Пб., 20 апреля 1842 г.
Милостивый государь, Николай Васильевич!
Я очень виноват перед вами, не уведомляя вас давно о ходе данного мне вами поручения. Главною причиною этого было желание написать вам что-нибудь положительное и верное, хотя бы даже и неприятное. Во всякое другое время ваша рукопись прошла бы без всяких препятствий, особенно тогда, как вы были в Питере. Если бы даже и предположить, что ее не пропустили бы, то всё же можно наверное сказать, что только в китайской Москве могли поступить с вами, как поступил г. Снегирев, и что в Петербурге этого не сделал бы даже Петрушка Корсаков, [Петр Алдр. Корсаков (1790-1844) - цензор; редактор реакционного журнала "Маяк".] хотя он и моралист, и пиэтист. Но теперь дело кончено, и говорить об этом бесполезно.
Очень жалею, что "Москвитянин" взял у вас всё, и что для "Отечественных Записок" нет у вас ничего. Я уверен, что это дело судьбы, а не вашей доброй воли или вашего исключительного расположения в пользу "Москвитянина" и к невыгоде "Отечественных Записок". Судьба же давно играет странную роль в отношении ко всему, что есть порядочного в русской литературе: она лишает ума Батюшкова, [Конст. Ник. Батюшков (род. 1787 г.), психически заболевший в 1822 г., в это время был еще жив, но для литературы потерян. Умер в 1855 г.] жизни Грибоедова, Пушкина и Лермонтова - и оставляет в добром здоровье Булгарина, Греча и других подобных им негодяев в Петербурге и Москве; она украшает "Москвитянин" вашими сочинениями и лишает их "Отечественные Записки". Я не так самолюбив, чтобы "Отечественные Записки" считать чем-то соответствующим таким великим явлениям в русской литературе, как Грибоедов, Пушкин и Лермонтов; но я далек и от ложной скромности бояться сказать, что "Отечественные Записки" теперь единственный журнал на Руси, в котором находит себе место и убежище честное, благородное и - смею думать - умное мнение, и что "Отечественные Записки" ни в каком случае не могут быть смешиваемы с холопами знаменитого села Поречья. [Т. е. холопами министра нар. просв. Уварова, которому село Поречье принадлежало. Белинский имеет в виду "Москвитянин" и ближайшим образом льстивую статью о селе Поречье проф. И. И. Давыдова (1794-1863), напечатанную в "Москвитянине" 1841 г., NoNo 8 и 9. В 1842 г. и вообще разгорелась вражда между "Москвитянином" и "Отеч. Записками", в частности, между Шевыревым и Белинским. Шевырев напал на Белинского в статье "Взгляд на современное направление русской литературы" ("Москвитянин", No 1). Белинский отвечал памфлетом "Педант" ("Отеч. Записки", No 3).] Но потому-то, видно, им тоже счастье; не изменить же для "Отечественных Записок" судьбе своей роли в отношении к русской литературе!
С нетерпением жду выхода ваших "Мертвых Душ". Я не имею о них никакого понятия, мне не удалось слышать ни одного отрывка, чему я, впрочем, и очень рад: знакомые отрывки ослабляют впечатление целого. Недавно в "Отечественных Записках" была обещана статья о "Ревизоре". Думаю, по случаю выхода "Мертвых Душ", написать несколько статей вообще о ваших сочинениях. С особенною любовью хочется мне поговорить о милых мне "Арабесках", тем более, что я виноват перед ними: во время лно я с жестокою запальчивостью изрыгал хулу на ваши в "Арабесках" статьи ученого содержания, не помня, что тем изрыгаю хулу на духа. [В примечании к статье "О русской повести и повестях Гоголя" (1835) Белинский писал об исторических статьях "Арабесок": "Если подобные этюды ученость, то избавь нас бог от такой учености". Намерение Белинского написать несколько статей вообще о сочинениях Гоголя исполнено не было.] Они были тогда для меня слишком просты, а потому и неприступно высоки; притом же на мутном дне самолюбия бессознательно шевелилось желание блеснуть и беспристрастием. Вообще, мне страх как хочется написать о ваших сочинениях. Я опрометчив, я способен вдаваться в дикие нелепости; но, слава богу, я вместе с этим одарен движимостью вперед и способностью собственные промахи и глупости называть настоящим их именем и с такою же откровенностью, как и чужие грехи. И потому, подумалось, во мне много нового с тех пор, как в 1840 году, в последний раз врал я о ваших повестях и "Ревизоре". [Белинский имеет в виду свою статью 1840 г. о "Горе от ума", где он попутно говорил о повестях "Миргорода" и особенно подробно о "Ревизоре".] Теперь я понял, почему вы Хлестакова считаете героем вашей комедии и понял, что он точно герой ее; понял, почему "Старосветских Помещиков" считаете вы лучшею повестью своею в "Миргороде", также понял, почему одни вас превозносят до небес, а другие видят в вас нечто вроде Поль-де-Кока, [Поль-де-Кок (1794-1871) - французский беллетрист-бытовик, к которому критика 30-40-х гг. иронически приравнивала Гоголя.] и почему есть люди, и притом не совсем глупые, которые знают наизусть ваши сочинения, но не могут без ужаса слышать, что вы выше Марлинского [С романтической эффектностью Л. А. Бестужева-Марлинского (1797-1837) Белинский боролся во имя гоголевской "простоты".] и что ваш талант - великий талант. Объяснение всего этого даст мне возможность сказать дело о деле, не бросаясь в отвлеченные и окольные рассуждения; а умеренный тон (признак, что предмет понят ближе к истине) даст многим возможность сознательно полюбить ваши сочинения. Конечно критика не сделает дурака умным и толпу мыслящею; но она у одних может просветлить сознанием безотчетное чувство и у других - возбудить мыслию спящий инстинкт. Но величайшею наградою за труд для меня может быть только ваше внимание и ваше доброе, приветливое слово. Я не заношусь слишком высоко, но, признаюсь, - и не думаю о себе слишком мало, я слышал похвалы себе от умных людей и - чтл еще лестнее - имел счастье приобрести себе ожесточенных врагов: и все-таки больше всего этого меня радуют доселе и всегда будут радовать, как лучшее мое достояние, несколько приветливых слов, сказанных обо мне Пушкиным и, к счастью, дошедших до меня из верных источников, и я чувствую, что это не мелкое самолюбие с моей стороны, а то, что я понимаю, чтл такое человек, как Пушкин, и чтл такое одобрение со стороны такого человека, как Пушкин. После этого вы поймете, почему для меня так дорог ваш человеческий, приветливый отзыв.
Дай вам бог здоровья, душевных сил и душевной ясности. Горячо желаю вам этого как писателю и как человеку, ибо одно с другим тесно связано. Вы у нас теперь один, - и мое нравственное существование, моя любовь к творчеству тесно связаны с вашею судьбою; не будь вас - и прощай для меня настоящее и будущее в художественной жизни нашего отечества: я буду жить в одном прошедшем и, равнодушный к мелким явлениям современности, с грустной отрадой буду беседовать с великими тенями, перечитывая их неумирающие творения, где каждая буква давно мне знакома.
Хотелось бы мне сказать вам искренно мое мнение о вашем "Риме", но, не получив предварительного позволения на откровенность, не смею этого сделать. [Белинский отрицательно отнесся к "Риму", напомнившему ему того же Марлинского. В письме 31 марта к Боткину он писал: "Рим - много хорошего; но есть фразы, а взгляд на Париж возмутительно гнусен".]
Не знаю, понравится ли вам тон моего письма, - даже боюсь, чтобы он не показался вам более откровенным, нежели сколько допускают то наши с вами светские отношения; но не могу переменить ни слова в письме моем, ибо в случае, противном моему ожиданию, легко утешусь, сложив всю вину на судьбу, издавна уже не благоприятствующую русской литературе.
С искренним желанием вам всякого счастья, остаюсь готовый к услугам вашим.
Виссарион Белинский.
"Письма В. Г. Белинского", т. II.