Неизвестный вариант киносценария

(Из собрания Томаса Уитни, -- Центр русской культуры, Амхерст, США)

Публикация Н.В.Королевой

Киносценарии занимают в творчестве Д.С.Мережковского и З.Н.Гиппиус особое место. По мнению Т.А.Пахмусс, писатели-соавторы обратились к этому жанру в середине 1920-х годов прежде всего из-за серьезных материальных затруднений, с целью поправить свои финансовые дела. Ими были написаны сценарии "Невидимый луч55 (автор З.Н.Гиппиус), "Борис Годунов" (раннее название "Дмитрий Самозванец. Сцены из драмы") и "Данте".

Казалось бы, подтверждением мнения Т.А.Пахмусс могут служить отдельные фразы из писем З.Н.Гиппиус о своей работе киносценариста, -- например, Георгию Адамовичу от 2 августа 1930 г.: "Очень уж надоело с этой новой фильмой, пишу ее исключительно для помощи Дмитрию Сергеевичу, без всякой, уж кажется, надежды на славу и добро! Дмитрий Сергеевич черезчур добросовестен, а я пеку эти дела скоро"1.

Однако и серьезность и длительность творческой работы над каждым сценарием, и глубокое обдумывание композиции, характеров, мотивации поступков и языка героев, и решительное высказывание в этом необычном для писателей жанре своих сокровенных нравственных, этических и политических идей, -- все это говорит о том, что Мережковский и Гиппиус в 1920-е годы серьезно заинтересовались новым для себя явлением -- кинематографом.

В ряде своих статей и писем З.Н.Гиппиус размышляла о возможностях кино, об отличиях киноискусства от искусства театрального, об особом воздействии "синематографа" на зрителей.

В статье "Золотые сны", написанной Зинаидой Гиппиус от имени Мережковского, она говорила о вопросе, который задают им регулярно: "Меня спрашивают, и не без удивления, как могло случиться, что я интересуюсь синематографом" -- и отвечает: это техническое новшество таит в себе могучую силу. Синематограф открывает -- потенциально -- "новые двери, ведущие куда-то на простор, к образам жизни не данной, а желанной и, быть может, не невозможной. Таковы потенции"2.

В настоящее время, полагает Гиппиус, состояние синематографа соответствует духовному потенциалу средней массы человечества. Зрители хотят изображения жизни, близкой к реальности, -- но чуть менее серой, менее скучной, менее несчастной и с "хорошим концом". То-есть они хотят "сказок", воплощения своих мечтаний, "золотых снов". Но -- именно благодаря воплощениям мечтаний и "сказок" осуществлялся прогресс человечества. "Синематограф в потенции -- великое орудие для расширения всех наших жизненных горизонтов. То, что еще слабо преподносится внутреннему взору, может быть показано, может стать видимо реальному глазу, и насколько поэтому ярче воспринято сознанием! Не забудем и широту круга, захваченного синематографом: широта его, действительно, мировая"3.

Чтобы осуществить свою великую миссию, -- утверждает Гиппиус, -- синематограф должен "стать идейным", но при этом не проповедовать, не просвещать, не пророчествовать, а "лишь просветлять для человечества правду его желаний и надежд". "В настоящее же время все мы, кто хочет и может помочь, должны с радостью идти навстречу хотя бы первым шагам синематографа в этом направлении"4.

В конце 1920-х гг. Мережковский был приглашен одним из директоров парижской студии "Экран д'Арт" Владимиром Ивановым для участия в подготовке сценария "грандиозного фильма" "Конец мира". Фильм этот вышел на экраны в январе 1931 года, режиссер Абель Ганс. Сведениями о реальном участии Мережковского и Гиппиус в работе над сценарием этого фильма мы не располагаем. Однако З.Н.Гиппиус о нем думала и писала. Смысл замысла этого фильма, по словам Гиппиус, -- "золотой сон" сердца, сбывающийся после преодоления человеком внешней опасности.

Следующим шагом синематографа, по мнению Гиппиус, будет изображение преодоления человеком внутренних опасностей с помощью пробудившейся воли, -- то есть, говоря нашими словами, психологический фильм.

Примерно в это же время, в конце 1920-х годов, один из директоров студии "Aubèr-France Film" в Париже, известный кинорежиссер Иосиф Николаевич Ермольев, предложил Мережковскому написать сценарий для фильма, в котором мог бы звучать замечательный голос Ф.И.Шаляпина. За основу предлагалось взять русский исторический сюжет -- "Бориса Годунова". Предполагалось, что в сценарий войдут тексты арий царя Бориса в их оперном варианте, сцены из пушкинского "Бориса Годунова" и из "Царя Бориса" А.К.Толстого. В качестве соавтора или консультанта Мережковскому предлагался сын великого певца, актер Ф.Ф.Шаляпин. Художником фильма должен был стать К.А.Коровин, заведовать постановкой вместе с Ф.Ф.Шаляпиным -- многолетний секретарь Мережковских, В.А.Злобин.

Этот фильм поставлен не был. В.А.Злобин в письме от 11 июля 1962 г. к исследователю Emmanuel Salgaller объясняет неудачу тем, что Мережковский "не знал, как писать сценарий. В результате у него получилась пьеса, или, вернее, серия из сцен"5. Именно такой вариант сценария -- из восьми сцен -- находился в архиве Злобина и был им опубликован в 1957 г.6

Однако сценарий имел и другие варианты, -- адресованные именно к кинематографу: со скрупулезным подсчетом метража, с указаниями-ремарками о направлении снимающей камеры, с подробной разработкой мизансцен. Таких вариантов несколько. Сравнивая их, можно проследить, как менялся в процессе работы замысел писателей, как декоративно-оперная сторона все более отступала на второй план, а Мережковского и активно помогавшую ему З.Н.Гиппиус занимали теперь характеры и мотивировка поступков исторических и придуманных Пушкиным и Толстым героев. Соавторы стремились передать "тончайшие психологические детали во внутренней жизни персонажей, сложности их личности и проблемы трансформации, происходящей в судьбе человека в связи с существенными историческими событиями"7.

В 1936 г. Мережковские надолго уезжают в Италию, где начинается работа над книгой, а затем и над киносценарием о Данте. Еще один замысел киносценария -- о Леонардо да Винчи. Для реализации этих "итальянских" замыслов Мережковскому нужна была личная аудиенция у Муссолини, который мог бы "утвердить" сценарии, выделить субсидии на постановку фильмов и дать "убежище" в Италии их автору. Сценарий "Данте" написан на французском языке, Мережковский готов ставить его и в Италии, и в Париже, и в Голливуде. Русская тема в творчестве Мережковских-сценаристов для кинематографа конца 1930-х годов не актуальна и не имеет финансовой поддержки. В 1938 г. умер Ф.И.Шаляпин, в 1939 -- К.А.Коровин.

Готовился поход фашистских армий на Россию, что поставило перед эмиграцией новые проблемы. Мережковские, издавна проповедовавшие идею крестового похода внешних сил против большевиков, надеялись, что нападение на СССР поможет сокрушить ненавистную систему "Совдепии". Знаменательно, что в нескольких вариантах сценария "Борис Годунов" завершающей и "ударной" была сцена "Бой" -- сражение польского войска с российским, победа поляков и радостный призыв:

"Димитрий (обнажая саблю и указывая в даль): "На Москву!"

Все: "На Москву! На Москву!"8

Сценарий "Борис Годунов" в его разных вариантах публиковался несколько раз после смерти Мережковского и Гиппиус. В 1957 г. самый краткий, хотя, повидимому, не самый ранний вариант был опубликован В.А.Злобиным под названием "Дмитрий Самозванец. Сцены из драмы". Здесь восемь сцен, имеющих заглавия и разделенных на картины, как в театральной пьесе:

I. Сцена на мельнице. Гадание.

II. Кабак.

III. В бане у Шуйского.

IV. Григорий и Шуйский.

V. Бегство из монастыря.

VI. Бал у Мнишек.

VII. Ставка Самозванца. Дмитрий и Марина.

VIII. Бой.

В этом варианте сценария царь Борис почти не присутствует, кроме сцены гадания на мельнице. Создается впечатление, что текст писался не для Федора Шаляпина, которому в таком сюжете петь просто негде. Произведение написано в прозе, с обширными ремарками, стихи представлены скупо: это заговоры колдуна-мельника, начало (три строки) песни Нанеты "Наш святой Себастьян..." и шесть строк припевки Косолапа "Уж ты, пьяница-пропойца, скажи..."

Второй известный нам вариант сценария, хранящийся в собрании Т.А.Пахмусс, состоит из шестнадцати сцен под заглавием "Борис Годунов". Он впервые был опубликован Т.А.Пахмусс в кн.: Д.С.Мережковский. З.Н.Гиппиус." Данте". "Борис Годунов". Киносценарии. Gnosis Press, New-York, 1991. Сцены имеют следующие названия:

I. Пролог.

II. Сцена на мельнице. Гадание.

III. Пимен.

IV. Венчание Бориса на царство.

V. Кабак.

VI. Прием послов.

VII. В бане у Шуйского.

VIII. Допрос.

IX. Бегство из монастыря.

X. Корчма.

XI. Письмо нунция.

XII. Бал у Мнишек.

XIII. У фонтана.

XIV. Казни.

XV. Ставка Самозванца. Дмитрий и Марина.

XVI. Бой.

По мнению Т.А.Пахмусс, именно этот вариант сценария является авторским, в то время как опубликованный Злобиным сокращенный текст мог возникнуть как результат редактуры Злобина, осуществленной после смерти обоих авторов.9 В целом сценарий "Борис Годунов" Т.А.Пахмусс оценивает достаточно высоко, как "интересный художественный документ с занимательной интригой, быстро меняющимися сюжетными положениями и психологически убедительным рисунком внутреннего состояния персонажей"10

Как и пушкинский "Борис Годунов", произведение Мережковского и Гиппиус представляется "художественным гибридом исторического повествования, драмы, поэзии и прозы"11

И текст сценария, переписанный рукой Злобина и содержащий правку Гиппиус, и, по-видимому, другие материалы собственного собрания, позволили Т.А.Пахмусс точно определить степень участитя З.Н. в коллективной работе: "В некоторых местах сценария Мережковских сохранен "пушкинский стих", но с большими сокращениями и в новых комбинациях. "Описательные сцены" (например, "Кабак") переделаны Зинаидой Гиппиус в форму "сценического" диалога. Ее перу принадлежат главы "Кабак", "Бегство из монастыря", "Корчма" и "У фонтана". Все исправления в тексте других сцен, переписанных для машинистки рукою Злобина, также сделаны Гиппиус. В написанных ею главах большая ритмическая организация материала, чем в других, по всей вероятности исполненных Мережковским. Она же написала и рассыпанные по всему сценарию стихотворения"12.

Вариант сценария "Борис Годунов", который мы предлагаем вниманию читателей настоящего сборника, отличается от обоих описанных выше. Текст его хранился среди других материалов парижской части архива Мережковского и Гиппиус, купленных американским журналистом и переводчиком, коллекционером Томасом Уитни у французского филателиста. В 1991 г. господин Уитни любезно разрешил ознакомиться с этим собранием российским ученым И.С.Чистовой и Н.В.Королевой. С его разрешения мной была сделана копия текста. В 1994 г., когда большая часть русских рукописей была передана Томасом Уитни в дар колледжу города Амхерст, в котором он учился и где им был создан Центр русской культуры во главе с профессором Стэнли Рабиновичем, копия была мной вновь выверена. Настоящая публикация осуществляется с разрешения Центра русской культуры, г. Амхерст, США.

Сценарий "Борис Годунов" в собрании Т.Уитни представлен тремя вариантами. Во-первых, это машинопись, 95 страниц, в двух переплетах. 19 сцен, некоторые разбиты на картины. Для первой части (сцены 1 -- X) сделан подсчет метража -- 1515 метров. Белая бумага, дата отсутствует. Во-вторых, машинопись, 16 страниц, черная и синяя ленты, бумага тонкая, зеленая. Прозаическое изложение содержания девятнадцати сцен. В-третьих, рукопись, 31 страница, на серой бумаге. Автограф, с которого печатался предыдущий вариант, имеются некоторые разночтения в пунктуации.

1 Мережковский Д.С., Гиппиус З.Н. Данте. Борис Годунов. Киносценарии. Под ред. и со вст. ст. Темиры Пахмусс. Gnosis Press, New York, 1991. C.96.

2 Цит. по: Пахмусс Т.А. Д.С.Мережковский и З.Н.Гиппиус как авторы сценариев // Новый журнал, 1987. Т. 167. С. 219.

3 Там же. С. 220.

4 Там же. С.221.

5 Цит. по: Мережковский Д.С, Гиппиус З.Н. Данте. Борис Годунов... С. 97.

6 "Возрождение", Париж, 1957. Т. 66. С. 77-86; Т. 67. С. 87-97; Т. 68. С. 67-77.

7 Мережковский Д.С, Гиппиус З.Н. Данте. Борис Годунов... С. 98.

8 Там же. С. 195; ср. наст. сб. С. 65, 86.

9 Мережковский Д.С., Гиппиус З.Н. Данте. Борис Годунов... С. 98.

10 Там же.

11 Там же. С. 99.

12 Там же. С. 101.

БОРИС ГОДУНОВ

Сцены 1-х

I. Пролог

150 метров

II. Мельница

230 '

III. Пимен

IV. Венчание Бориса на царство

225 '

V. Кабак

120 '

VI. Прием послов

210 '

VII. Григорий и Шуйский

150 '

VIII. Бегство из монастыря

100 '

IX. Письмо нунция

X. Корчма

150 '

1515 метров

I. ПРОЛОГ

Экран светлеет. Руки Пимена, развивающие свиток, на котором написано:

"В 1598 году, со смертью царя Феодора, сына Иоанна Грозного, древняя династия русских царей пресеклась. Феодор был бездетен, а его младший брат, царевич Димитрий, который должен был ему наследовать, загадочно погиб еще при жизни Феодора, от руки убийцы.

Россия осталась без царя.

По обычаю страны, народ должен был избрать нового. Было решено предложить власть любимцу Иоанна Грозного, шурину царя Феодора -- боярину Борису Годунову."

Экран медленно темнеет.

Яркий летний день. Но будет гроза.

На холме, с которого открывается вид на всю Москву, -- всадник на черном коне, князь Василий Шуйский. С ним несколько приставов, тоже на черных конях. Конская сбруя звенит и сверкает на солнце.

На небе появляются первые грозовые тучи. Тени от них пробегают по городу, пятнами ложатся на Москву-реку.

Шуйский подымает голову, смотрит на небо.

Шуйский: Будет гроза!

Подъезжает князь Воротынский, статный боярин, с черной густой бородой и с умными, живыми глазами. Он и сопровождающие его пристава -- на белых конях.

Воротынский: Наряжены мы вместе город ведать.

Шуйский: Но, кажется, нам не за кем смотреть.

Воротынский: Москва пуста, вослед за патриархом

К монастырю пошел и весь народ.

Как думаешь, чем кончится тревога?

Шуйский: Чем кончится? Узнать немудрено.

Народ еще повоет да поплачет,

Борис еще поморщится немного,

Что пьяница пред чаркою вина,

И наконец по милости своей

Принять венец смиренно согласится.

(Обращаясь к одному из приставов):

Проведай-ка, что слышно -- согласился ль

Принять венец боярин Годунов?

(Пристав, в сопровождении еще двух других, ускакивает)

Воротынский: Но месяц уж протек,

Как, затворясь в монастыре с сестрою,

Он, кажется, покинул все мирское.

Что, ежели правитель в самом деле

Державными заботами наскучил

И на престол безвластный не взойдет?

Что скажешь ты?

Шуйский: Скажу, что понапрасну

Лилася кровь царевича-младенца,

Что, если так, Димитрий мог бы жить.

Воротынский: Ужасное злодейство! Полно, точно ль

Царевича сгубил Борис?

Шуйский: А кто же?

Я в Углич послан был

Исследовать на месте это дело:

Наехал я на свежие следы,

Весь город был свидетель злодеянья,

Все граждане согласно показали,

И, возвратясь, я мог единым словом

Изобличить сокрытого злодея.

Воротынский: Зачем же ты его не уничтожил?

Шуйский: Он, признаюсь, тогда меня смутил

Спокойствием, бесстыдностью нежданной.

Он мне в глаза смотрел как будто правый.

Воротынский: Ужасное злодейство! Слушай, верно,

Губителя раскаянье тревожит:

Конечно, кровь несчастного младенца

Ему ступить мешает на престол.

Шуйский: Перешагнет: Борис не так-то робок!

Воротынский: А слушай, князь, ведь мы б имели право

Наследовать Феодору.

Шуйский: Да боле,

Чем Годунов.

Воротынский: Ведь в самом деле!

Шуйский: Что ж!

Когда Борис хитрить не перестанет,

Давай народ искусно волновать.

Пускай они оставят Годунова,

Своих князей у них довольно, пусть

Себе в цари любого изберут.

Воротынский: Нет, трудно нам тягаться с Годуновым.

Народ отвык в нас видеть древню отрасль.

А вот когда бы чудом, из могилы,

Царевич наш Димитрий вдруг воскрес...

Шуйский (махает рукой): Эх, полно, князь!

Что попусту болтать.

Во гробе спит Димитрий и не встанет.

Не нам с тобою мертвых воскрешать.

Пристава возвращаются с двух концов.

Воротынский: Ну, что? Узнал?

Пристав: Он царь! Он согласился.

Шуйский: Какая честь для нас, для всей Руси!

Вчерашний раб, татарин, зять Малюты,

Зять палача и сам в душе палач,

Возьмет венец и бармы Мономаха!

Сильный удар грома. Шуйский и Воротынский снимают шапки и крестятся.

II. ГАДАНИЕ

(Сцена на мельнице)

Ночь. Небо. Быстро летящие грозовые тучи. Сквозь них бледный лунный свет. Ветер. Молнии. Гром.

Аппарат опускается. Бушующее море леса.

Глухая лесная тропа. Огромный медведь вылезает из чащи и перебегает тропу.

Яснеющее небо. Гроза пронеслась. Гром все дальше, глуше, и наконец затихает совсем. Луна пробивается сквозь прозрачные после грозы облака.

Та же лесная дорога. Яркий лунный свет. Два всадника, Борис и Семен Годуновы, едут на аппарат, проскакивают по бокам экрана. Видна уходящая дорога. Показывается мельница, старый мшистый сруб с шумящим в запруде колесом.

Всадники подъезжают к мельнице.

Семен спешивается, стучит в окно долго, сперва кулаком, потом кнутовищем.

Семен: Мельник, мельник, а мельник! Оглох, старый пес, что ли?

Мельник (приотворяя оконце): Нет на вас погибели, чортовы дети. Кто такие? Откудова? Коли вор, берегись, свистну по башке кистенем, с места не сойдешь.

Семен: Что ты, пьяная твоя харя, протри глаза, аль не видишь, бояре.

Мельник: Что за бояре? Знаем мы вас, шатунов. (Вглядываясь): Что за диво? А я то, старый дурак, сослепа... Ох, не взыщите, кормильцы, сейчас, сейчас. (Скрываясь в окне).

Семен помогает Борису спешиться.

Борис: Это он и есть, колдун?

Семен: Он самый.

Мельник отворяет дверь и выходит на крыльцо, старый-старый, весь как лунь, огромный, косматый, как тот медведь, что перебежал тропу.

Мельник (кланяясь низко): Ах, гости дорогие. Сбились, чай, с дороги, заплутались? Место наше глухое, долго ли до греха? Переночуйте, родные.

Семен: Бери коней. Конюшня-то есть?

Мельник: Нет, батюшка. Да мы тут, сейчас, за тыном привяжем.

(Привязав коней): В избу, кормильцы, в избу пожалуйте.

Большая курная изба, закоптелая, тускло освещенная воткнутой в светец лучиной. Гости входят, ищут глазами иконы в углу.

Семен: Боги-то где ж у тебя?

Мельник (ухмыляясь): Боги тю-тю, воры намедни украли. (Усаживая гостей на лавку): Чем потчивать, батюшки?

Семен: Ничего не надо. Мы к тебе за делом, старик. Будем гадать.

Мельник: Кому же, тебе, ему, аль обоим?

Семен: Нет, не нам, -- царю Борису Феодоровичу.

Мельник: Да разве он царь?

Семен: Днесь наречен, а невдолге будет и венчанье.

Мельник: Ахти, а я и не знал, вот в какой берлоге живу.

(Подумав): Да как же царю-то без царя гадать?

Семен: Этот боярин -- ближайший друг царев. Все, что скажешь ему, царю скажешь.

Мельник (Пристально вглядываясь в Бориса и падая вдруг на колени): Батюшки, родимые, не погубите, помилуйте. Мне ли, смерду, о царе гадать? Коли что ему не по нраву скажу, -- ведь прямо под топор, на плаху...

Семен: Полно, не бойся, старик, никто тебя не тронет. Вот тебе царев гостинец. Кидает ему мошну. Тот прижимает ее к груди, жадно щупает.

Мельник: Ух, сколько.

Семен: Ну, живей.

Мельник: Здесь, бояре, нельзя -- надо вниз, к колесу. Да и вдвоем негоже. Ты здесь оставайся, а он пойдет со мной.

Семен: Ладно, живей.

Мельник: Мигом, только огонек запалю, да петушка зарежу черного...

Борис (Тихо, как будто про себя): Резать не надо.

Мельник (Вглядываясь в него еще пристальнее): Как же, батюшка? Без крови нельзя.

Борис (Так же тихо): Ну, ладно, режь, только подальше, чтобы я не слышал.

Мельник: Небось не услышишь, чик по горлу и не пикнет.

Мельник уходит. Молчание. Ветер опять поднялся. Слышно, как лес шумит. Борис, упершись локтями в колени, опустил голову и сжал ее ладонями.

Во время разговора Бориса с Семеном черный кот, спрыгнув с печи, ластится к ногам Семена, тот отталкивает его ногою: "Брысь". Кот, выгнув спину горбом и ощетинившись, жалобно мяучит.

Выйдя из-под лавки, вороненок ковыляет по полу, волоча больное крыло. Семен хлопает на него ладонями. Вороненок хочет взлететь на одном крыле и не может, падает, опять ковыляет, косит на гостей одним глазом, разевает кроваво-красный клюв и каркает.

Семен: Государь, а государь.

Борис (не подымая головы): Ну?

Семен: Старый плут, кажись, что-то пронюхал. Ох, берегись, государь... Что как не мельник тут главный колдун, а князь Шуйский? Он тебе наколдует... Я бы этого мельника на первый сук вздернул да всю его чортову мельницу огнем спалил.

Борис: Может, и спалю, но раньше судьбу узнаю.

Семен: Эх, государь, что узанавать? От судьбы не уйдешь, человек в судьбе не волен.

Борис (подымая голову): Нет, волен, только бы знать, только бы знать. (Прислушивается): Что это? Слышишь? Режет?

Семен: Что ты, батюшка, полно. Ветер воет в трубе, аль ржавая петля в дверях визжит. Ох, государь, лучше уйдем от греха. Сколько молились, постились, да прямо из святой обители в гнездо бесовское. Грех.

Борис (глядя ему в глаза с усмешкой): Вон чего испугался. Нет, брат, нам с тобой греха бояться, что старой шлюхе краснеть.

Входит мельник.

Мельник: Готово, боярин, пожалуй.

Борис выходит с ним через низкую дверцу на лестницу, ведущую вниз, где слышен шум воды, гул жерновов и стук колеса.

Два чернеца, Мисаил и Григорий, с посохами в руках, с тяжелыми за плечами котомками, в облепленных грязью лаптях, насквозь промокшие, пробираются берегом реки к мельнице с той стороны, куда ушли гадать Борис и мельник. Мисаил лет пятидесяти, низенький, жирный, красный, с веселым, добрым и хитрым лицом. Григорий лет двадцати, высокий, стройный, ловкий, с некрасивым, но умным лицом, рыжий, голубоглазый.

Мисаил чуть ноги волочит, кряхтит и охает. Григорий идет бодро.

Ясное небо, яркий месяц, сильный ветер. Лес шумит, как море.

Григорий: Вот она, мельница.

Мисаил: Ох, Гришенька, боязно. Мельник-то, слышь, колдун, с чертями водится. Лучше в лесу переночуем.

Слышно, как у плотины стучит колесо. Слабый свет костра мерцает сквозь ветки деревьев.

Григорий: Видишь, огонь?

Мисаил (крестясь): Матерь Пресвятая Богородица. Да ведь это они -- с рогами, с хвостами, черные, у -- у. Скачут, пляшут, свадьбу справляют бесовскую...

Григорий: Дурак. Чего испугался. Видишь, люди. Двое. Что они делают? Колдуют, что ли? Пойдем-ка, посмотрим.

Мисаил: Что ты, братик миленький. Прямо им в когти...

Григорий: Ладно, спрячься в кусты, коли трусишь, а я пойду.

Мисаил: Ой, не ходи, Гришенька, они тебя задерут.

Григорий: Ладно, кто кого задерет, еще посмотрим.

Мисаил прячется в кусты. Григорий, цепляясь за ползучие корни и травы, слезает по круче к реке, раздвигает камыши и жадно смотрит.

Мельник под навесом, усаживая Бориса лицом к вертящемуся колесу на сваленные кули с мукой и хлебом. Льет на огонь кровь из чашки, капля за каплей. Вдруг, обернувшись к Борису и низко наклонившись, уставив на него неподвижный взор, медленно идет на него. Мельник: В очи мне, в очи смотри, прямо в очи -- вот так.

Взор у Бориса становится таким же неподвижным, как у мельника. Тот машет руками, однообразно проводит по воздуху, как будто ласкает, гладит -- не его самого, а кого-то над ним.

Мельник: Что видишь?

Борис: Церковь, набат, люди сбегаются... мертвый младенец лежит, горло перерезано...

Мельник: Спи, мой батюшка, усни,

Спи, родимый, отдохни.

Что видишь?

Борис: Царский престол, я на нем... Нет, младенец зарезанный...

Мельник: Что слышишь?

Борис: Слаб, но могуч, убит, но жив, сам и не сам. (С тихим стоном): Что это, что это?

Мельник (взяв его за плечи, тряся и дуя в лицо): Чур, чур, чур. Встань, проснись.

Борис (открывая глаза): Что это, что это, Господи? Что это было, колдун?

Мельник: А ты забыл?

Борис: Забыл. Мельник:

Я за тебя помню. Скажи царю Борису Феодоровичу: будешь во славе царствовать, осчастливишь Русь, как никто из царей. Но светел восход, темен закат. Мертвого бойся. Убит, но жив, слаб, но могуч, сам и не сам. Бойся мертвого. Мертвого бойся.

Борис: Что это значит?

Мельник: Не знаю. Может, царь знает.

Борис встает, шатаясь. Мельник ведет его к лестнице.

Борис (тихо, про себя): Слаб, но могуч, убит, но жив, сам и не сам. Мертвого бойся. Что это значит? Что это значит?

Григорий возвращается к Мисаилу и вместе с ним уходит в лес.

Та же лесная тропа. Борис и Семен едут обратно. Чуть светает. Птицы еще не проснулись. Ветер затих, и такая же тишина в лесу, как будто все умерло. Кони ступают неслышно по мшистым колеям тропы. Борис едет впереди, понурив голову и опустив поводья. Лицо его задумчиво, он все еще как во сне.

Вдруг на перекрестке двух тропинок выходят из кустов, точно из земли вырастают в серой тени рассвета, две черные тени, Ми-саил и Григорий. Конь Бориса шарахается в сторону, встает на дыбы. Всадник едва удерживается на седле.

Семен (обнажив саблю и замахиваясь): Чтоб вас, окаянные. Прямо к коням под ноги лезете.

Мисаил шмыгнул в кусты, как заяц. Григорий стоит и, не двигаясь, смотрит в лицо Бориса так же пристально и жадно, как давеча во время гаданья, когда смотрел из камышей.

Борис (справившись с конем): Полно, Семен, видишь, и сами перепугались. Кто вы такие?

Мисаил сначала робко выгладывает, потом выходит из кустов.

Григорий: Чудовской обители братья.

Борис: Как звать?

Григорий: Это брат Мисаил, а я Григорий.

Борис: Откуда идете, куда?

Григорий: В Москву, в наш монастырь. О<тец> Игумен благословил нас старых книг да хартий добывать старцу нашему, отцу Пимену.

Борис: А ему на что?

Григорий: Летопись пишет.

Борис (вглядываясь в лицо Григория): Где я тебя видел?

Григорий: Меня? Нет, боярин, ты меня нигде не видел.

Борис (вглядываясь пристальней): Чудно, все кажется, будто где-то видел. Ну, ступайте с Богом. (Вынув из мошны и кинув им два золотых): Свечку поставьте Владычице и помолитесь за меня грешного.

Григорий и Мисаил, низко поклонившись, уходят.

Борис остается сидеть в задумчивости на коне. Лицо Бориса.

Издали доносится колокольный звон.

III. ПИМЕН

Ночь. Келья в Чудовом монастыре. Отец Пимен пишет перед лампадой. Григорий спит.

Григорий (пробуждаясь):

Все тот же сон. Возможно ль? В третий раз

А все старик перед лампадой пишет.

Пимен: Проснулся, брат.

Григорий: Благослови меня,

Честной отец.

Пимен: Благослови Господь

Тебя и днесь, и присно, и вовеки.

Григорий: Ты все писал и сном не позабылся.

А мой покой бесовское мечтанье

Тревожило, и враг меня мутил...

Пимен: Господь с тобой, младая кровь играет.

Смиряй себя молитвой и постом...

(Продолжая писать):

Еще одно последнее сказанье,