[Григ. Петр. Данилевский (1829-1890) - беллетрист, уроженец Харьковщины. В 1850 г. окончил Петербургский университет и поступил на службу в Министерство нар. просв. Воспоминания относятся к осени 1851 г.]
...На верхней части конторки были положены книги и тетради; на ее покатой доске, обитой зеленым сукном, лежали раскрытые, мелко исписанные и перемаранные листы.
- Не второй ли том "Мертвых Душ"? - спросил, подмигивая, Бодянский.
- Да... иногда берусь, - нехотя проговорил Гоголь, - но работа не подвигается; иное слово вытягиваешь клещами.
- Что же мешает? У вас тут так удобно, тихо.
- Погода, убийственный климат! Невольно вспоминаешь Италию, Рим, где писалось лучше и так легко. Хотел было на зиму уехать в Крым, к Княжевичу, [Может быть, Андр. Макс. Княжевич (1792-1872) - впоследствии министр финансов.] там писать; думал завернуть и на родину, к своим, туда звали на свадьбу сестры, Елизаветы Васильевны...
Ел. В. Гоголь тогда вышла замуж за саперного офицера [Вл. Ив.] Быкова.
- За чем же дело стало? - спросил Бодянский.
- Едва добрался до Калуги и возвратился. Дороги невозможные, простудился, да и времени пришлось бы столько потратить на одни переезды. А тут еще затеял новое, полное издание своих сочинений.
- Скоро ли оно выйдет?
- В трех типографиях начал печатать, - ответил Гоголь, - будет четыре больших тома. Сюда войдут все повести, драматические вещи и обе части "Мертвых Душ". Пятый том я напечатаю позже под заглавием "Юношеские опыты". Сюда войдут некоторые журнальные статьи, статьи из "Арабесок" и прочее.
- А "Переписка"? - спросил Бодянский.
- Она войдет в шестой том; там будут помещены письма к близким и родным, изданные и неизданные... Но это уже, разумеется, явится... после моей смерти.
Слово "смерть" Гоголь произнес совершенно спокойно, и оно тогда не прозвучало ничем особенным, в виду полных его сил и здоровья.
Бодянский заговорил о типографиях и стал хвалить какую-то из них. Речь коснулась и Петербурга.
- Что нового и хорошего у вас, в петербургской литературе? - спросил Гоголь, обращаясь ко мне.
Я ему сообщил о двух новых поэмах тогда еще молодого, но уже известного поэта Ап. Ник. Майкова: "Савонаролла" и "Три смерти". [Поэма Аполлона Ник. Майкова (1821-1897) "Савонаролла" и лирическая драма его "Три смерти" впервые напечатаны в "Библ. для чтения", 1857 г. При жизни Гоголя отдельно вышло только первое издание "Стихотворений" Ап. Майкова (1842 г.).] Гоголь попросил рассказать их содержание. Исполняя его желание, я наизусть прочел выдержки из этих произведений, ходивших тогда в списках.
- Да это прелесть, совсем хорошо! - произнес, выслушав мою неумелую декламацию, Гоголь, - еще, еще...
Он совершенно оживился, встал и опять начал ходить по комнате. Вид осторожно-задумчивого аиста исчез. Передо мною был счастливый, вдохновенный художник. Я еще прочел отрывки из Майкова.
- Это так же законченно и сильно, как терцеты Пушкина - во вкусе Данта, [Написанные терцинами стихотворения: 1) "И дале мы пошли, и страх объял меня..." и 2) "Тогда я демонов увидел черный рой..."] - сказал Гоголь, - Осип Максимович, а? - обратился он к Бодянскому, - ведь это праздник! Поэзия не умерла. Не оскудел князь от Иуды и вождь от чресл его... А выбор сюжета, а краски, колорит? Плетнев присылал кое-что и я сам помню некоторые стихи Майкова.
Он прочел, с оригинальною интонацией, две начальные строки известного стихотворения из "Римских очерков" Майкова:
Ах, чудное небо, ей-богу, над этим классическим Римом!
Под этаким небом невольно художником станешь...
- Не правда ли, как хорошо? - спросил Гоголь.
Бодянский с ним согласился.
- Но то, чтС вы прочли, - обратился ко мне Гоголь, - это уже иной шаг. Беру с вас слово - прислать мне из Петербурга список этих поэм.
Я обещал исполнить желание Гоголя.
- Да, - продолжал он, прохаживаясь, - я застал богатые всходы...
- А Шевченко? - спросил Бодянский.
Гоголь на этот вопрос с секунду промолчал и нахохлился. На нас из-за конторки снова посмотрел осторожный аист.
- Как вы его находите? - повторил Бодянский.
- Хорошо, чтС и говорить, - ответил Гоголь, - только не обидьтесь, друг мой... вы - его поклонник, а его личная судьба достойна всякого участия и сожаления... [5 июня 1847 г. Тар. Григ. Шевченко (1814-1861) был арестован (за участие в "Кирилло-Мефодиевском братстве" и за противоправительственные стихи), отдан в солдаты и сослан в Орск, а с осени 1850 г. в Новопетровск.]
- Но зачем вы примешиваете сюда личную судьбу, - с неудовольствием возразил Бодянский, - это постороннее... Скажите о таланте, о его поэзии...
- Дегтю много, - негромко, но прямо проговорил Гоголь, - и даже прибавлю, дегтю больше, чем самой поэзии. Нам-то с вами, как малороссам, это, пожалуй, и приятно, но не у всех носы, как наши. Да и язык...
Бодянский не выдержал, стал возражать и разгорячился. Гоголь отвечал ему спокойно.
- Нам, Осип Максимович, надо писать по-русски, - сказал он, - надо стремиться к поддержке и упрочению одного, владычного языка для всех родных нам племен... Я знаю и люблю Шевченка, как земляка и даровитого художника; мне удалось и самому кое-чем помочь в первом устройстве его судьбы. Но его погубили наши умники, натолкнув его на произведения, чуждые истинному таланту. Они всё еще дожевывают европейские, давно выкинутые жваки. Русский и малоросс - это души близнецов, пополняющие одна другую и одинаково сильные. Отдавать предпочтение одной в ущерб другой невозможно. Нет, Осип Максимович, не то нам нужно, не то. Всякий пишущий теперь должен думать не о розни; он должен прежде всего поставить себя перед лицо того, кто дал нам вечное человеческое слово...
Долго еще Гоголь говорил в этом духе. Бодянский молчал, но, очевидно, далеко не соглашался с ним.
- Ну, мы вам мешаем, пора нам и по домам, - сказал, наконец, Бодянский, вставая.
Мы раскланялись и вышли.
- Странный человек, - произнес Бодянский, когда мы снова очутились на бульваре, - на него как найдет. Отрицать значение Шевченка! Вот уж, видно, не с той ноги сегодня встал.
Вышеприведенный разговор Гоголя я тогда же сообщил на родину близкому мне лицу в письме, по которому впоследствии и внес его в мои начатые воспоминания. Мнение Гоголя о Шевченке я не раз, при случае, передавал нашим землякам. Они пожимали плечами и с досадой объясняли его посторонними, политическими соображениями, как и вообще всё тогдашнее настроение Гоголя. [Отношение Гоголя к величайшему украинскому поэту - одно из наименее ясных мест его литературной биографии. Показание Данилевского, как единственное, проверить трудно. Неизвестно даже, знал ли Гоголь посвященное ему в 1844 г. стихотворение Шевченко (с обращением "великий мiй друже").]
Соч. Данилевского. П., 1901, т. XIV, стр. 97-100.