюрьма красуется среди самой роскошной природы и такъ-сказать въ райскомъ уголкѣ Нью-Йоркскаго залива, который оканчивается чуднымъ устьемъ Гудзона. Какою прелестью дышатъ берега этой рѣки, надъ которою высится Маунтъ-Плизентъ! Зеленыя поля и лѣсистые холмы веселятъ взоръ своею мирною красотой и затишьемъ, обрамляя темно-лазуревые извивы Гудзона, по которымъ мчатся и колышатся огромные рѣчные пароходы, барки, яхты, шлюпки, челноки и утлыя лодочки. Виды со скалистыхъ прибрежныхъ холмовъ, а въ особенности съ западной стороны такъ очаровательны что ихъ трудно описать перомъ. По холмамъ раскинулись густо-населенныя колоніи дачниковъ или обывателей изъ прирѣчныхъ городковъ въ родѣ Сингъ-Гилла. И среди всего этого высится колоссальная тюрьма невольно напоминающая прологъ, гдѣ среди сонма лучезарныхъ серафимовъ и херувимовъ виднѣется мрачный обликъ духа тьмы. Названіе тюрьмы Сингъ-Сингъ на языкѣ краснокожаго племени Апачей значитъ Крѣпкое мѣсто. Ни одинъ бѣлый не сумѣлъ бы кажется найти болѣе подходящаго названія для этой тюрьмы. Прибавьте къ этому прозвище Домъ вѣчнаго молчанія, и вы легко поймете что это за зданіе которое такъ бросается въ глаза путнику. Тутъ же тянется знаменитый Кротонскій водопроводъ, который снабжаетъ водой столицу. Сооруженіе его обошлось въ 14 милліоновъ долларовъ и длилось, если не ошибаюсь, что-то около семи-восьми лѣтъ. Croton-Aqueduct существуетъ съ 1842 года и наравнѣ съ тюрьмой Сингъ-Сингъ есть одно изъ величайшихъ архитектурныхъ чудесъ заатлантической республики. Счастливые обыватели крошечнаго города Сингъ-Гиллъ не нахвалятся имъ. Водопроводъ сослужилъ большую службу Американскому правительству и правосудію. Чѣмъ? спросятъ быть-можетъ читатели. А тѣмъ что его "паровые бассейны" въ мигъ потушили пожаръ 1866 года, грозившій истребить тюрьму Сингъ-Сингъ, которая въ то время не была такъ огнеупорна какъ въ настоящее время.

Тюрьма расположена въ трехъ четвертяхъ мили отъ города Сингъ-Гилла. Зданіе ея имѣетъ форму трапеціи. Главнѣйшія постройки "Крѣпкаго мѣста" возведены осужденными каторжниками; матеріалы, мраморъ, гранитъ и известнякъ, дала окрестность. Главная одиночная тюрьма -- въ пять этажей кромѣ подвальныхъ помѣщеній; длина этого зданія 484 фута, ширина 44 фута. Окончено оно постройкой въ 1852 году, и уже въ то время въ немъ было 869 заключеннымъ, а въ 1861 году число ихъ возрасло до 1.800 человѣкъ.

Въ теченіе послѣднихъ 20--25 лѣтъ тюрьма Сингъ-Сингъ все расширялась, такъ какъ правительство штата Нью-Йорка то и дѣло сооружало новыя тюремныя зданія, корпуса, флигеля и службы, а также и мастерскія, которыя представляютъ нѣчто интересное и грандіозное для европейскаго любознательнаго туриста. Женское отдѣленіе расположено на разстояніи 40 саженъ отъ мужскаго. Всѣ постройки занимаютъ площадь во 180 акровъ. Тюрьму сторожатъ часовые. Мимо тюрьмы несутся взадъ и впередъ поѣзда желѣзнодорожныхъ линій. Большая дорога тянется вдоль рѣки Гудзона, которая въ свою очередь протекаетъ близь полотна Гудзонъ-Риверской желѣзной дороги, соединяющей Нью-Йоркъ съ Альбани. Въ одной мили отъ тюрьмы устроена небольшая платформа, на которую съ поѣздовъ два раза въ мѣсяцъ высаживаются цѣлые "транспорты" тѣхъ кому по волѣ рока суждено умножать собою молчаливое населеніе "Крѣпкаго мѣста".

Обыватели Сингъ-Синга называются не арестантами или преступниками, а гостями, такое названіе дано затворникамъ Дома вѣчнаго молчанія сторожами тюрьмы; сами затворники называютъ тюрьму гостиницей Сингъ-Сингъ (Hotel Sing-Sing)! Названіе это весьма распространено между различными темными дѣятелями Нью-Йорка, которые обыкновенно говорятъ послѣ своего осужденія родственникамъ и друзьямъ: "Ну, до свиданія! Захотите повидать меня, адресъ мой теперь гостиница Сингъ-Сингъ". Нью-Йоркскіе мошенники, гроза банковъ и магазиновъ, карманщики, воры вообще и loafet'ы (ворующіе бродяги) на вопросъ: куда молъ дѣвался Big Jое (дылда Іосифъ), alias Уильямсъ или French Harry (Французъ Гарри), {Извѣстные грабители банковъ и карманщики въ Нью-Йоркѣ.} отвѣчаютъ что тотъ или другой гостить въ Сингъ-Сингѣ". Когда же освобожденный рецидивистъ наталкивается на знакомаго среди нью-йоркской уличной толпы и тотъ изъ любопытства опроситъ: "Дружище, гдѣ ты пропадалъ?" то пресеріозно отвѣчаетъ: "я опять, знаешь, былъ въ гостяхъ... на дачѣ въ Сингъ-Сингѣ".

Мрачныя, массивныя, гранитныя стѣны тюрьмы пропитаны космополитическими міазмами порока и ужасныхъ преступленій. Здѣсь заключено нѣсколько тысячъ человѣкъ въ строжайшемъ одиночномъ заключеніи. Въ каждой кельѣ содержатся болѣе или менѣе "знаменитость" своего рода, "герой" давно впрочемъ забытыхъ эпопей, которыя когда-то удивляла "весь свѣтъ" и давали столько работы: сыщикамъ, полиціи, судебнымъ слѣдователямъ, прокурорамъ, судьямъ, адвокатамъ и неизбѣжнымъ репортерамъ огромныхъ газетныхъ простынь въ большихъ городахъ Союза. Въ этихъ кельяхъ или гранитныхъ могилахъ (toombs) {Такъ называются кельи заключенными.} дышатъ тюремнымъ воздухомъ множество осужденныхъ американскихъ гражданъ и пришлецовъ со всѣхъ концовъ міра, а большею частію эмигрантовъ изъ Стараго Свѣта. Главные элементы многотысячной толпы каторжниковъ всѣхъ трехъ разрядовъ составлены большею частью изъ пришлаго эмиграціоннаго элемента американскаго общества, какъ-то: Англичанъ, Шотландцевъ, Ирландцевъ, Нѣмцевъ, Французовъ, Итальянцевъ, Шведовъ и Испанцевъ. Наибольшій контингентъ преступниковъ навербованъ изъ Англичанъ и Ирландцевъ. Бывали случаи когда въ Сингъ-Сингѣ гостили и Русскіе: такъ, напримѣръ, нѣкій Воскресенскій отсидѣлъ десять лѣтъ въ "Крѣпкомъ мѣстѣ" за разныя мошенничества и за фабрикацію фальшивыхъ ассигнацій Союза. Сколько мнѣ извѣстно, этотъ Воскресенскій былъ не кто иной какъ сильно компрометированный русскій анархистъ изъ Москвы, бѣжавшій изъ Сибири въ концѣ шестидесятыхъ годовъ. Съ нимъ же сидѣлъ другой "Русскій" изъ петербургскихъ Нѣмцевъ подъ вымышленною фамиліей "Капъ", за сбытъ фальшивыхъ гринбаковъ въ Нью-Йоркѣ, гдѣ Воскресенскій фабриковалъ ихъ. "Капъ" былъ приговоренъ къ пяти лѣтней каторгѣ. Въ Петербургѣ онъ былъ ученикомъ, а потомъ прикащикомъ въ одномъ изъ погребовъ извѣстнаго виноторговца-Нѣмца Ш. "Капъ" попалъ въ компанію архиплута Воскресенскаго, и несмотря на свою молодость (ему было не болѣе 24 лѣтъ), былъ уже совершенно испорченъ когда его приговорили къ каторгѣ. Воскресенскому было около 30 лѣтъ. Кровный Американецъ и Эмигрантъ-Европеецъ одинаково пользуются тѣми условными удобствами которыя продиктованы суровымъ закономъ страны для заключенныхъ въ ужасномъ "Домѣ вѣчнаго молчанія".

Мертвая тишина, желѣзныя массивныя рѣшетки, чудовищные болты, секретные замки и двери съ крошечными окошечками въ видѣ овала, косаго квадратика или сердца, огромные засовы и перекладины какъ нельзя лучше напоминаютъ узнику Сингъ-Синга что его счеты съ жизнью временно закончены, а итогъ его счета съ карающимъ людскимъ обществомъ зачастую подводится лишь когда заключенный испуститъ послѣдній вздохъ въ этой "неудавшейся" жизни. Удивительно ли что смерть для большинства узниковъ Сингъ-Синга является настоящимъ избавителемъ и искупленіемъ ихъ страданій и преступленій? Могущественный хаотическій потокъ общественной жизни внѣ тюрьмы и однообразный до умоизступленія бытъ гостей "Крѣпкаго мѣста", вотъ контрастъ который охватываетъ душу узника въ тотъ моментъ когда онъ переступилъ порогъ этого ужаснаго капища молчанія и почти сразу логружаетъ ее въ специфическую апатію. Дѣйствуетъ ли душа въ тѣлѣ каторжника? Безъ сомнѣнія, но не вполнѣ. Душа его дремлетъ и ждетъ того мига когда наступаетъ освобожденіе или послѣдній разчетъ съ жизнью... Ужасенъ долженъ быть такой конецъ когда человѣкъ годами забываетъ въ тюремномъ полумракѣ о томъ что у него когда-то было начало,-- начало свободной и незапятнанной гражданской жизни. Но и здѣсь, въ холодныхъ и безмолвныхъ стѣнахъ "Дома вѣчнаго молчанія", узники-каторжники лелѣютъ пышный и никогда не увядающій цвѣтокъ души -- надежду. Въ своемъ убійственномъ и молчаливомъ одиночествѣ, когда всѣ живые на свободѣ забыли гостя-узника "Крѣпкаго мѣста", за исключеніемъ развѣ сторожа въ томъ тюремномъ корридорѣ гдѣ помѣщается могила-келья живаго гражданскаго трупа подъ извѣстнымъ нумеромъ, да быть-можетъ матери преступника, которая гдѣ-ни будь вдалекѣ вспоминаетъ о немъ со слезой или съ проклятіемъ,-- и тогда этотъ отверженный, манимый геніемъ надежды, чувствуетъ что и онъ живетъ, дышетъ и имѣетъ неотъемлемое право сказать себѣ и стѣнамъ кельи:

-- И я человѣкѣ....

Кто изъ насъ дерзнетъ отнять у такого потеряннаго ближняго его завѣтную мечту? Въ душѣ узника неизгладимо врѣзались знаки начертанные богиней правосудія и жрецами суроваго храма ея. Что это за знаки? Это срокъ его заточенія... Узникъ ежедневно и ежечасно шепчетъ себѣ:

-- Терпи, вѣдь тебѣ осталось недолго!

А это недолго длится иногда пять, десять, пятнадцать, двадцать и двадцать пять лѣтъ!

Двадцать пять лѣтъ одиночнаго заключенія,-- и все еще мечтать о свободѣ! Это ли не химера, это ли не дѣтская игра въ серіозъ, это ли не умопомѣшательство? Тѣмъ не менѣе узники-ветераны Сингъ-Синга мечтаютъ... и только тотъ изъ нихъ не мечтаетъ кто приговоренъ къ "вѣчному" или, вѣрнѣе, пожизненному заключенію!... Но и эта жертва злаго рока и своей злой воли надѣется, хотя въ этомъ случаѣ надежда покоится на двухъ весьма шаткихъ устояхъ: на помилованіи или побѣгѣ... Помилованіе въ томъ случаѣ если преступникъ, укротивъ самого себя, старается безропотно нести тяжелое бремя пожизненнаго заточенія въ утлой надеждѣ что вотъ-вотъ и для него блеснетъ лучъ милосердія, то-есть сокращеніе срока. Но, увы! такихъ счастливцевъ было и будетъ немного! Вотъ надежда на удачный побѣгъ, та постоянно культивируется въ душѣ узниковъ-гостей "Крѣпкаго мѣста", хотя зачастую таковые или подвергаются заточенію на крѣпко (когда тюремные сторожа открываютъ или находятъ слѣды предполагаемаго побѣга) или не видя возможности побѣга съ отчаянія лишаютъ себя жалкой жизни при удобныхъ случаяхъ. Но такіе удобные случаи бываютъ весьма рѣдко, такъ какъ начальство Сингъ-Синга взяло за правило и въ привычку охранять не только персону своего "гостя", но и тусклое пламя его каторжной жизни. Если въ теченіе десяти лѣтъ удастся хоть одно самоубійство или побѣгъ, администрація Сингъ-Синга подвергается строжайшему дисциплинарному взысканію отъ правительства. Штатъ служащихъ и вообще вся администрація тюрьмы составлены согласно цѣли коей должна служить въ принцип ѣ и на практикѣ эта замѣчательная тюрьмы на пользу и страхъ американскаго общества. Легче попасть "гостемъ" въ Сингъ-Сингъ чѣмъ сдѣлаться членомъ его администраціи или служебнаго штата, такъ какъ правительство крайне щепетильно въ выборѣ людей.

Правительство требуетъ чтобы тюремщики зорко охраняли этотъ живой товаръ и поставило имъ въ обязанность чтобъ этотъ драгоцѣнный для земнаго правосудія, клейменный, нумерованный "товаръ" ни въ какомъ случаѣ не подвергался порчѣ... Оно старается откармливать своихъ тюремныхъ нахлѣбниковъ въ этой образцовой тюрьмѣ и все только для того чтобъ угодить американской Ѳемидѣ, которая, надо полагать, не терпитъ чтобы питомцы-каторжники нарушали программу закона и раньше положеннаго срока отправлялись туда куда мы всѣ, свободные и несвободные граждане американскаго отечества, должны будемъ отправиться, несмотря на всѣ протесты и фокусы нашихъ шарлатанствующихъ и не шарлатанствующихъ послѣдователей Эскулапа. Когда Сингъ-Сингъ теряетъ жильца-нахлѣбника по какой-либо причинѣ ранѣе срока, бдительное начальство тюрьмы огорчается такъ же сильно какъ иной нью-йоркскій волокита которому не удалась любовная шашня или вампиръ-ростовщикъ у котораго внезапно умираетъ доходный кліентъ-векселедатель. Чистота и опрятность въ Сингъ-Сингѣ изумительны, а также вентиляція и дезинфекція, безъ которыхъ немыслимо было бы сохранить драгоцѣнный живой товаръ тюрьмы.

Вообще же это депо каторжниковъ представляетъ драгоцѣнный источникъ не только для ученыхъ тюрьмовѣдовъ, но и для психіатровъ, которые могутъ черпать обильные матеріалы для изслѣдованій быта и жизни заключенныхъ, надъ которыми тяготѣетъ исправительная система упорнаго систематическаго молчанія. Система эта выработана и улучшается ежегодно до мельчайшихъ подробностей и основывается не столько на теоріи сколько на практикѣ, Сингъ-Сингъ послужилъ образцомъ при введеніи подобной системы и въ другихъ тюрьмахъ республики, хотя и не въ такой рѣзкой формѣ.

"Гости" Сивгъ-Сингскаго "отеля" не имѣютъ права говорить и, разъ переступивъ порогъ "Крѣпкаго мѣста", обречены на долгое молчаніе, что для многихъ каторжниковъ кажется вѣчнымъ молчаніемъ... Бывали примѣры что осужденный на срокъ отъ 5 до 25 лѣтъ, выходя изъ этой могилы тюрьмы, былъ въ состояніи дать отчетъ о количествѣ тѣхъ словъ которыя были имъ произнесены въ продолженіе заключенія. Геніальная фантазія Данта ужасающими красками рисуютъ мракъ и ужасы "Ада"; но включи Дантъ въ свою поэму описаніе Сингъ-Сингскаго узника, страшная картина людскихъ страданій была бы еще полнѣе.

Мущины-каторжники вѣроятно легче переносятъ кару молчать и не слышать ни одного звука человѣческаго голоса; но какъ тяжко приходится это "вѣчное" молчаніе женщинамъ-"гостьямъ" Сингъ-Сингскаго отеля, это могутъ только сама онѣ описать. Свободная женщина ни за что не согласится промолчать хотя бы часъ въ теченіе сутокъ, а тутъ правосудіе требуетъ чтобъ Американки (которыя любятъ почесать язычекъ не менѣе европейскихъ женщинъ) не употребляли одного изъ своихъ лучшихъ наступательныхъ и оборонительныхъ орудій, которымъ ихъ такъ щедро наградила природа.

Впрочемъ, начальство тюрьмы Сингъ-Синга не такъ жестоко обходится съ женскимъ элементомъ "Крѣпкаго мѣста", такъ какъ женщинамъ-узницамъ даны нѣкоторыя льготы, а главное, большинство заключенныхъ женщинъ не содержатся въ абсолютномъ одиночномъ заключеніи. Онѣ сходятся вмѣстѣ или вѣрнѣе партіями на работы. Только тяжкія преступницы содержатся въ одиночныхъ камерахъ. Мущинамъ-каторжникамъ живется въ Сингъ-Сингѣ куда тяжелѣе чѣмъ "счастливымъ" дщерямъ первой грѣшницы. Надзиратели и сторожа тюрьмы обязаны быть если не жестокими, то очень строгими и недоступными къ такимъ просьбамъ или требованіямъ которыя ни въ какомъ случаѣ не могутъ быть удовлетворены.

Начальство тюрьмы не балуетъ заключенныхъ и частыми дозволеніями свиданія съ родными и знакомыми. Тѣ же заключенные у которыхъ нѣтъ родни принуждены молчать въ полномъ одиночествѣ. Рѣдко съ ними разговариваютъ сторожа (и то въ крайнихъ необходимыхъ случаяхъ), врачи и духовникъ-настоятель тюремной часовни.

При вступленіи каждаго невольнаго "гостя" въ тюрьму ему вручается Евангеліе, альманахъ и печатныя правила тюрьмы: въ послѣднемъ изданіи каторжникъ знакомится съ тѣми параграфами дисциплинарнаго устава которые учатъ его какъ слѣдуетъ жить и вести себя въ "Домѣ вѣчнаго молчанія". Въ извѣстные сроки и дни гостямъ (и то лишь отличающимся примѣрнымъ поведеніемъ) раздается бумага, конверты, перо и чернила чтобъ они могли писать роднымъ... только близкимъ кровнымъ родственникамъ. Письма эти, понятно, проходятъ особую инстанцію тюремной цензуры, инспекторскаго надзора. Всѣ домашнія необходимыя черныя работы исполняются каторжниками поочереди. Никто по принципу не избавляется отъ физическаго труда; даже и слабые преступники, неспособные къ тяжелому каторжному труду, вынуждены ежедневно исполнять легкія подходящія работы. Не работай такой слабосильный узникъ, ему пришлось бы не долго сохранить свои умственныя способности. Трудъ развлекаетъ арестантовъ, заставляетъ ихъ временно забываться и привыкать къ подобной жизни, строгимъ порядкамъ и оригинальному быту среди могильной тишины. Въ началѣ, когда каторжникъ только-что вступилъ въ тюрьму и его пріучаютъ къ ремеслу, онъ имѣетъ случай поговоритъ съ тѣмъ мастеромъ-ремесленникомъ который обучаетъ его. Но мастера эти такъ выдрессированы сами что рѣдко обращаются съ вопросами къ своимъ ученикамъ, и если что объясняютъ, то коротко и сжато насколько это необходимо въ виду практической цѣли: быстро заставить ученика понять то что слѣдуетъ безо всякихъ лишнихъ словоизверженій и болтовни. Какъ радуются за то каторжники когда наступаетъ воскресенье и ихъ ведутъ гуськомъ въ церковь и часовню. Тамъ они по крайней мѣрѣ слышатъ слова проповѣди пастора, а также дружное пѣніе подъ органъ всѣхъ заключенныхъ, которые войдя, въ церковь занимаютъ каждый свое мѣсто. Мѣста закрытыя, такъ что ни одинъ каторжникъ не видитъ другаго.

Статистика и время доказали что немногіе бывшіе каторжники-пансіонеры этой тюрьмы попадали въ нее вторично... Видно по всему что первый курсъ каждаго бывшаго "гостя" Сингъ-Сингской гостиницы вполнѣ отрезвлялъ многихъ преступниковъ. Но бывали конечно и такіе случаи когда озлобленные до мозга костей и въ корень испорченные преступники возвращались въ "Домъ вѣчнаго молчанія" и, надо сказать, прехладнокровно и безъ страха. Но съ тѣмъ уже чтобы никогда не выходить оттуда.

II. Гость No 36.

Въ просторной и свѣтлой инспекторской комнатѣ тюрьмы Сингъ-Сингъ, за письменнымъ столомъ сидѣлъ въ удобномъ кожаномъ креслѣ мущина лѣтъ шестидесяти, выше средняго роста, съ серіознымъ худощавымъ лицомъ, которое было украшено большою черною бородой съ сильною просѣдью. Это былъ инспекторъ "Дома вѣчнаго молчанія," отставной полковникъ Эльстонъ. Предъ нимъ на столѣ лежалъ разграфленный листъ, на которомъ крупнымъ красивымъ почеркомъ были написаны разныя отрывочныя слова и цифры. Насупивъ густыя брови и поглаживая лѣвою рукой красивую бороду, инспекторъ взялъ красный карандашъ и черкнулъ раза два по одной изъ многочисленныхъ цифръ которыя красовались на бумагѣ. Цифра эта была 36. Посмотрѣвъ на большіе стѣнные часы системы Waltham, мистеръ Эльстонъ протянулъ руку къ электрическому звонку, придѣланному къ столу. Прошла минута, и въ инспекторскую комнату вошелъ одинъ изъ приставовъ (usher) тюрьмы или вѣрнѣе главной центральной "станціи" Сингъ-Синга.

Инспекторъ обратился къ вошедшему со словами:

-- Въ шесть часовъ и восемнадцать минутъ пополудни истекаетъ срокъ нумеру тридцать шестому; сегодня исполнилось ровно двадцать лѣтъ съ того времени какъ онъ былъ водворенъ къ намъ въ качествѣ гостя. Поручаю вамъ, Логанъ, сообщить нумеру тридцать шестому что онъ свободенъ; впрочемъ, онъ навѣрно и самъ знаетъ что сегодня наступилъ день его освобожденія. Идите и приведите No 36 ко мнѣ ровно чрезъ часъ, то-есть въ три часа.

-- Будетъ исполнено, сэръ, отозвался Логанъ, одинъ изъ старѣйшихъ приставовъ тюрьмы.

-- Велите клерку гардеробнаго отдѣленія приготовить одежду No 36, а казначею скажите чтобъ онъ къ тремъ часамъ свелъ счетъ свободнаго гостя и вручилъ мнѣ его сбереженія.

По уходѣ Логана, инспекторъ тюрьмы подошелъ къ большому шкафу; выдвинувъ одинъ изъ боковыхъ ящиковъ, надъ которымъ красовалась буква М, онъ вынулъ оттуда небольшой пакетъ и положилъ его на письменный столъ. Стѣнные часы пробили два. День былъ воскресный, и по всей тюрьмѣ господствовала необыкновенная тишина, такъ какъ въ этотъ Божій день каторжникамъ дается полнѣйшій отдыхъ. Сторожа (warden) тюремныхъ корридоровъ (sections) тоже отдыхали или читали газеты, соблюдая обычную воскресную послѣобѣденную сіесту. По воскресеньямъ "гости" Снагъ-Сингской "гостиницы" обѣдаютъ ровно въ часъ пополудни, вслѣдъ за окончаніемъ богослуженія въ тюремной церкви. Въ такіе дни заключеннымъ подается обѣдъ по особому меню: вкусный супъ, ростбифъ (cornbeef) съ вареною кочанною капустой, бѣлый хлѣбъ и mince pie. {Сладкій пирогъ изъ рубленаго мяса, сливъ и изюма.} При этомъ гостямъ дается въ волю пить неизбѣжную въ Американской республикѣ воду со льдомъ (ice water). Послѣ обѣда молчаливый клеркъ-библіотекарь тюрьмы съ помощью сторожей раздаетъ по кельямъ газеты, журналы и душеспасительныя книги и брошюрки. Послѣднія поставляются тысячами экземпляровъ безплатно отъ имени разныхъ благотворительныхъ обществъ въ Нью-Йоркѣ, Бостонѣ и Филадельфіи.

Погруженный въ думы и всегда сосредоточенный, мистеръ Эльстонъ ходилъ взадъ и впередъ по своей конторѣ (office), единственнымъ его развлеченіемъ въ такія минуты была привычка постоянно разглаживать бороду, придававшая ему особенно внушительный видъ, характеризующій вообще людей неразговорчивыхъ. Про мистера Эльстона можно смѣло сказать что онъ мало говорилъ и то только что нужно. Уединенная жизнь въ тюрьмѣ и отвѣтственная должность инспектора въ теченіе двадцати пяти лѣтъ (до назначенія инспекторомъ тюрьмы мистеръ Эльстонъ занималъ должность тюремнаго субъ-инспектора, который обязанъ дежурить ночью) наложили особенную печать на лицо и фигуру статнаго Американца, который, какъ говорится, посѣдѣлъ на службѣ въ этихъ мрачныхъ стѣнахъ.

Съ телефоннаго аппарата раздался сигнальный звонокъ; мистеръ Эльстонъ подошелъ не спѣша къ аппарату и приложилъ трубку къ уху.

-- Хорошо. Приходите сейчасъ, такъ какъ уже болѣе половины третьяго, отвѣтилъ инспекторъ, замыкая аппаратъ.

Отойдя отъ телефона инспекторъ тюрьмы снова усѣлся за письменный столъ, который былъ заваленъ бумагами, папками, книгами, брошюрами и газетами. Мистеръ Эльстонъ взялъ газету Tribune и сталъ бѣгло скользить глазами по столбцамъ популярной газеты. Въ этомъ органѣ интеллигентныхъ республиканцевъ, извѣстный публицистъ Союза, Орасъ Грили, весьма часто возставалъ противъ той системы молчанія которая практиковалась въ Сингъ-Сингѣ. Но статьи этого ученаго публициста не могли убѣдить правительство въ томъ что оно дѣйствовало въ этомъ случаѣ "не согласно съ гуманными вѣяніями вѣка" и т. д. въ этомъ духѣ. Чтеніе однако не развлекло мистера Эльстона, который слегка, скомкавъ свою любимую газету, положилъ ее обратно на то мѣсто гдѣ всегда лежали произведенія ежедневной печати Нью-Йорка. Какое-то особенное возбужденіе, хотя и не сильное, волновало душу или вѣрнѣе строй мыслей почтеннаго чиновника.

Шаги за дверьми заставили инспектора встрепенуться. Въ комнату вошелъ худощавый джентльменъ съ блѣднымъ лицомъ; одѣтъ былъ весьма изящно; на лицѣ красовались небольшіе усы; на видъ ему было лѣтъ за тридцать. Это былъ казначей-бухгалтеръ тюрьмы, мистеръ Питеръ ванъ-Шайкъ; онъ держалъ въ рукѣ небольшой ящичекъ бѣлаго дерева, на крышечкѣ котораго былъ наклеенъ ярлыкъ съ надписью: Чарлзъ Локвудъ Мортонъ, No 36. Вступилъ и записанъ по слесарному отдѣлу 16 іюля 1862, въ воскресенье, въ 6 часовъ 18 минутъ пополудни. При вступленіи записано на сохраненіе собственныхъ наличными: четырнадцать долларовъ сорокъ восемь центовъ. Заработано съ декабря 1862 года по первое іюля 1882 года: восемьсотъ пятьдесятъ четыре доллара и двадцать четыре цента. Всего по книгѣ 1, лит. М, налицо въ кассѣ по счету Ч. Л. Мортона: 868 долларовъ и 72 цента.

-- Здравствуйте, полковникъ! привѣтствовалъ казначей мистера Эльстона, который молча протянулъ ванъ-Шайку руку.

-- Велика ли казна No 36? спросилъ инспекторъ, бросивъ вскользь взглядъ на бѣлый ящичекъ.-- Ого! кругленькая сумма! Это меня радуетъ, теперь я спокоенъ и знаю что тридцать шестому будетъ съ чего начать когда онъ выйдетъ отсюда и бросится стремглавъ въ людскую толпу.

-- Хорошій былъ работникъ и, къ счастію своему, весьма рѣдко болѣлъ.

-- Да, No 36 былъ одинъ изъ самыхъ образцовыхъ гостей, какъ-то задумчиво проговорилъ инспекторъ.

-- Интересно будетъ посмотрѣть, какъ на него повліяетъ вѣсть объ освобожденіи, оживленно замѣтилъ мистеръ ванъ-Шайкъ, ставя "казну No 36" на столъ инспектора.

-- Потерпите и увидите, сухо отрѣзалъ инспекторъ.

Стѣнные часы громко и протяжно пробили три раза.

-- Пока присяду! сказалъ казначей, придвинувъ къ столу небольшой, но массивный стулъ съ широкою спинкой и вычурно вырѣзаннымъ рисункомъ. Инспекторъ углубился въ свои бумаги. Потомокъ голландскихъ піонеровъ-сеттлеровъ изъ Никкербокерскихъ {Такъ называются потомки кровныхъ Голландцевъ.} семействъ, ванъ-Шайкъ только что взялся за какую-то книгу какъ двери инспекторской конторы отворились и чрезъ широкій порогъ переступили двое мущинъ. Одинъ изъ нихъ былъ приставъ Логанъ. Казначей съ любопытствомъ окинулъ взоромъ втораго вошедшаго который былъ на голову выше инспектора, казначея и Логана, и полосатою фигурой своей какъ-то разомъ напоминалъ зебру и клоуна изъ цирка. На немъ былъ обыкновенный костюмъ каторжника, состоящій изъ куртки-жакетки и широкихъ панталонъ сѣроватаго бѣлаго сукна и полотна съ широкими коричневыми полосами поперекъ тѣла и конечностей; ноги его были обуты въ желтыя туфли (slippers) на толстыхъ бумажныхъ подошвахъ. Войдя въ комнату каторжникъ молча сталъ недалеко отъ притолки. Логанъ молча указалъ его инспектору. Тотъ подошелъ къ своему "гостю" и протянулъ ему руку со словами:

-- Мортонъ, поздравляю васъ, сегодня вы свободны, и согласно правиламъ можете оставить этотъ домъ въ шесть часовъ.

-- Благодарю васъ, cornel (сокращеніе отъ слова colonel, полковникъ), отвѣтилъ коротко и какимъ-то глухимъ баритономъ Мортонъ или "гость" No 36.

-- Имѣете ли вы что-либо сказать предъ выходомъ, надѣюсь навсегда, изъ этого дома? спросилъ инспекторъ.

-- Нѣтъ. Впрочемъ извините: нѣтъ ли мнѣ письма? спросилъ Мортонъ.

Инспекторъ посмотрѣлъ на Логана, который быстро и громко отвѣтилъ:

-- Нѣтъ!

По лицу освобожденнаго каторжника пробѣжала какая-то грустная тѣнь.

-- Вы кажется холостой? спросилъ инспекторъ.

-- Да, полковникъ, но у меня была мать... Отъ нея ждалъ.

Тяжелый вздохъ вырвался изъ груди "гостя" Сингъ-Сингской гостиницы.

Лицо инспектора стало еще суровѣе и задумчивѣе.

-- Согласно моимъ обязанностямъ, я, казначей ванъ-Шайкъ, долженъ вручить вамъ, мистеръ Мортонъ... Чарлзъ Локвудъ Мортонъ, ту сумму денегъ которую вы заработали здѣсь честнымъ трудомъ слесаря, обратился ванъ-Шайкъ къ Мортону.

-- Благодарю васъ, сэръ!

-- Вотъ, въ этомъ ящикѣ хранятся счеты и вашъ бонъ. Пересчитайте и подпишите бонъ, то-есть констатируйте фактъ что вы получили изъ казначейства причитающіяся вамъ деньги.

Ванъ-Шайкъ передалъ ящичекъ Мортону.

-- Сядьте за столъ и сосчитайте деньги, пригласилъ его Эльстонъ, указывая на свое кресло. Моруонъ молча взялъ изъ рукъ казначея ящичекъ, медленно подошелъ къ столу, поставилъ ящичекъ и стоя нагнулся.

-- Не стѣсняйтесь, Мортонъ, садитесь! отозвался громко инспекторъ.

-- Садитесь же, если господинъ инспекторъ васъ приглашаетъ сѣсть, замѣтилъ Логанъ, придвигая кресло поближе къ мощной фигурѣ освобожденнаго обитателя "Крѣпкаго мѣста".

-- Благодарю васъ, полковникъ.

Съ этими словами Мортонъ грузно присѣлъ въ мягкое кресло, и отодвинувъ крышечку ящика вынулъ оттуда сперва пачку счетовъ, а потомъ большой конвертъ съ деньгами.

-- Въ заработномъ вашемъ бон ѣ не вписаны тѣ 14 долларовъ и 48 центовъ которые вы имѣли при себѣ когда пріѣхали въ Сингъ-Сингъ, пояснилъ казначей тюрьмы.-- По бону вы получаете 854 доллара и 24 цента. Сосчитайте! Что касается вашихъ собственныхъ денегъ, то онѣ лежатъ на днѣ ящика въ сафьянномъ кошелькѣ

-- Такъ точно, отозвался Мортонъ, бѣгло разсматривая счеты и бонъ.-- Все вѣрно, полагаю; къ чему считать? отозвался онъ, привставъ съ кресла.

-- Нѣтъ, ужь потрудитесь сосчитать, этого требуютъ порядокъ и правила, сказалъ ванъ-Шайкъ.

Мортонъ усѣлся снова и сталъ перебирать делозитки. Инспекторъ что-то тихо говорилъ Логану, а ванъ-Шайкъ слѣдилъ за неувѣреннымъ движеніемъ правой руки "гостя".

-- Сбился! сказалъ громче обыкновеннаго Мортонъ.-- Сдѣлайте мнѣ одолженіе, господинъ казначей, сосчитайте сами; я пассъ!

-- Почему же у васъ не клеится? спросилъ съ улыбкой ванъ-Шайкъ.

-- Отвыкъ.

-- О! это другое дѣло, ну, давайте я вамъ помогу!

Ванъ-Шайкъ нагнулся и стадъ ловко перебирать пальцами депозитки союзнаго казначейства. "Вотъ, вамъ сотня!" Послѣ паузы: "Вотъ вамъ двѣ!" и т. д.

-- Ну, теперь вы убѣдились что вы заработали 854 доллара;

-- Благодарю васъ за хлопоты.

-- Подпишите бонъ.

-- Что писать?

Логанъ подошелъ и далъ Мортону перо.

-- Пишите: "Сего 16 іюля 1882 года, я, Чарлзъ Локвудъ Мортонъ получилъ сполна 868 долларовъ и 72 цента изъ казначейства" вотъ и все, а потомъ скрѣпите все это подписью подъ общимъ итогомъ бона.

Мортонъ взялъ перо и дрожащимъ, крайне неразборчивымъ почеркомъ написалъ то что ему диктовалъ казначей.

-- Ну, вотъ теперь я больше васъ безпокоить не буду. Мои счеты съ вами кончены, мистеръ Мортонъ. Прощайте, желаю вамъ всего хорошаго и будьте счастливы.

Ванъ-Шайкъ протянулъ руку Мортону, который наклонивъ голову молча пожалъ руку тюремнаго казначея. Ванъ-Шайкъ, забравъ бонъ подписанный рукой Мортона, обратился къ инспектору со словами:

-- До свиданья! Сегодня я отправляюсь на рыбную ловлю. Мортонъ, вы можете ваять ящичекъ, только не забудьте сорвать ярлыкъ, а то знаете не ловко.

По уходѣ ванъ-Шайка мистеръ Эльстонъ обратился къ Логану:

-- Вы велѣли приготовить платье мистера Мортона?

-- Оно уже готово внизу въ гардеробной.

-- Ступайте и посмотрите чтобъ оно было хорошенько вычищено.

Приставъ вышелъ. Инспекторъ и его бывшій "гость", No 36, остались вдвоемъ. Мортонъ, держа ящичекъ въ обѣихъ рукахъ, стоялъ неподвижно у стола.

-- Куда вы намѣрены отправиться отсюда? опросилъ Эльстонъ.

-- Не знаю, полковникъ, полагаю надо будетъ въ Нью-Йоркъ.

-- Садитесь и потолкуемте пока васъ позовутъ одѣваться.

Эльотонъ указалъ на стулъ. Мортонъ сѣлъ и поставилъ ящичекъ на колѣни.

-- У васъ есть родные?

-- Были.

-- Вы упоминали недавно о матери... гдѣ она?

-- Не знаю.

Мортонъ провелъ рукой по коротко остриженной головѣ и добавилъ.-- Думаю что моя старушка скончалась.

-- Почему вы это полагаете?

-- Въ прежніе годы получалъ по два по три письма въ годъ.

-- Когда она писала въ послѣдній разъ?

-- Въ 1879, изъ Чикаго, откуда я родомъ.

Мортонъ вздохнулъ и началъ водить пальцемъ по ярлыку на ящичкѣ.

Инспекторъ понурился, гладя бороду.

-- Вамъ теперь сколько лѣтъ? спросилъ послѣ паузы Эльстонъ.

-- Въ октябрѣ будетъ сорокъ два.

-- Что же вы намѣрены дѣлать?

-- Работать.

-- Это хорошее дѣло, Мортонъ. Вы хорошій слесарь и можете на свободѣ заработать много денегъ. Нынче слесарямъ платятъ по 4 и 5 долларовъ въ сутки.

-- Хорошія деньги, полковникъ, съ нѣкоторымъ изумленіемъ выговорилъ Мортонъ.

-- Да, не то что было лѣтъ 15--20 тому назадъ.

-- Боюсь, не сумѣю угодить нынѣшнимъ мастерамъ.

-- Вы, мой другъ, постарайтесь прежде приглядѣться какъ нынче работаютъ, а тамъ, полагаю, и вы лицомъ въ грязь не ударите.

-- Увижу, я признаться работать не трусъ.

-- Это вы доказали у насъ, Мортонъ; ну, а тамъ за этими стѣнами работается легче и отраднѣе. Я отъ души радъ что вы не унываете какъ другіе; тѣ часто боятся возвращаться къ людямъ.

-- И я боюсь, полковникъ.

-- Чего?

-- Страшно затесаться въ толпу, чувствуя себя все еще одинокимъ.

Мортонъ всталъ.

-- Больное воображеніе! Почему же вы полагаете что вы будете одинокимъ на свободѣ?

-- Объяснить не могу, но чувствую... Отвыкъ. Скажите, что у меня теперь общаго съ людьми?

Мортонъ поставилъ ящичекъ на стулъ передъ собою.

-- Все что дается свободному гражданину.

-- Но не такому, полковникъ.

Мортонъ обвелъ глазами свой полосатый костюмъ, и закрывъ руками лидо, отвернулся къ шкафу.

Эльстонъ всталъ и подошелъ къ нему.

-- Мужайтесь, Мортонъ; не забудьте что Провидѣніе сегодня даетъ вамъ случай снова занять то мѣсто какое подобаетъ Американцу. Не забудьте также что Небо особенно благоволило къ вамъ сохранивъ вашу жизнь для новой борьбы съ судьбой, и я увѣренъ что вы будете бороться честно, чтобъ отвоевать назадъ потерянное здѣсь у насъ.

Эльстонъ положилъ свою руку на плечо Мортона, и слегка повернувъ его, повелъ своего "гостя" къ стулу.

-- Садитесь и успокойтесь.

Мортонъ сѣлъ какъ безпомощный ребенокъ, сложивъ руки на колѣни, и погрузился въ какую-то апатію. Слезы на его гладко-выбритомъ лицѣ сѣро-оливкаго {Обычный цвѣтъ лица ветерановъ-каторжниковъ Sing-Sing'а.} цвѣта быстро высохли. Инспекторъ подошелъ къ небольшому шкафчику близь камина и вынулъ оттуда бутылку съ ярлыкомъ "old dry sherry"; наливъ стаканъ, онъ подошелъ къ Мортону.

-- Вылейте вина; оно васъ подкрѣпитъ.

Мортонъ поднялъ голову и вперилъ свой искрящійся влажный взоръ на сострадательнаго тюремнаго чиновника.

-- Какъ вы добры, полковникъ! Ваше здоровье!

Онъ взялъ стаканъ и залпомъ выпилъ темно-янтарную влагу, выпрямился и протянулъ руку Эльстону.

-- Не за что, мой другъ, не хотите ли еще стаканчикъ?

-- Нѣтъ... нѣтъ! благодарю васъ!

Мортонъ схватился лѣвою рукой за голову.

-- Что съ вами?

-- Ничего... вино должно-быть... голова точно въ тискахъ...

-- Пройдетъ! это съ непривычки. Да и гдѣ вамъ было привыкать къ старому хересу если вы въ теченіе двадцати лѣтъ пили воду со льдомъ!

Вернувшійся Логанъ доложилъ что все готово.

-- Ну, Мортонъ, пора; вы можете теперь идти одѣваться, сказалъ Эльстонъ, наливая себѣ вина. Мортонъ вскочилъ и выпрямился во весь ростъ.

-- Пора, говорите?

Онъ приблизился къ инспектору и протянулъ ему руку; въ лѣвой держалъ онъ ящичекъ.

-- Благодарю, прощайте!

-- Прощайте навсегда! отозвался Эльстонъ, крѣпко пожимая руку Мортона.-- Логанъ, проводите Мортона въ гардеробную, пока я подпишу отпускной листъ.

Листы эти называются у каторжниковъ билетами свободы.

-- Ну, пойдемте, я вамъ приготовилъ костюмъ получше этого, отозвался Логанъ.

Эльстонъ началъ перебирать бумаги на столѣ. Стѣнные часы пробили пять. Мортонъ сильно вздрогнулъ, подумавъ: "Боже! въ это время, двадцать лѣтъ тому назадъ, я подъ конвоемъ въѣзжалъ въ ворота этого дома". Его трясло точно въ лихорадкѣ. Бросивъ благодарный взоръ на инспектора, онъ быстро направился къ дверямъ, но на порогѣ обернулся и громко проговорилъ:

-- Боже васъ благослови, полковникъ!

Эльстонъ обернулся въ свою очередь:

-- Ну, теперь совсѣмъ; отпускной листъ подписанъ; Мортонъ, вы свободны. Спаси васъ Господь.

Мортонъ съ сіяющею улыбкой скрылся за дверями.

Инспекторъ позвонилъ. Въ комнату вошелъ сторожъ.

-- Пайксъ, отнесите этотъ пропускъ куда слѣдуетъ и скажите Логану чтобъ онъ проводилъ отпущеннаго до рѣки; если же тотъ самъ этого не захочетъ, то оставьте его.

Когда сторожъ ушелъ, инспекторъ взялся за Tribune, закурилъ сигару и погрузился въ чтеніе. Кругомъ господствовала попрежнему тишина. Знали ли десять каторжниковъ изъ тысячи что въ эту минуту "гость" No 36 оставлялъ навсегда "Домъ вѣчнаго молчанія"? Едва ли.

По выпускѣ каждаго "гостя" пріемщикъ (Entry Clerc) на другой день раскрываетъ громадную бухгалтерскую книгу живаго каторжнаго инвентаря тюрьмы и по алфавиту разыскиваетъ фамилію выбывшаго. Найдя страницу и свѣривъ пропускной листъ и другіе документы, клеркъ въ особой графѣ отмѣчаетъ что такой-то или такая-то подъ соотвѣтственными нумерами "выбыли посл ѣ срока"; а въ случаѣ смерти клеркъ красными чернилами пишетъ лишь одно слово: "умеръ" или "умерла". Кромѣ этой главной книги, канцелярія тюрьмы имѣетъ особые журналы, въ которыхъ аккуратно ведется точно въ пансіонѣ лѣтопись нравственности и бюллетень поведенія каждаго узника. Балловъ въ тюрьмѣ не ставятъ, но есть своего рода отмѣтки въ видѣ знаковъ, извѣстное сочетаніе буквъ латинскаго алфавита. Въ календарь наказаній вносятся всѣ проступки каторжника противъ тюремныхъ установленій, а также его поведеніе въ теченіе каждаго мѣсяца. Матеріалъ для этой куріозной бухгалтеріи, дебета и кредита сингъ-сингскихъ "гостей", доставляютъ ежедневные рапорты тюремныхъ приставовъ и старшихъ сторожей въ различныхъ этажахъ и корридорахъ. Затѣмъ есть еще "Санитарный дневникъ", куда вносятся разныя болѣзни и недуги каторжникоѣъ-паціентовъ, пользующихся рачительнымъ уходомъ въ образцовой тюремной больницѣ.

III. На могилѣ Индійца.

Былъ чудный лѣтній вечеръ. Дневная жара спала, и на большой дорогѣ царствовала тишина. Гудзонъ тихо протекалъ у подножiя горы въ яркой и сочной зелени береговъ. Эти берега и гору обливало багровыми лучами заходящее солнце, и вся мѣстность казалась покрытою прозрачнымъ розоватымъ флеромъ. Роскошная растительность сіяла изумрудно золотистымъ отливомъ. Легкій, прохладный вѣтерокъ, поднявшись съ широкой рѣки, освѣжалъ всю окрестность, нѣжно колыша зеленое море растительности вдоль холмистыхъ кручей. Миріады блестящихъ мошекъ и цѣлыя тучки назойливыхъ москитовъ рѣзвились и напѣвали свои однозвучныя пѣсни въ тихомъ поднебесномъ пространствѣ. Гудзонъ величаво тянулся атласною темносинею лентой, теряясь въ туманной дали... Все въ природѣ казалось утопало въ какой-то истомѣ, пташки и тѣ замолкли, и надъ зеркальною поверхностью рѣки изрѣдка неслись въ погонѣ за вечернею добычей лишь крикливыя чайки.

Обогнувъ по извилистой тропинкѣ гору и оставивъ за собою мрачную возвышенность на которой расположена тюрьма Сингъ-Сингъ, путникъ долженъ непремѣнно выйти на большую дорогу ведущую на югъ къ Нью-Йорку. Дорога плотно прилегаетъ къ рѣкѣ, ширина которой здѣсь достигаетъ четырехъ миль. На пути къ американскому Вавилону, къ "царственному граду", немного въ сторонѣ отъ большой дороги навалена большая груда крупно разбитыхъ камней, которую огибаетъ низенькая, сѣрая, деревянная рѣшетка съ удобными дерновыми скамьями для прохожихъ. Преданіе говоритъ что подъ этою грудой мшистыхъ камней сквозь которые мѣстами пробивается мелкая мохнатая зелень, похороненъ славный вождъ и краснокожій воинъ племени Ирокезовъ по имени Аколатохъ (могучій человѣкъ), первымъ падшій въ битвѣ съ Англичанами въ 1609 году. Въ томъ же году знаменитый англійскій мореплаватель Генри Гудзонъ предпринялъ путешествіе съ цѣлью открыть истокъ рѣки получившей его имя. Оригинальная, безъ малаго трехсотлѣтняя могила краснокожаго вождя служитъ теперь мѣстомъ отдыха для тѣхъ кто pedibus предпринимаетъ прогулку изъ Нью-Йорка съ цѣлью осмотрѣть живописную мѣстность и знаменитое зданіе "Крѣпкаго мѣста". Въ концѣ прошлаго столѣтія и въ началѣ нынѣшняго всѣ обозы ходившіе по торговому тракту въ Нью-Йоркъ стягивались на ночь къ могилѣ Индійца для привада. Послѣ отдыха обозныхъ людей, какъ-то: фермеровъ, кустарей, эмигрантовъ-рабочихъ, пастуховъ или вѣрнѣе погонщиковъ (cattleboys) и обозныхъ лошадей, на зарѣ весь караванъ отправлялся въ Нью-Йоркъ. Такъ было до 1818 года. Позже, когда мѣстность около могилы Индійца заселилась и не вдалекѣ пролегла большая шоссейная дорога, обозы, минуя излюбленную стоянку, разбивали бивуакъ на ночь у подножія небольшой горы Сингъ-Сингъ-Гилла, надъ которою теперь тянется главная арка большаго водопровода. Чудныя вѣковыя ольхи, которыя нѣкогда покрывали своею тѣнью могилу Аколатоха, давно уже срублены сеттлерами этого райскаго уголка въ первые годы вашего практическаго вѣка. Срубленныя деревья пошли на дрова или на матеріалъ для какого-нибудь блокгауза. Изъ нѣсколькихъ десятковъ сеттлеры пощадили одну молодую ольху, которая потомъ лѣтъ десять еще украшала могилу Индійца. Буря сломила и это дерево. Въ пятидесятыхъ годахъ, шоссейные рабочіе и каменщики вздумали огородить могилу деревянною рѣшеткой, снабдили ее дерновыми скамьями и покрыли ихъ тонкими, гладко-выстроганными досками, безо всякой окраски. Теперь доски эти окрашиваются въ самые яркіе цвѣта, что конечно не гармонируетъ съ мрачнымъ фономъ могильной груды.

По воскресеньямъ, когда благочестивые фермеры, ихъ работники, а также и мѣстные дачные жители стряхиваютъ съ себя будничную суету, могила Индійца посѣщалась массой людей, которые любовались оттуда прелестною панорамой вдоль обоихъ береговъ Гудзона. Многіе изъ этихъ туристовъ, фланируя по берегу, шли потомъ освѣжаться и подкрѣпляться въ таверну Джо Сниффа, мѣстнаго ресторатора и буфетчика (barkeeper). Таверна Сниффа носитъ громкое названіе "отеля", а вычурная вывѣска, украшенная женскою фигурой подъ пальмовымъ деревомъ съ одной стороны, билліардомъ, кіями и шарами съ другой, снабжена оригинальною надписью Счастье и отдохновеніе прохожаго. Для характеристики самого хозяина таверны, Джо Сниффа, можяо прибавить что онъ когда-то отсидѣлъ пять лѣтъ въ другомъ, не собственномъ, а Сингъ-Сингскомъ отелѣ, и по выходѣ оттуда, не долго думая, взялъ да и открылъ это заведеніе куда нерѣдко хаживали нижніе административные чины "Крѣпкаго мѣста". Такимъ образомъ бывшій каторжникъ Сниффъ сдѣлался самымъ популярнымъ трактирщикомъ между Нью-Йоркомъ и Сингъ-Гилломъ. Таверна Сниффа имѣла то удобство что содержатель ея устроилъ въ своемъ "отелѣ" пять-шесть коморокъ, которыя отдавались въ наемъ для ночлежниковъ. Здѣсь нерѣдко ночевали по пути въ Нью-Йоркъ только-что выпущенные на свободу "гости" Сингъ-Сингскаго "отеля". Смѣтливый и опытный Сниффъ всегда узнавалъ ихъ среди своей трактирной толпы, во узнавая кого-либо изъ "гостей" Сингъ-Синга особымъ нюхомъ или инстинктивно, Сниффъ никогда не подавалъ виду что открылъ естественное инкогнито того или другаго не въ мѣру молчаливаго ночлежника. Подобныхъ гостей Сниффъ никогда не обсчитывалъ, а напротивъ былъ съ ними очень любезенъ и внимателенъ. Молва о добродушіи и деликатности Сниффа, разумѣется, проникла сквозь массивныя стѣны тюрьмы, такъ что большинство бывшихъ обывателей "Крѣпкаго мѣста" считали какъ бы долгомъ погостить сперва у "молодчины Джо", а потомъ уже направляли свои столы къ Нью-Йорку чтобъ въ шумномъ водоворотѣ американскаго Вавилона начать другую честную жизнь или снова погрузиться въ темную дѣятельность преступника-рецидивиста. "Молодчина Джо" терпѣть не могъ рецидивистовъ, и какъ-только являлся таковой подъ кровлей "Счастья и отдохновенія прохожаго", деликатный и добродушный хозяинъ сухо заявлялъ что всѣ "аппартаменты отеля" заняты. Въ душѣ добрый малый не мало гордился тѣмъ что не сдѣлался рецидивистомъ и что Небо охранило его отъ дальнѣйшихъ преступленій, несмотря на то что Джо Сниффъ когда-то подавалъ большія надежды въ этомъ направленіи. Въ тотъ день когда изъ Сингъ-Синга былъ выпущенъ послѣ двадцатилѣтняго заточенія Чарлзъ Мортонъ, въ тавернѣ Сниффа, какъ говорится, не было ни одной кошки, а случилось это потому что все населеніе Сингъ-Гилла и его окрестные дачники находились въ открытомъ полѣ Іонкерсъ-плезъ, гдѣ въ этотъ день и вечеръ собрались "лагеремъ методистискіе паломники", которые ежегодно лѣтомъ сходились на раввинѣ Уонкерсъ-плезъ со всѣхъ концовъ Нью-Йоркскаго штата обсуждать дѣла и молиться громадною толпой, иногда толпой до двадцати и болѣе тысячъ паломниковъ обоего пола, кромѣ дѣтей. Лагерь богомольцевъ былъ расположенъ на разстояніи пяти миль отъ таверны Сниффа, изъ низенькихъ оконъ которой можно было видѣть могилу Индійца. Не болѣе ста саженъ отдѣляли могилу отъ трактира "молодчины Джо". Митингъ методистовъ былъ назначенъ съ 4 часовъ дня до полуночи, а въ полночь начиналось ночное бдѣніе.

Въ іюлѣ сумерки начинаются довольно поздно, а потому, несмотря на то что на башенныхъ часахъ тюрьмы глухо прозвучали восемь ударовъ, мракъ еще не овладѣлъ мѣстностью хотя солнце уже садилось.

На одной изъ торфяныхъ скамеекъ могилы славнаго индійскаго вождя примостился человѣкъ геркулесовскаго тѣлосложенія, лѣтъ сорока. Онъ сидѣлъ неподвижно, слегка понуривъ обнаженную голову. Мощныя и почти черныя руки покоились на колѣняхъ. Казалось, незнакомецъ былъ погруженъ въ сонъ или въ глубокое раздумье. Рядомъ съ нимъ на травѣ лежала широкополая поярковая шляпа темнокоричневаго, сильно полинявшаго цвѣта, а рядомъ со шляпой на полулистѣ газетной бумаги лежали: большой ломоть полубѣлаго хлѣба, кусокъ солонины, три большія уродливо-продолговатыя картофелины въ мундирѣ и половина сладкаго пирога. Неподвижная фигура незнакомца вполнѣ гармонировала съ необыкновенною тишиной и мрачнымъ пейзажемъ "могилы Индійца". Вечерняя прохлада, пѣніе москитовъ и чуть слышный шелестъ листьевъ должно-быть убаюкали или убаюкивали усталаго пѣшехода. Но вотъ, среди затишья и первыхъ и едва замѣтныхъ тѣней вечерняго сумрака, раздался съ рѣки протяжный свистокъ трехдечнаго парохода или canal-steamer'а, который своими громадными бѣлыми колесами разсѣкалъ тихія воды красавца-Гудзона, оставляя позади широкую кипящую бѣлую борозду. Пѣна, достигнувъ нижней линіи немного покатаго противоположнаго берега, омывала зеленую бархатную почву. Пароходъ этотъ былъ такъ-называемый excursion-steamer, возившій только по воскреснымъ днямъ на "морскую прогулку" по Гудзону нѣсколько тысячъ жителей Нью-Йорка, желающихъ подышать свѣжимъ воздухомъ и полюбоваться прелестною панорамой рѣки вплоть дотсамаго Альбани. Хорошее расположеніе духа нью-йоркскихъ туристовъ нарушалось лишь когда пароходъ быстро и на всѣхъ парахъ пролеталъ мимо мрачныхъ, сѣрыхъ стѣнъ тюрьмы Сингъ-Синга. Капитаны подобныхъ пароходовъ нарочно мчатся быстрѣе, хорошо зная что Нью-Йоркцы обоего пола не любятъ этой мѣстности, тѣмъ болѣе что зданіе тюрьмы съ его прочими "видами" давно уже знакомы всѣмъ такимъ туристамъ изъ "царственнаго града". Пароходъ, носившій поэтическое названіе Д ѣ вы розъ, спѣшилъ къ пристани, которая утопала въ зелени на противоположномъ берегу Гудзона въ одной милѣ отъ "тюремной горы" или Маунтъ-Плизента. Громкій свистокъ нарушилъ не только тишину вокругъ могилы Индійца, но и покой сидѣвшаго на могильной скамьѣ. Незнакомецъ поднялъ голову, глаза его вперились въ быстро мчавшійся пароходъ, на палубѣ котораго виднѣлась пестрая многочисленная толпа. Еще нѣсколько минутъ созерцанія, и Дѣва розъ скрылась со своими огромными двумя трубами и пестрыми флагами въ зелени украшавшей возвышенный холмистый край берега...

Оригинальна была наружность этого человѣка: гладко-выбритое, худощавое, съ рѣзкими правильными чертами, спокойное лицо было сѣровато-коричневаго цвѣта, со впалыми большими черными глазами, которые подъ густыми сросшимися бровями горѣли лихорадочнымъ огнемъ. Тонкія и сжатыя губы, прямой большой носъ съ небольшимъ горбикомъ и красивый, хотя островатый подбородокъ придавали этому лицу особенное какъ бы застывшее выраженіе. Ни одна черта, ни одна морщинка не двигалась на лицѣ этого апатичнаго съ виду человѣка. Когда на рѣкѣ замеръ шумъ умчавшагося парохода, незнакомецъ, заложивъ руки въ карманы брюкъ, устремилъ свой взоръ на волны и опять остался неподвижнымъ. Ничто, повидимому, не интересовало этого страннаго субъекта. Лицо его, точно вылитое изъ металла или изваянное изъ темноцвѣтнаго мрамора, отнюдь не гармонировало съ его мощною богатырскою фигурой, облаченною въ весьма пестрый нарядъ. На прохожемъ былъ узкій жакетъ изъ пестраго волокнистаго драпа съ короткими не по росту рукавами и старомоднаго покроя, къ которому нынѣшніе портные не прибѣгаютъ. Полинявшій драпъ, съ котораго сошелъ почти весь волокнистый ворсъ, былъ мѣстами съѣденъ молью, судя по рядамъ узорчатыхъ крошечныхъ дырочекъ на рукахъ, плечахъ и груди. Большія свѣтлыя роговыя пуговицы украшали борта. Такихъ уродливыхъ пуговицъ нынче тоже не пришиваютъ ни къ какому мужскому платью. Крупныя ноги незнакомца были обуты въ огромные башмаки съ толстыми подошвами, зашнурованные черными кожаными шнурками. Двѣ подковы были придѣланы къ широкимъ и низкимъ каблукамъ. Подобные башмаки были въ большой модѣ лѣтъ двадцать пять тому назадъ и назывались ирландскими. Сельское населеніе Ирландіи и по сіе время носитъ ихъ. Узкія и тоже не въ мѣру коротенькія сѣрыя съ синими крапинками панталоны дополняли туалетъ. Весь этотъ потертый и необычно старомодный костюмъ обличалъ шитье отнюдь не по заказу владѣльца. Безукоризненна была лишь сорочка; снѣжной бѣлизны ненакрахмаленный широкій отложной воротникъ виднѣлся изъ-за бархатной потертой жилетки безъ признака какого-нибудь галстуха или повязки. Изъ боковаго лѣваго наружнаго кармана въ жакетѣ торчалъ кончикъ бѣлаго носоваго платка съ сине-красною широкою каймой.

На рѣкѣ послышались голоса и пѣніе, то были дачники совершавшіе обычную вечернюю прогулку въ лодкахъ по Гудзону. Голоса и пѣніе, повидимому, дошли до слуха незнакомца, который выпрямился во весь ростъ, и вынувъ правую руку изъ кармана, вытащилъ оттуда свернутый веревочкой прессованный табакъ, отвернулъ твердый конецъ свертка, быстро откусилъ кусочекъ и вложилъ его за лѣвую щеку. Стиснувъ раза два зубами жвачку, онъ скоро впалъ въ свое прежнее раздумье, тяжело прислонясь широкою спиной на рѣшетку "могилы Индійца".

О чемъ думалъ этотъ человѣкъ? Онъ думалъ о многомъ, несмотря на совершенно пассивную наружность. Человѣкъ этотъ внутренно переживалъ странныя минуты, ощущая то чего до этой поры никогда еще не ощущалъ. Читатель конечно узналъ въ немъ бывшаго "гостя" No 36 Сингъ-Сингской гостиницы, Чарлза Мортона, который въ этотъ день только-что вышелъ на волю изъ "Дома вѣчнаго молчанія".

Простившись съ добрымъ инспекторомъ тюрьмы, Мортонъ отправился съ приставомъ Логаномъ въ то помѣщеніе гдѣ обмундировывались вновь поступающіе преступники-обыватели "Крѣпкаго мѣста". Тутъ же въ смежной небольшой чистенькой комнатѣ одѣвались въ "свою одежду" всѣ на волю выходящіе эксъ-"гости" Сингъ-Сингскаго "отеля".

Комната эта была извѣстна въ средѣ отпущенниковъ подъ характернымъ названіемъ Выходъ на волю. Здѣсь-то Мортонъ получилъ обратно свое собственное платье, то самое которое украшало его грѣшное тѣло въ первый ужасный моментъ его прибытія въ тюрьму. Въ этомъ старомодномъ костюмѣ Мортонъ двадцать лѣтъ тому назадъ выслушалъ суровый приговоръ главнаго судьи верховнаго суда въ Нью-Йоркѣ.

Придя въ сопровожденіи Логана въ гардеробную тюрьмы, Мортонъ предварительно сдалъ клерку свой тюремный костюмъ каторжника перваго разряда, такъ какъ преступники приговоренные къ 20--25 лѣтнему заточенію считаются наравнѣ съ приговоренными къ пожизненной каторгѣ. Снявъ полосатую тюремную ливрею, Мортонъ взялъ холодную ванну, а затѣмъ, получивъ чистое новое бѣлье, облачился въ собственное платье, которое согласно правиламъ хранится въ особомъ гардеробномъ отдѣленіи подъ тѣмъ или другимъ нумеромъ и ярлыкомъ съ именемъ и фамиліей поступившаго обывателя "Крѣпкаго мѣста". Омовенію подвергаются также и прибывающіе "гости" сингъ-сингскаго отеля. Каторжники прозвали это купанье "крестинами злой вѣдьмы Каторги". Лѣтомъ купанье происходитъ въ большихъ чанахъ наполненныхъ холодною водой, а зимой -- теплою. Одѣвшись на скорую руку (въ присутствіи Логана, клерка гардеробнаго отдѣленія и истопника, который наливалъ воду въ чанъ) и расписавшись въ томъ что получилъ сполна свою вольную одежду, Мортонъ отправился съ Логаномъ въ главную пріемную комнату тюрьмы, гдѣ его ожидалъ съ отпускнымъ листомъ другой клеркъ. Взявъ свои пожитки, Мортонъ захватилъ съ собою заранѣе приготовленный свертокъ съ ужиномъ который согласно обычаю вручается каждому отпускаемому на волю "гостю" тюрьмы. Кто не пожелаетъ воспользоваться этою послѣднею любезностью и хлѣбосольствомъ тюремнаго начальства, тотъ понятно не обязанъ брать съ собою завтрака, обѣда или ужина (смотря по тому въ какое время "гость" покидаетъ тюрьму). Но бывшіе каторжники почти всѣ безъ исключенія любятъ брать эти свертки, такъ какъ есть повѣрье что отказавшійся отъ тюремнаго хлѣба-соли неминуемо и вскорѣ вкусить ее. При выпускѣ, каждому изъ отпущенныхъ на волю дается новое бѣлье изъ бѣленаго, достаточно тонкаго полотна, но сорочки выдаются не крахмаленныя.

Получивъ изъ рукъ главнаго клерка драгоцѣнный отпускной листъ (ticket of leave), Мортонъ со своимъ проводникомъ прошелъ большимъ дворомъ къ тому массивному зданію гдѣ помѣщался главный выходъ изъ тюрьмы; надъ этимъ зданіемъ красуется небольшая "сторожевая башня" съ часами. Войдя въ просторныя сѣни тюрьмы, Мортонъ молча предъявилъ по указанію проводника свой отпускной листъ сержанту, который, задравъ на голову кепи, сидѣлъ въ громадномъ кожаномъ креслѣ, положивъ для удобства ноги на большой письменный столъ. Сержантъ курилъ огромную сигару изъ дешеваго гаванскаго табаку, извѣстнаго въ Штатахъ подъ названіемъ "plantation tobacco". Мрачный съ виду, старый рубака, съ длинными сѣдыми усами à la генералъ Кустеръ {Лихой и храбрый генералъ-кавалеристъ этотъ былъ убитъ недавно въ стычкѣ съ Индійцами.}, взявъ небольшой листъ изъ рукъ Мортона, лробѣжалъ внимательно содержаніе этого документа, пристально посмотрѣлъ на Мортона и спросилъ его густымъ басомъ:

-- Ваше имя и фамилія, сэръ?

-- Чарлзъ Локвудъ Мортонъ.

-- Откуда?

-- Изъ Чикаго.

-- Лѣта?

-- Сорокъ второй годъ.

-- All right!

Сержантъ всталъ, подошелъ къ другому столу въ видѣ небольшаго пюпитра, открылъ громадную книгу въ кожаномъ коричневомъ переплетѣ съ мѣдною отдѣлкой по угламъ, перелистовалъ нѣсколько страницъ, хлопнулъ ладонью по книгѣ и сказалъ:

-- Распишитесь подъ этою графой, вотъ и перо.

Сержантъ передалъ Мортону толстую черную ручку со стальнымъ широкимъ перомъ. Мортонъ взялъ перо, взглянулъ за объемистую разграфленную книгу и спросилъ:

-- Что слѣдуетъ писать, сержанть?

-- Слушайте, я вамъ продиктую; пишите здѣсь... да, вотъ тутъ: Я нижеподписавшійся, Чарлзъ Локвудъ, гражданинъ Штатовъ, по профессіи механикъ, родомъ изъ Чикаго, сорока двухъ лѣтъ, далъ сію расписку въ томъ что я, будучи водворенъ согласно, правильному приговору суда и по правиламъ всѣхъ параграфовъ уголовно-тюремнаго закона Республики на жительство въ тюрьмѣ Штата Нью-Йоркъ, на срокъ до двадцати лѣтъ, по истеченіи этого срока, сего 16 Іюля 1882 года, въ шесть часовъ пополудни, вручивъ законный отпускной документъ кому слѣдуетъ, получилъ себя въ полной физической цѣлости, въ исправности моихъ умственныхъ способностей и въ полномъ сознаніи, что я дѣйствительно представляю собою то лицо которое получило полную гражданскую свободу и легальный выпускъ изъ вышеозначенной тюрьмы... Написали? спросилъ сержантъ, пуская большой клубъ дыма въ потолокъ.

-- Написалъ, отвѣтилъ дрожащимъ голосомъ Мортонъ, повидимому нѣсколько изумившійся.

-- All right! Покажите-ка, что вы нацарапали?

Сержантъ подошелъ къ пюпитру и внимательно скользилъ взоромъ по тѣмъ строкамъ гдѣ красовался крупный, неуклюжій и неровный почеркъ Мортона.

-- Ну ужь и каракули, сэръ, видно что вы немного отвыкли владѣть перомъ. Вы чѣмъ занимались у насъ?

-- Я работалъ въ кузницѣ и въ слесарной.

-- By Jove! теперь мнѣ понятно что вы не въ состояніи писать какъ писарь у нотаріуса, тѣмъ не менѣе все въ порядкѣ и я вполнѣ могу разобрать что вы нарисовали; ну, а этого болѣе чѣмъ достаточно для нашей канцеляріи. Теперь, сэръ, потрудитесь скрѣпить эту расписку вашею полною подписью.

Мортонъ дрожащею рукой подписалъ свои два имени и фамилію.

-- All right! Прекрасно, ну, всѣ формальности исполнены; теперь вы вполнѣ свободны и можете идти на всѣ четыре стороны.

-- Благодарю, сержантъ.

-- Не за что, сэръ! сухо отрѣзалъ служака, бросивъ изъ-подлобья и изъ-за густыхъ щетинистыхъ бровей бѣглый взглядъ на величавую фигуру Мортона. "Этакій молодчина!" подумалъ сержантъ: "Только подобные колоссы... великаны, могутъ выдерживать каторгу въ теченіе двадцати лѣтъ."

Мортонъ надѣлъ на голову широкополую шляпу, получилъ самого себя, отошелъ отъ стола и обратился къ своему приставу со словами:

-- Прощайте, мистеръ Логанъ!

-- Не торопитесь, сэръ, обратился сержантъ къ Мортону, который обернувшись посмотрѣлъ съ удивленіемъ на стараго воина и, такъ-сказать, коменданта небольшаго караульнаго отряда тюремныхъ часовыхъ (prison-guards),-- куда вамъ спѣшить? продолжалъ сержантъ,-- дѣло идетъ къ вечеру, вы быть-можетъ затрудняетесь въ ночлегѣ; если такъ, то вы можете переночевать въ бѣлой комнатѣ, при караулѣ, а завтра утромъ и двинетесь въ путь со свѣжими силами.

Мортонъ вопросительно посмотрѣлъ на Лотана, который добродушно улыбаясь сказалъ:

-- Нѣтъ, ужъ не приглашайте мистера Мортона, сержантъ, хотя это съ вашей стороны весьма любезно; я увѣренъ что Мортонъ не изъ тѣхъ кто рѣшился бы провести еще одну ночь въ нашемъ отелѣ. Такъ, мистеръ Мортонъ?

-- Да. Позвольте васъ поблагодаритъ за вниманіе, сержантъ, я ужь лучше пойду.

-- Ну, какъ хотите, я свое дѣло сдѣлалъ, такъ какъ у насъ обычай такой пріютить тѣхъ изъ васъ которые выходя отсюда поздно, не желаютъ пользоваться ночлегомъ въ тавернѣ плуга Джо. Вы его знаете, сэръ?

-- Нѣтъ.

-- Ну, вотъ когда выйдете на свободу, тогда узнаете; у молодчины Джо часто гостятъ наши гости. Прощайте, сэръ, желаю вамъ всего хорошаго, а главное, мой другъ (сержантъ положилъ фамильярно руку на плечо Мортона), постарайтесь никогда больше не расписываться у меня въ книгѣ!

-- По-остараюсь... прошепталъ заикаясь немного озадаченный Мортонъ.

-- Вѣрю... вѣрю, сэръ, хотя это не всегда удается, сурово замѣтилъ сержантъ, кивнувъ головой.

Мортонъ обратился снова къ Логану, взявъ его за руку:

-- Приставъ, мы навѣрно больше съ вами не увидимся, а потому, не откажите исполнить мою послѣднюю просьбу.

-- Съ удовольствіемъ; что вы желаете?

-- Передайте инспектору Эльстону мой послѣдній привѣтъ и скажите ему что я вѣкъ буду помнить его. Скажите ему что Чарлзъ Локвудъ Мортонъ... No 36, цѣня его человѣколюбіе, постарается (Мортонъ взглянулъ на сержанта, который крутилъ правый усъ) не возвращаться въ эту тюрьму, хотя полковникъ Эльстонъ, провожая насъ грѣшныхъ, не сомнѣвается въ этомъ.

-- Не взыщите, сэръ, мнѣ семьдесятъ лѣтъ, изъ которыхъ я тридцать провелъ среди каторжниковъ, замѣтилъ сержантъ.-- Видалъ я виды и меня ничѣмъ не удивишь... Такъ-то.

Сказавъ это, сержантъ повернулся спиной къ Мортону и ушелъ въ другую комнату небольшимъ корридоромъ. Мортонъ задумчиво посмотрѣлъ вслѣдъ суровому старику и застылъ на мѣстѣ. Логанъ что-то проворчалъ, и видя смущеніе Мортона, проговорилъ мягко и не спѣша:

-- Полковникъ Эльстонъ поручилъ мнѣ проводить васъ до большой дороги. Пойдемте!

Мортонъ, очнувшись, отвѣтилъ хриплымъ голосомъ:

-- Не трудитесь, да и къ чему? Я самъ дойду; поблагодарите еще разъ полковника и скажите ему что Мортонъ No 36 вѣкъ не забудетъ его. Прощайте, мистеръ Логанъ... Куда теперь идти? Гдѣ выходъ?

-- Вотъ налѣво, въ эту желѣзную дверь... Послушайте, Уилкинсъ, выпустите этого джентльмена, обратился приставъ къ сторожу:

-- Пожалуйте, сэръ! отозвался сторожъ.

Мортонъ направился къ дверямъ налѣво.

-- Не потеряйте ящичекъ съ сахаромъ, {Сахаромъ каторжники называютъ деньги.} отозвался Логанъ.

Мортонъ обернулся и кивнулъ со слабою улыбкой Логану; сторожъ отперъ двери и пропустилъ Мортона. Когда скрылась рослая фигура бывшаго гостя No 36, Логанъ, надвинувъ на затылокъ фуражку, сказалъ вернувшемуся суровому старому сержаату

-- Какъ хотите, сержантъ, а этотъ Мортонъ славный малый!

-- Что за славный если пришлось прятать его здѣсь среди другихъ мошенниковъ, грабителей и головорѣзовъ круглыхъ двадцать лѣтъ? отвѣтилъ съ грубоватою интонаціей усатый служака, запирая на ключъ большой дубовый ящикъ, куда онъ раньше вложилъ отпускной листъ на имя Ч. Л. Мортона.

-- Эхъ, да вы все свое!.. Вамъ надо знать ближе этакихъ людей и преступниковъ, а то вы будете все судить по своему до самой старости, сострилъ Логанъ.

-- Полно вамъ, Логанъ, каждый судитъ по своему, а я какъ умѣю и какъ привыкъ. Видалъ я и почище этого великана, ну и что жъ? Понятно что выходя эти молодцы корчили благочестивыя рожи которымъ могъ бы позавидовать любой іезуитскій патеръ или квакеръ. Ну, а чуть только ударитъ имъ въ носъ нетюремный воздухъ, эти же заслуженные пансіонеры снова принимаются за прежнее ремесло въ ущербъ чужихъ кармановъ. Не каторга ихъ исправляетъ, а могила!..

-- Ну, ужь тамъ говорите что хотите, а я увѣренъ что отпущенный No 36 не изъ числа закоснѣлыхъ преступниковъ и далеко не изъ тѣхъ потерянныхъ людей которые дѣлаются рецидивистами. Ужь позвольте и мнѣ знать насчетъ того что меня касается. Подумайте, вѣдь я вотъ уже десять лѣтъ денно и нощно вожусь съ вашими каторжными жильцами, и повѣрьте что я могу отличить званаго отъ избраннаго. Мортонъ, по моему, одинъ изъ такихъ исправившимся и избранныхъ. Бѣдняга достаточно пострадалъ за свое прегрѣшеніе. Будемъ относиться къ нему по-человѣчески...

-- Будемъ-то будемъ! А вы скажите-ка лучше за какую вину такъ долго гостилъ у насъ этотъ вашъ любимецъ?

-- За убійство какого-то Италіянца.

-- Вотъ какъ! Гм! гм! Должно-быть въ самомъ дѣлѣ хорошій малый? протянулъ старый сержантъ, ехидно улыбаясь, и вдругъ крутя сѣдой усъ неожиданно добавилъ:-- а вѣдь на убійцу-то онъ совсѣмъ ужь не похожъ.

-- То-то и есть. До свиданія. Отъ насъ больше кліентовъ не ожидайте сегодня, сержантъ! отозвался Логанъ.

-- Такъ, такъ! А изъ бабьяго отдѣленія?

-- Ну, этого ужь не знаю, женщины до меня не относятся.

-- Оно и лучше! Полагаю что вамъ и съ мущинами хлопотъ не мало?

-- Нельзя сказать, они у васъ крѣпко сидятъ.

-- Хе, хе, хе!.. Крѣпко? Такъ, такъ, ну и прекрасно коли кр ѣ пко, на то здѣсь и "Крѣпкое мѣсто"... Хе, хе, хе! шутилъ съ серіознымъ лицомъ сержантъ, разваливаясь въ большое удобное кожаное кресло и кладя ноги на столъ.

-- До свиданія! воскликнулъ на ходу Логанъ.

-- Добраго пути, приставъ! пожелалъ сержантъ уходящему Логану.

Минутъ пять спустя сержантъ слегка захрапѣлъ. Соддаты-сторожа разбрелись куда-то, а дежурный привратникъ у желѣзныхъ дверей, вынувъ трубку, сталъ баловаться ароматнымъ мериландскимъ табачкомъ cat-short. Часы на башнѣ пробили семь.

Когда за Мортономъ затворилась послѣдняя тюремная дверь, онъ вышелъ на небольшую песчаную площадку, которая вела отъ тюрьмы до буковой аллеи соединяющей Маунтъ-Плезантъ съ большою дорогой. Вправо отъ аллеи виднѣлась вдали темная платформа, на которую ссаживались съ поѣздовъ арестанты. Вступивъ подъ тѣнь развѣсистыхъ буковъ, Мортонъ только-что успѣлъ съ наслажденіемъ вдохнуть всею грудью опьяняющій медовый воздухъ лѣтняго вечера, какъ вдругъ эта аллея со всѣми деревьями запрыгала у него въ глазахъ: громадные стволы закачались изъ стороны въ сторону, земля пошла ходуномъ, Мортонъ пошатнулся и едва успѣлъ прислониться къ старому буку въ нѣсколько обхватовъ. "Землетрясеніе!" мелькнуло у него въ головѣ, но онъ скоро оправился; никакого землетрясенія, конечно, не было: кружилась только голова съ непривычки къ вольному воздуху. Подъ ногами его бѣлѣлъ и искрился свѣтлосѣрый щебень шоссе, которое извивалось точно чудовищная змѣя на необъятномъ просторѣ холмистыхъ полей, рощъ и луговъ, а тамъ вдали на горизонтѣ съ глухимъ грохотомъ мчался желѣзнодорожный поѣздъ, сыпля крупныя искры изъ трубы локомотива. Прошла минута сладкаго оцѣпенѣнія. Очнувшись Мортонъ подумалъ: "Куда идти... въ какую сторону?" Онъ направилъ шаги къ концу аллеи, и дойдя до того мѣста гдѣ начиналась или вѣрнѣе пересѣкалась большая дорога, свернулъ по ней направо. Пройдя такимъ образомъ шаговъ двадцать, Мортонъ впервые и какъ-то инстинктивно почувствовалъ что тюрьма осталась позади его. Онъ ни разу не оглянулся на гору съ Сингъ-Сингскимъ отелемъ, но мысли все еще были заняты тюрьмой и въ отуманенной головѣ частенько мелькало имя добраго Эльстона. При этомъ Мортонъ думалъ: "удивительно: Гдѣ бы ни былъ человѣкъ, у него всегда останется что-нибудь свѣтлое и пріятное въ памяти". Шагая мѣрною спокойною поступью, Мортонъ былъ очень доволенъ тѣмъ что ему никто не попадался на встрѣчу. "Такъ лучше!" думалось ему: "теперь не время; успѣю наглядѣться на нихъ тамъ... въ Нью-Йоркѣ." Но вотъ позади его раздался гулъ колесъ и топотъ. Проѣхалъ какой-то субъектъ въ бэгги (нѣчто въ родѣ таратайки) съ запряженнымъ въ нее откормленнымъ пѣгимъ мериномъ. Обогнавъ Мортона, проѣзжій закричалъ придерживая лошадь:

-- Послушайте, гдѣ здѣсь таверна Сниффа?

-- Не знаю, какъ-то черезчуръ громко отвѣтилъ Мортонъ, не взглянувъ на вопрошающаго, и самъ вздрогнулъ отъ звуковъ своего голоса.

-- Вы развѣ не здѣшній?

-- Нѣтъ.

-- Гулъ! гулъ! закричалъ проѣзжій и помчался впередъ, понукая лѣнивую лошадку длиннымъ бичемъ.

-- Ничего! вполголоса проговорилъ Мортонъ, съ какою-то дѣтскою улыбкой;-- ничего, не такъ страшно!

Онъ продолжалъ свой путь и вскорѣ дошелъ до той лужайки на которой виднѣлась мрачная огороженная каменная груда или "могила Индійца". Мортонъ, поглядѣвъ на нее, протяжно свистнулъ... "Какъ однако все перемѣнилось!" подумалъ онъ. Ускоривъ шаги и минуя тропу, онъ перешелъ наискось лужайку и приблизился къ могилѣ. Бросивъ бѣглый взоръ на рѣку, Мортонъ положилъ свой свертокъ на траву и сѣлъ на скамью, потомъ снялъ тяжелую поярковую шляпу и положилъ ее рядомъ съ "ужиномъ". Вѣтерокъ съ рѣки, задѣвъ уголъ мятой газетной бумаги въ которой былъ завернутъ "ужинъ", скоро отогнулъ половину листа и пошелъ трепать ею по воздуху до тѣхъ поръ пока бумага совсѣмъ разостлалась по травѣ и мѣстами надорвалась. Мортону было повидимому не до ѣды; не обращая никакого вниманія на шалости вѣтра, онъ погрузился въ море неясныхъ грезъ пока его спокойствіе не было нарушено свисткомъ парохода, а затѣмъ пѣніемъ катавшихся по рѣкѣ. Выплюнувъ жвачку, Мортонъ сталъ всматриваться въ даль по тому направленію гдѣ не такъ еще давно скрылся пароходъ Дѣва розъ. "Неужто это Гудзонъ?" мелькнуло у него въ головѣ. "Та ли эта рѣка по которой и я когда-то катался по воскресеньямъ?" По лицу Мортона пробѣжала злая улыбка, которая однако мгновенно исчезла и только фосфорическіе темные глаза блеснули особеннымъ блескомъ. Нѣсколько мгновеній еще, эти искры погасли, и лицо приняло снова безстрастно усталый видъ. Какъ тутъ заселено! размышлялъ онъ дальше, срывая подъ собой какой-то крошечный пестренькій полевой цвѣточекъ. Берега застроены уютными котеджами, все дышетъ жизнью и людьми! Пощипывая губами стебелекъ, Мортонъ вдругъ увидалъ подъ ногами клочекъ газеты окончательно оторванный вѣтромъ отъ свертка. Онъ поднялъ лоскутокъ и машинально заглянулъ на печатныя строки. Сумерки давали уже знать о себѣ, во несмотря на то Мортонъ все-таки разобралъ отрывочную фразу:...ищутъ счастья, но кто имѣетъ право на счастіе? Каждый изъ насъ обязанъ быть полезнымъ обществу. Не достоинъ тотъ свободы, кто убиваетъ время безъ пользы для общества и на праздныя утѣхи, ибо каждый изъ насъ долженъ трудиться. На трудѣ зиждется благосостояніе всѣхъ вообще и каждой семьи въ отдѣльности. Должно искать себѣ семью и основать домашній очагъ, такъ какъ въ нихъ кроется невидимый кладъ истиннаго благополучія и... На этомъ мѣстѣ газетный клочекъ былъ порванъ. Мортонъ перевернулъ клочекъ на другую сторону и увидалъ какое-то объявленіе о готовомъ платьѣ. "Счастіе у домашняго очага!" произнесъ глухимъ голосомъ Мортонъ: "и я искалъ его когда-то, но судьба распорядилась иначе"...

Цѣлый рой мыслей и ощущеній, словно встревоженныя пчелы, зажужжалъ въ головѣ Мортона; внезапно хлынувъ изъ забытыхъ тайниковъ, они толпились, перебивая другъ другу путь и увлекая одну за другою... Не судьбы онъ боится, а людской толпы, той толпы которая отняла у него молодость, сожгла въ немъ все что было прежде такъ свято, чисто и дорого! Но сознаніе что онъ безъ ропота перенесъ всѣ муки, развѣ оно не должно примирить его съ новою жизнью и съ толпой? О воля, о свобода души и тѣла, вы, лучшія блага смертныхъ, осѣните его и будьте ему отнынѣ взамѣнъ всего что было дорого! Развѣ можно вернуть что онъ потерялъ двадцать лѣтъ тому назадъ?... Какъ странно созданъ человѣкъ и какъ зыбки его желанія! Давно ли онъ считалъ минуты своего освобожденія, а теперь, когда онъ воленъ идти куда хочетъ наравнѣ съ милліонами другихъ гражданъ, онъ сталъ въ тупикъ, точно ребенокъ котораго учатъ ходить. Вотъ предъ нимъ вся даль, весь свѣтъ впереди, а онъ все еще пятится и какъ будто не можетъ отдѣлаться отъ тѣхъ мыслей что въ теченіе могильнаго заключенія накоплялись въ душѣ точно миріады мелкихъ морскихъ молюсковъ на днѣ обширнаго океана... И чего бояться! Люди забыли его и конечно ужь не ждутъ его невѣроятнаго возвращенія. Да, рѣшено, идти надо, но... не сейчасъ... потомъ... послѣ, когда взойдетъ луна, когда заиграютъ яркія звѣзды и ночь своимъ темнымъ покровомъ успокоитъ людей; зарю же онъ встрѣтитъ восхищеннымъ взоромъ уже не одинъ, а съ другими людьми, братьями о Христѣ.

Суровое лицо Мортона просіяло; онъ полною грудью вдыхалъ ароматичную вечернюю прохладу. Погасающіе лучи заката, слившись въ одно багровое дымчатое пятно, обливали своимъ ровнымъ свѣтомъ фигуру Мортона... Онъ и мрачная могила Индійца какъ бы погрузились въ какую-то огненную лаву неописуемаго вечерняго колорита. Впивая взорами чудную картину природы, этотъ недавно отверженный всѣми и самимъ собою человѣкъ смирялся духомъ... Тяжелый рокъ его пощадилъ и въ стѣнахъ тюрьмы, Мортонъ чувствовалъ сердцемъ что Создатель этого дивнаго міра не позабылъ его, ничтожнаго... Рай, чудный, безконечный рай!... Умереть теперь было бы ужасно!.. Жить надо, жить сызнова, наравнѣ со всѣми. О, эти вс ѣ не знаютъ что такое рай на землѣ, гдѣ настоящее счастье человѣка! Вотъ онъ рай, вокругъ насъ, а счастье здѣсь -- въ сердцѣ каторжника который полжизни былъ лишенъ дара сознавать это!...

Взволнованный своимъ умиленіемъ, Мортонъ склонилъ голову на рѣшетку могилы. Слезы давили его грудъ и приступали могучею живительною волной къ изсохшему горлу. Еще два-три содраганія могучаго тѣла, и благодатная роса души оросила его исхудалыя щеки. Мортонъ не былъ въ силахъ удержать горячій потокъ слезъ которыя лились изъ наболѣвшей души точно хрустальныя капли бурнаго горнаго ручья сквозь твердые сталактиты пещеры въ Синей долинѣ Калифорніи. Вокругъ Мортона, въ перелѣскахъ, щебетали запоздалыя пташки и громче всѣхъ навсевозможные лады заливался пересмѣшникъ {Mimus polyglottes, американскій дроздъ.}, этотъ неугомонный комикъ американскихъ паросниковъ... Встревоженныя вечернею сыростью и прохладой, мошки и москиты какъ-то жалобнѣе тянули свою хоровую заунывную пѣсню. Казалось, они убаюкивали Мортона, и глаза его слипались въ истомѣ; свобода его сморила. Солнце давно уже сѣло, и окрестность начинала утопать во мракѣ, который иногда озарялся фосфорическимъ мерцаніемъ сгущенной атмосферы. Мортонъ какъ бы застылъ на мѣстѣ и, несмотря на всѣ усилія, не могъ преодолѣть дремоты. А въ тѣ мгновенія когда, какъ ему казалось, онъ преодолѣвалъ ее, докучливое пѣніе москитовъ почему-то смолкало, и вмѣсто его тихо звучала колыбельная пѣсенка тѣхъ дней когда надъ малюткой Чарли горячо молилась женщина даровавшая ему тяжелую жизнь...

IV. Листки изъ прошлой жизни Мортона.

Мортонъ родился въ Чикаго, "торговой столицѣ" Запада или "городѣ прасоловъ", которые прозвали его Porcopolis'омъ -- Нигдѣ на свѣтѣ не приготовляютъ такой вкусной свинины, ветчины, солонины и corned beef, какъ въ этомъ городѣ, расположенномъ на западномъ берегу озера Мичиганъ. Въ 1830 году въ Чикаго было всего двѣнадцать домовъ, одна улица, одна часовня, одна школа, одна гостиница и одна таверна. Отецъ Мортона былъ изъ первыхъ сеттлеровъ и такъ-сказать "строителей" Чикаго, который только въ 1833 году подучилъ право называться городомъ. Домикъ стараго Мортона стоялъ на берегу озера, гдѣ сеттлеръ содержалъ перевозъ. Родители маленькаго Чарли, довольно зажиточные люди, постарались дать своему сыну хорошее воспитаніе въ городской школѣ. По окончаніи курса молодаго Мортона отправили въ Нью-Йоркъ учиться ремеслу; Чарли чувствовалъ большую склонность къ механикѣ и потому былъ отданъ отцомъ въ ученье къ извѣстному мастеру Гардингу, у котораго пробылъ три года. Ему минуло двадцать лѣтъ когда онъ сдѣлался искуснымъ механикомъ и поступилъ на службу въ обширныя мастерскія компаніи Гудзонъ-Риверской желѣзной дороги. Красивый и атлетическаго тѣлосложенія, молодой человѣкъ былъ однимъ изъ первыхъ мастеровъ компаніи; его любили всѣ начиная съ главнаго инженера до чернорабочихъ которые таскали или возили въ тачкахъ уголь. Пробывъ съ полгода въ мастерскихъ, Мортонъ получилъ въ свое завѣдываніе громадный локомобиль приводившій въ движеніе всѣ сверлильные и токарные станки механической мастерской. Этою мастерской завѣдывалъ инженеръ Костерфильдъ, который очень любилъ Мортона и оказывалъ ему отеческое вниманіе. Посѣщая сначала по воскреснымъ днямъ домъ радушнаго инженера, Мортонъ вскорѣ сталъ близкимъ человѣкомъ въ семьѣ Костерфильдовъ и совершенно привыкъ къ тому чтобы всѣ члены ея называли его sans faèon "Чарли", а не мистеръ Чарлзъ Мортонъ или мистеръ Мортонъ. Даже единственная дочъ инженера, миссъ Нелли, то и дѣло звала его въ насмѣшку little Charlie (маленькій Чарли)! Это очень потѣшало родителей, которые не могли налюбоваться богатырскимъ ростомъ Мортона. Миссъ Нелли была красивая блондинка и настоящая нью-йоркская belle. Ей минуло всего семнадцать лѣтъ когда Мортонъ впервые сдѣлалъ свой call (визитъ) Костерфильдамъ по приглашенію мистера Нокса Костерфильда.

Рекомендуя своего фаворита, Костерфильдъ сказалъ женѣ и дочери:

-- Любите его какъ сына и брата: это рѣдкій молодой человѣкъ, хорошій работникъ, не пьяница, не лодырь и безупречно честенъ.

-- Очень рада съ вами познакомиться, мистеръ Мортонъ, съ нынѣшняго дня прошу васъ не забывать что семья Костерфильдовъ вамъ не чужая, отозвалась мистрисъ Костерфильдъ, протянувъ руку.

-- Ну, а ты, стрекоза, что скажешь? обратился добродушный инженеръ своему кумиру.

-- Что тутъ слова терять?! Понятно что я и мистеръ Мортонъ будемъ друзьями. Знаете что, папа, онъ мнѣ очень нравится, жаль только что Господь не пожалѣлъ матеріала... Вашу руку, новый товарищъ, если ваша душа такъ же велика какъ тѣло, мы съ вами скоро сойдемся

Костерфильдъ расхохотался, выслушавъ оригинальную тираду миссъ Нелли.

Мортонъ, покраснѣвъ до ушей, протянулъ свою мозолистую руку красавицѣ и пробормоталъ:

-- Я не нахожу словъ благодарить васъ, мистрисъ Костерфильдъ, и васъ, миссъ Костерфильдъ. Я тѣмъ болѣе цѣню теплоту вашихъ словъ что у меня здѣсь въ этомъ громадномъ городѣ нѣтъ никого родныхъ...

-- Старики моего молодаго друга живутъ въ Чикаго, пояснилъ мистеръ Костерфильдъ.

-- Ахъ какъ далеко! отозвалась на это хозяйка дома.

-- Отчего вы не перевезете вашихъ стариковъ въ Нью-Йоркъ? спросила миссъ Нелли, проворно работая иглой по канвѣ.

-- Они сами не желаютъ жить здѣсь; отецъ не хочетъ разстаться съ берегами озера Мичигана у которыхъ онъ посѣдѣлъ, а матушка терпѣть не можетъ безбожнаго Вавилона, какъ она называетъ Нью-Йоркъ.

-- А! это другое дѣло, вымолвила миссъ Нелли и углубилась снова въ свою работу.

-- Что вѣрно, то вѣрно! Нью-Йоркъ это хуже Вавилона... это Содомъ и Гоморра вашего вѣка, замѣтилъ мистеръ Костерфильдъ.-- Посмотрите, сегодня воскресенье, а что дѣлается на улицѣ!

-- Ахъ, папа, какой ты пуританинъ, да развѣ можно чтобы Нью-Йоркъ, эта столица Новаго Свѣта, походилъ на квакерскую деревушку или шекерскую молельню?!

-- Ну, тамъ какъ хочешь, мой другъ, а въ былые годы всего этого не было. А кто виноватъ? Эмиграція... вся эта переселенческая голь, которая переплываетъ Атлантику для того чтобы ловить у насъ Фортуну чуть не за косы.

-- Куда же дѣться всѣмъ этимъ европейскимъ бѣднякамъ, какъ не къ вамъ? горячилась миссъ Нелли.

-- Дома сидѣли бы лучше и приносили бы пользу родной странѣ, а то вѣдь до того дошли что цѣлыми княжествами эмигрируютъ. Вотъ недавно я читалъ что изъ какой-то нѣмецкой страны удрали ночью, тайкомъ, въ Америку всѣ жители оставивъ дома лишь покойниковъ на кладбищѣ, полицейскихъ стражниковъ, арестантовъ въ тюрьмѣ и самого герцога Адольфа или Рудольфа, хорошенько ужь не помню, по счету чуть ли не XXXVII герцога этого имени.

-- Да, но ты забываешь, мой другъ, что въ Германіи такія княжества не больше нашихъ среднихъ городовъ, замѣтила мистрисъ Костерфильдъ.

-- Ну, ихъ! досадливо махнулъ рукой мистеръ Костерфильдъ.

-- Вы несправедливы, папа, ваши нѣмецкіе гости или какъ вы ихъ называете дармоѣды въ настоящее время оказываютъ намъ большую пользу.

-- Эхъ, доченька, полно тебѣ учить меня, старика!

-- Ну, будетъ вамъ спорить о Нѣмцахъ, они сами по себѣ, а мы сами по себѣ. Пойдемте въ столовую и позавтракаемъ, приглашала мистрисъ Костерфильдъ.

Всѣ отправились за хозяйкой въ столовую. Мортонъ, не принимая никакого участія въ разговорѣ касательно нѣмецкихъ эмигрантовъ и "дармоѣдовъ", сидѣлъ все время и слушалъ, изрѣдка поглядывая на чарующее личико миссъ Нелли. "Какъ она хороша!" думалось молодому механику.

Ему пришлось сидѣть рядомъ съ миссъ Нелли, которая безпрерывно осаждала отца вопросами по тому или другому предмету.

-- Что же вы-то запечатали свои уста точно безмолвствующій факиръ? спросила миссъ Нелли своего кавалера.-- Вы можетъ-быть не любите болтать?

-- Смотря по тому когда и съ кѣмъ.

-- Со мною, напримѣръ?

-- Съ вами нельзя болтать, потому что, вы сейчасъ осадите, отвѣтилъ улыбаясь Мортонъ.

-- Хе, хе, хе! Это вѣрно; моя Нелли настоящій прокуроръ, подхватилъ Костерфильдъ; -- чуть кто начинаетъ брехать, она сейчасъ со своимъ veto, стопъ машина!

-- Когда же это я покушалась останавливать чье-нибудь краснорѣчіе?

-- А меня ты развѣ не осаживаешь? весело спросилъ мистеръ Костерфильдъ.

-- Тебя? Да, во это совсѣмъ другое дѣло! Съ кѣмъ же мнѣ и спорить если не съ отцомъ? Мистеръ Мортонъ, неужели вы соглашаетесь во всемъ съ вашимъ старикомъ?

-- Почти всегда.

-- Какой же вы послѣ этого мущина!

-- Я уважаю мнѣніе отца и матери.

-- И я уважаю моего папу, но несмотря на это рѣдко соглашаюсь съ нимъ: онъ свое, а я свое.

-- Вы и съ матушкой такъ спорите?

-- О, нѣтъ, что касается мамы, то она во всемъ соглашается со мною.

-- Значитъ балуетъ васъ?

-- Ха, ха, ха! Браво, Чарли, вы угадали: именно балуетъ, да еще какъ! Что принцесса Chatterbox {Болтушка.} ни скажетъ, то и вѣрно.

-- Я не могу пожаловаться на Нелли, вставила мистрисъ Костерфильдъ, бросивъ нѣжный взоръ на дочь.

-- Хорошо, папа, ты меня конфузишь предъ нашимъ гостемъ; ну я за это отомщу.

-- Ой-ой!Чѣмъ же, моя красотка?

-- Перестану спорить съ тобой.

-- Ну нѣтъ, благодарю! протянулъ отецъ миссъ Нелли.-- Это будетъ черезчуръ жестокое мщеніе, не такъ ли, Чарли?

-- Вѣрно, какъ дважды-два четыре, отвѣтилъ Мортонъ, въ душѣ млѣя отъ этой картины семейнаго счастія и душевной простоту.

Мортонъ сталъ часто посѣщать домъ Костерфилъдовъ, гдѣ онъ отдыхалъ душей. Миссъ Нелли, привыкнувъ къ молодому человѣку, позволила ему занять мѣсто въ числѣ ея присяжныхъ обожателей и ухаживать за ней согласно обычаю и правиламъ американскаго неизбѣжнаго flirt'а. Ни одному изъ этихъ обожателей, однако, миссъ Нелли не оказывала замѣтнаго предпочтенія; а Мортонъ вскорѣ убѣдился что онъ любитъ и любитъ со всѣмъ пыломъ первой любви.

Прошло пять мѣсяцевъ послѣ перваго знакомства его съ миссъ Нелли. Былъ чудный сентябрьскій день, когда въ Нью-Йоркѣ около четырехъ недѣль стоитъ "бабье лѣто". Зайдя къ Костерфильду, Мортонъ засталъ миссъ Нелли одну за роялемъ.

-- Садитесь, маленькій Чарли, и не мѣшайте, такъ какъ я разучиваю одну вещь Шопена.