Письма Зинаиды Николаевны Гиппиус к Мариэтте Сергеевне Шагинян
1908-1910 годов
Из частных собраний Е.В.Шагинян и М.В.Гехтмана
Публикация Н.В.Королевой
Зинаида Николаевна Гиппиус и Мариэтта Сергеевна Шагинян (1888--1982) познакомились в декабре 1908 года в Москве, в гостинице "Националь", где остановились ненадолго приехавшие из С.-Петербурга в Москву супруги Мережковские. Первое знакомство было кратким -- юная восторженная поклонница прославленной поэтессы убежала из гостиницы, не выдержав нервного напряжения. Незадолго до этого, в ноябре 1908 года, Мариэтта отправила Зинаиде Николаевне свое первое письмо, содержавшее признание в любви к стихам Зинаиды Гиппиус, которые Мариэтта читала в журналах, и к ней самой -- женщине-мыслителю, критику, человеку и литератору необыкновенному. Текст этого письма в настоящее время не найден, но его можно воссоздать по ответному письму Зинаиды Гиппиус, с которого мы начинаем настоящую публикацию.
Мариэтте Шагинян было в это время 19 лет. Она была "домашней" девочкой, страдавшей из-за своей глухоты, восторженной и романтичной. М.С.Шагинян писала о своей семье в воспоминаниях "Человек и время. История человеческого становления": "Наша семья была частью московской армянской колонии, но практически жила интересами и жизнью московско-русской интеллигенции". Ее отец, Сергей Давыдович Шагинян, доктор медицины, был приват-доцентом Московского университета по кафедре диагностики вутренних болезней, научную работу он проводил в клинике профессора Александра Богдановича Фохта, практикующим врачом работал в Старо-Екатерининской больнице. Мать, Пепронэ Яковлевна, урожденная Хлытчиева, была одаренной музыкантшей, воспитывала детей в духе христианской гуманности и "дуализма "вины и обвинения"", свойственных российской интеллигенции рубежа веков. После ранней смерти отца сестры Шагинян -- Магдалина (Лина) и Мариэтта оказались в Москве на попечении богатых теток, воспитывались в пансионе, затем (с 1897 г.) в гимназии Л.Ф.Ржевской, где получили глубокое и разносторонее по тем временам гуманитарное образование, -- знание нескольких иностранных языков, русской классической и современной литературы, которую преподавал в гимназии Иван Никанорович Розанов. Рано пробудился у Мариэтты и интерес к религиозно-философским вопросам, и стремление постичь высший смысл своего предназначения в мире. Она с детства писала стихи, с пятнадцати лет начала печататься, в девятнадцать лет собрала свою первую книгу стихов. К двум юным сестрам Шагинян, ставшим курсистками истрико-философского факультета Высших женских курсов Герье и жившим в крохотной снимаемой ими комнатке на Малой Дмитровке, приходили Владислав Ходасевич и Муни, Андрей Белый, Михаил Новоселов, Николай Бердяев, Сергей Булгаков и Владимир Кожевников, Сергей Рахманинов и братья Метнеры. Им писали Андрей Белый и Н.Бердяев, Д.Мережковский и Зинаида Гиппиус -- последняя в ответ на восторженные признания ей в любви Мариэтты Шагинян. Всего, по подсчету М.С., она получила от Гиппиус за три с небольшим года -- в Москве и после переезда в конце 1909 года в Петербург -- восемьдесят пять писем, не считая коротких деловых записочек. Некоторые из этих, заботливо сохраненных М.С., писем она опубликовала (в отрывках) в книге "Человек и время" (от 24 ноября 1908, 16 октября 1909, конца 1909 г.,января 1910, 6 января 1911, 26 октября 1912 г.). Включенные в текст воспоминаний 1970-х гг., письма сопровождались поздним комментарием, подчеркивающим давние обиды адресата, разочарование в своем романтическом идеале, раздражение от стремления Гиппиус учить, назидать, воспитывать свою юную поклонницу -- и в то же время -- использовать ее для различных мелких и крупных поручений. В письмах Гиппиус отчетливо сказался ее "волевой темперамент" (так определила его М.Шагинян в статье "О блаженстве имущего. Поэзия З.Н.Гиппиус" (Книгоиздательство "Альциона", 1912). О значении этих писем можно сказать словами Д.С. Мережковского из его книги статей "Было и будет": "В наше время, а может быть, и всегда, частные письма живее книг. Книга -- сухой хлеб, а письма -- живые зерна, которые мы едим, растирая колосья руками." (Д.С.Мережковский. Было и будет. Дневник 1910-14. Издание товарищества И.Д.Сытина. 1915.С.360). Публикуем полный текст писем Гиппиус к М.С.Шагинян 1908 -- начала 1910 гг. Приводим и краткие "резюме" или оценки М.Шагинян, написанные ею на конвертах, -- очевидно, при позднем перечитывании писем.
К моменту начала переписки М.Шагинян печаталась уже несколько лет -- выступала как поэт и как газетный журналист: на страницах газет "Приазовский край", "Кавказское слово", "Баку" появлялись написанные ею "хроники" литературной и культурной жизни.
В 1909 году Мариэтта Шагинян издала свою первую книгу стихов -- "Первые встречи". В 1913 году вышла вторая книга стихов -- "Orientalia".
Эстетические взгляды Мариэтты Шагинян и ее поэтический стиль формировались под воздействием поэзии и философии символизма. Стихи Зинаиды Гиппиус и ее необычайная личность казались ей идеалом. Восторженная любовь к необыкновенной женщине-поэту выливалась на страницы писем, вызывая удивленное, но благожелательное внимание адресата.
Может показаться странным, что маститая, привыкшая к вниманию сорокалетняя Зинаида Гиппиус, выдающийся поэт-символист и строгий и беспощадный литературный критик, законодательница литературной моды и вкуса, автор пяти книг рассказов и книги стихов, единственной, но собравшей стихи, написанные за многие годы, -- тем не менее ответила и на первое письмо юной "барышни", и в дальнейшем регулярно ей отвечала. И дело не в том, что ей была приятна восторженная любовь и поклонение, -- напротив, именно эта сторона их переписки очень скоро стала раздражать Зинаиду Николаевну, она все настойчивей переводила разговор на другие темы, требовала простоты и равноправия в их эпистолярных беседах. Следует признать, что несомненный ум и литературная одаренность Мариэтты Шагинян заставили З.Гиппиус выделить ее из ряда начинающих, приходящих в дом Мережковского и Гиппиус за "благословением". Чаще всего супруги были к "молодым" строги и даже беспощадны, -- вспомним хотя бы широко известный эпизод с приходом к Мережковским Николая Гумилева или отношение Д.С.Мережковского к "начинающему" О.Мандельштаму. Зинаида Гиппиус в 1909 году решительно ввела Мариэтту Шагинян в круг близких ей литераторов, -- в салон Вячеслава Иванова, в журнал Поликсены Сергеевны Соловьевой (Allegro) "Тропинка", познакомила ее Борей Бугаевым (Андреем Белым), который в это время не только был постоянным гостем дома Мережковских, но и посвятил Зинаиде Гиппиус свою книгу "Кубок метелей" (1908). Она поощряла дружбу Шагинян со своими сестрами, пыталась "наставлять" ее в ее духовных исканиях, в вопросах веры и церковности. Самым серьезным образом рассуждала (соглашалась или спорила) о Бердяеве, его теориях и противоречивом духовном пути-поиске.
Все это, -- и многие другие темы -- содержатся в письмах З.Гиппиус к Мариэтте Шагинян, публикуемых нами впервые. Они чрезвычайно важны для раскрытия и характера З.Н.Гиппиус, и -- истинной и объективной картины истоков формирования творческой личности одного из больших советских писателей, -- истоков, уводящих в культуру символизма, культуру "серебряного века".
Следует отметить, что Мариэтта Шагинян, поначалу принимающая все советы и пожелания старшей "наставницы" -- и как поэт, и как верующая христианка, и как студентка (Шагинян училась на историко-философском факультете Высших женских курсов, который закончила в 1912 году), -- через некоторое время стала сопротивляться могучему чужому влиянию. В 1909 году по совету Гиппиус она переехала из Москвы в Петербург, -- расставшись с сестрой и обеспеченным существованием, была вынуждена снимать комнату в дешевой квартире и терпеть материальные лишения. Все это искупалось радостью личного общения со своим кумиром. Итогом творческого и личного общения Шагинян с З.Гиппиус можно считать ее стихи, сказки и рассказы этих лет, а также книгу "О блаженстве имущего. Поэзия З.Н.Гиппиус" (СПб., 1912).
Но когда Гиппиус попыталась "вмешаться" в выбор ее дальнейшего жизненного пути, насмешливо отнеслась к идее Мариэтты -- "странствия" по Руси для познания народной жизни, -- Мариэтта дала отпор. Романы М.Шагинян об интеллигенции и духовных поисках героини "из общества" -- "Своя судьба" и "Приключения дамы из общества" (1923) во многом явились результатом раздумий писательницы о круге Мережковских, о бывшем кумире своей юности.
На одном из писем Гиппиус к Шагинян, которые мы публикуем, есть две любопытные надписи рукой Мариэтты, сделанные в разное время: первая -- "Люблю Зину на всю жизнь, клянусь в этом своею кровью, которою пишу.
Мариэтта Шагинян.
СПб., 9-е февраля 1910 г."
Вторая -- сделана значительно позже, без даты: "Какая же я была дура, что не понимала эту старую зазнавшуюся декадентку, выдающую себя за "саму простоту"!"
Имя Мариэтты Шагинян часто упоминается в дневниках Гиппиус,-- там говорится о том, что она вносила известную тяжесть в жизнь Гиппиус своим желанием быть постоянно возле нее, своим обожанием ее. 14-го марта 1911 г., вспоминая события 1909-1910 гг. в С.-Петербурге, Гиппиус пишет: "Мариэтта -- умная, религиозная и... легкомысленная девушка, привязанная ко мне". И далее: "Мариэтта опять... Между нами -- нехорошо как-то <...>. Тут еще рядом: пылкая и безумная Мариэтта, принявшаяся писать нам самые неосторожные письма о революции, шпионаже и т.д." В 1912 г. Гиппиус продолжает: "Несчастная, легкомысленная Мариэтта опять явилась из Москвы. В ней много тяжести <...>. Встречали вместе Рождество <...>. Было как-то не для себя". Подобными краткими, но выразительными деталями Гиппиус раскрывает образ Шагинян и дальше в тексте дневника.
После Октябрьской революции пути М.Шагинян и З.Гиппиус разошлись. Шагинян в первые послереволюционные годы оказалась в кругу писателей "Дома Литераторов" на Мойке, жила рядом и дружила с В.Ходасевичем и Н.Гумилевым, общалась с Н.Берберовой, К.Вагиновым, Н.Чуковским и др. Она переписывалась с В.Ходасевичем после отъезда того за границу, он еще долго будет считать ее своей "подругой". Кое-что из этого периода нашло отражение в воспоминаниях М.Шагинян, написанных в поздние годы ее жизни -- "Человек и время. Воспоминания" ("Новый мир", 1971, NoNo 1, 2, 4. 1972, NoNo 1-2. 1973, NoNo 4--6. Отд. изд.). Однако период ранних духовных исканий, период общения с З.Гиппиус и ее кругом в этих воспоминаниях не нашел объективного отражения.
Публикуемые нами письма З.Н.Гиппиус хранились в архиве семьи Шагинян; в настоящее время большая их часть -- собственность коллекционера М.Гехтмана, любезно предоставившего их для публикации. Ответных писем М.Шагинян в нашем распоряжении немного. Они хранились в собрании Томаса Уитни (г. Вашингтон, штат Коннектикут, США). В настоящее время они находятся в отделе рукописей центра русской культуры, созданного Томасом Уитни в Амхерст-колледже. В 1988 году часть из них была опубликована А.Тюриным в "Новом журнале" (тт. 170, 171, 172).
Это не обычные письма, а особый жанр, который З.Гиппиус и М.Шагинян называли "регламентациями". Это как бы отчет о жизни, встречах, событиях культурной жизни и собственных размышлениях за определенный период времени. Первые такие "регламентации" были написаны из Москвы Линой Шагинян и высоко оценены Мариэттой и З. Гиппиус; Мариэтта начала писать "регламентации" весной 1910 года, когда Мережковские уехали за границу -- во Францию -- для лечения; следующие -- осенью того же, 1910 года, во время следующей заграничной поездки Мережковских. Подобные письма -- "регламентации", которые, кроме Шагинян, писали Зинаиде и ее сестры, и некоторые из ее ближайших друзей -- Д.В.Философов, например, -- позволяли З.Гиппиус быть в курсе происходящего на родине, ощущать нерв времени и движение истории, без которых немыслимо было ее творческое существование.
И еще одну особенность переписки З.Н.Гиппиус и М.С.Шагинян следует отметить. "Закрытая" для собеседников, избегающая "исповедальности" в лирике и в своих дневниках, Зинаида Гиппиус в письмах к Мариэтте, пожалуй, более "открыта", чем в общении с кем бы то ни было другим. Поэтому ее письма 1908--1910 годов к Мариэтте Шагинян дают ценнейший материал для познания жизни души самой Гиппиус этих лет, могут раскрыть некоторые контексты ее собственного творчества. Вспомним, что в это время Гиппиус была постоянным критиком журналов "Русская мысль", "Образование", Новое слово", "Новая жизнь", "Голос жизни", "Вершины", газет "Слово", "Речь", "День", "Утро России" и др. Она готовила очередные издания своих рассказов и новые книги, писала роман "Чортова кукла" -- о русской революции 1905 года, ее героях и антигероях. В 1909 году написаны такие стихи З.Гиппиус, как "14 декабря" ("Ужель прошло -- и нет возврата?..."), "Петербург" ("Твой остов прям, твой облик жесток..."), а в 1910-1911 гг. в Каннах написаны терцины "Не будем как солнце", стихотворение "А потом?..." ("Ангелы со мной не говорят..."). В это время она осмысляет острые социальные и нравственные проблемы, предлагает М.Шагинян оценить творчество и страшный жизненный путь своего друга и "ученика" в литературе, террориста-убийцы Бориса Савинкова, определить свое отношение к проблемам государства, церкви, революции, демократии.
Таким образом, публикуемые нами неизвестные ранее письма З.Гиппиус к М.Шагинян позволяют восполнить пробел в осмыслении чрезвычайно важного этапа жизни и творчества не только начинающей Мариэтты Шагинян, но и Зинаиды Гиппиус, сложившегося мастера трезвого анализа и социального исследования современного ей мира в его историческом развитии.
No 1.
24 ноября 1908. СПб.
Литейный, 24 (или Пантелеймонская, 27,
это одно и то же)
Милая Мариэтта, ваше письмо было мне очень радостно. Оно такое хорошее, ваше письмо; такое умное и трезвое. Знаете, очень важно, что трезвое. Так это редко теперь. Мне казалось, когда я читала ваше письмо, что вы поняли все, что я...не писала, а думала и чувствовала, когда писала. Иного, ведь, написать не смеешь, да и нельзя, а хочешь, чтобы угадывалось. Вы подслушали мою душу. И как верно то, что вы пишете о простом, "обыкновенном"...
Прежде я все-таки говорила больше, а теперь чувствую, что надо быть еще скрытнее, надо уметь выявлять тайное... почти молчанием.
Я думаю, -- чувствую сознанием, -- что вам близок "Бог", который близок мне и к которому я хочу все больше, еще больше, приблизиться. Я все слова и мысли вашего письма принимаю, говорю им "да" с величайшей радостью. Да, у вас хорошая молитва, да, не фетиш, но надо "сквозь" земные явления... И "символ" вы понимаете не как все, а шире, более реально; как я понимаю и еще некоторые, мне близкие.
Я три года не жила в СПб., -- в Париже. Три года не была и в Москве, ровно. Теперь я буду туда на днях. Если хотите увидеть меня существующую -- напишите (в редакцию "Русской мысли", я дам тогда свой адрес, день и час). Но, может быть, рано, может быть, для данного момента довольно реализации в письмах. Подумайте об этом и решите сами. Я хочу, чтобы вы мне писали обо всем, и обо всей вашей жизни (да, это очень важно), -- и, может быть, вам лучше сначала долго писать мне, а уж потом увидеться?
Все ли книги мои есть у вас? Книга стихов у меня старая1, с тех пор я много их написала, печатала в "Весах", но не люблю я печатать стихов... знаю, почему, но с этим надо бороться, потому что ведь вот, если б я их хранила "для себя", не было бы у меня вас. Правда, не было бы и той моей "известности", которую я так ненавижу, но за вас я прощаю судьбе и ее.
Книг рассказов у меня пять, и одна -- статей2. Ее вы, кажется, знаете.
Много бы еще написала вам, мешает чисто внешняя, телесная моя утомленность, я в последнее время очень много работала и сейчас мне просто трудно перо держать в руке. Вы это мне простите, потом не будет так, и сами пишите мне о многом, много. Я всегда буду отвечать.
Целую вас, если можно... И спасибо еще раз.
Ваша Зин. Ник. Гиппиус.
На конверте адрес:
Мариэтте Сергеевне Шагинян.
Мал. Дмитровка, Успенский пер., д.Феррари, кв. 5. Москва.
Дата на почтовом штемпеле: 26. 11. 08.
Пометы на конверте рукой М.Шагинян:
1908 г. No 1.
No 2.
Москва, 7 декабря 1908
Я сегодня уезжаю, милая Мариэтта. Я думала, что напишу вам из СПб., где, во всяком случае, у меня будет скорее свободная минутка. Конечно, я не сержусь на вас и ваше отношение ко мне не считаю смешным... я только считаю его опасным для вас. Вы так хорошо писали о фетишизме, а теперь вдруг у меня является чувство, что вы можете сделать меня фетишем. Я вам говорю это резко, потому что мне кажется -- вы достойны моей откровенности. Любите мое больше меня, любите мое так, чтобы оно было для вас, или стало ваше -- вот в этом правда, и на это я всегда отвечу радостью. Любить одно и то же -- только это и есть настоящее сближение. Я не люблю быть "любимой", тут сейчас же встает призрак власти человеческой, а я слишком знаю ее, чтобы не научиться ее ненавидеть. Я хочу равенства, никогда не отказываюсь помочь, но хочу, чтобы и мне хотели помочь, если случится. Я хочу равенства. И боюсь за других там, где для м_е_н_я уже нет соблазна.
Пишите мне все, как обещали. Не сердитесь на меня за мою прямоту, а поймите ее. Правда, вы пишете стихи? И в 20 лет, и теперь, уже издаете книжку? Может быть, вы пишете очень хорошо, а все-таки, может быть, торопитесь. Какие люди разные! Я печаталась 15 лет прежде, чем меня уговорили издать мою единственную книгу стихов. И как теперь, так и в 17 лет я писала 2-3 стихотворения в год -- не больше. Не было в мое время и того моря поэтов, в котором утонет ваша книжка, как бы она хороша ни была. Впрочем, разны люди.
Буду ждать вашего письма в СПб. (Литейный 24). Я стану отвечать вам иногда длинно, иногда кратко, -- как сможется. Но всегда прямо, не потому, чтобы не умела иначе, а потому что с вами иначу не хочу.
Ваша З.Гиппиус.
Письмо в фирменном конверте Национальной Гостиницы, Москва,
на почтовом штемпеле дата: 9.12.08.
Адрес: В городе. Мариэтте Сергеевне Шагинян.
Мал. Дмитровка, Успенский, д. Феррари, кв. 5.
На фирменной почтовой бумаге гостиницы "Национальной".
Помета М.Шагинян: No 2.
No 3.
22 декабря 1908
СПб. Литейный 24.
Милая Мариэтта.
Пишу вам два слова, только чтобы вы не чувствовали, что пишете куда-то в "черную пустоту", пока я не соберусь ответить вам подлиннее. Ваше первое письмо вполне меня удовлетворило (насчет "фетишизма"), и до поры до времени, я думаю, этот вопрос исчерпан. Из начала вашего повествования о "чорте" (до кот<орого> вы еще не добрались) вы могли бы сделать прелестный рассказ. Жаль, что вы увлечены стихами и пренебрегаете "презренной" прозой!
Жду продолжения. С большим и серьезным вниманием слушаю вас.
Ваша З.Гиппиус.
На конверте адрес:
Мариэтте Сергеевне Шагинян.
Мал. Дмитровка, Успенский,
д. Феррари, кв. 5. Москва.
Дата на штемпеле: 23.12.08.
На конверте пометы М.Шагинян:
Вторая половина 1908 г. 22/Х11 1908. Профессионально о прозе.
На обороте конверта: No 3.
No 4.
13 января 1909 СПб.
Литейный 24
Милая Мариэтта! Ну что же мне делать, -- да, я продолжаю слушать вас с величайшим интересом и вниманием, находить, что вы умная (с удивлением, ибо редко вижу ум у женщины) и... пока больше ничего. Вам кажется, что это мало? А мне кажется, что много. Умные письма от "барышни"! И которая не присылает своих стихов для напечатания! И не спрашивает, что ей "переводить"! И которой я отвечаю -- не на карточке и не из вежливости! И с которой я могу не быть безнадежно "любезна" и не спешу проститься с упованием больше не встретиться! Как хотите, это не мало.
Конечно, ваша "философия" дуализма, ваше манихейство, -- все это давно известные вещи, но дело, ведь, не в том: дело в вашем собственном (хотя и тоже известном) пути преодоления, в факте собственного, личного понимания, внутреннего. Оно необходимо; можно все знать и ничего не понимать. Такое понимание я называю "подкожным"; в сущности, только оно и имеет значение. Я, кажется, всегда знала, как все знают, и о монизме, и о дуализме, и о триадности. Однако процесс подкожного понимания единотроичности должен был произойти своим чередом, и лишь после него могла установиться известная незыблемая концепция мира во всех его явлениях.
Но я не буду, конечно, писать вам "философских" писем.
Чистая философия "Одного, Двух и Трех" (1, 2, 3) слишком известна, и, чтобы уметь раскрывать ее по-новому, нужно еще кое-что сверх слова. Знаки (вроде моего ртих<отворения> "Электричество") тоже полезны лишь для знающих, т.е. имеющих это свое, уже подкожное, знание.
Пришлите мне вашу книгу. Я вам верю, что вы ею не увлечены. С кем дружите вы теперь? С сестрой? С кем знакомы из москвичей? С бывшим Грифом -- Соколовым?3 Гм... Знаете ли близкого друга моего -- Бугаева? Что думаете думать и делать дальше?
Ваша Зин. Гиппиус.
На конверте адрес:
Мариэтте Сергеевне Шагинян.
Мал. Дмитровка, Успенский,
д. Феррари, кв. 5. Москва.
На штемпеле дата: 15.1.1909.
На конверте пометы М.Шагинян:
Первая половина 1909.
Четвертое письмо о пифагорейских 1,2,3 -- триаде.
На обороте конверта: No 4 и дата: 1909.
No 5.
26 января -- 3 февраля 1909
26 января 1909
Следовало бы сделать вам удовольствие, милая Мариэтта, и написать, что вы вовсе уж не так "умны". Есди судить исключительно по последнему письму -- право, можно придти к этому заключению. Почему вы вдруг так обеспокоились и столь длинно мне начали доказывать, что один ум -- несчастие и пошлость? Помнится, в моем письме я никаких таких вопросов не затрагивала. Сказала только, что по письмам судя -- вы человек умный, а есть или нет у вас что-нибудь сверх, я об этом вовсе ничего не говорила. Я считаю ум не абсолютом, но однако чем-то очень важным, и право не знаю, как бы я с вами "сообщалась", начала сообщаться, будь у вас только одно "сверх".
1 февраля 1909. СПб.
Вот на этом блок-ноте я начала вам письмо, Мариэтта, но что-то помешало мне его сразу кончить, а в это время я получила ваше другое. Об "уме" не стоит дальше распространяться, кажется -- довольно сказала. А на последнее ваше письмо я не знаю, как отвечать "черным по белому". .Вы говорите, что слова -- разрушители. Так как же их...даже не говорить, а писать? Если я все-таки пишу, то лишь потому, что в этой правде ("разрушители") есть и свой обман. И так --.и все же не так. И разрушители -- и созидатели. Вы бы совсем не узнали, что я есть и что я думаю -- не будь у меня "слов". Понимаю, о чем вы говорите. Но где граница несказанного? Она всегда есть, ибо всегда есть несказанное, и оно не уменьшится, если мы границу дальше, все дальше будем продвигать. "Нет между людьми сообщения!" -- сказал у меня...как его? в рассказе "Все к худу"4, -- но ведь он и повесился.
Есть между людьми сообщение, есть в Главном, -- говорю я, говорю по опыту, и думаю: если дано мне такое счастие, то, значит, дано всем, кто поймет и захочет. "Приходящего ко мне не изгоню вон". Как же вы смеете думать, что мы, маленькие и жалкие, решимся кого-нибудь гнать от какого-нибудь костра? Не нами костер зажжен, мы только прибрели и сели к нему, и часто отходим от него, но уже знаем, где он, встречаемся около него, и грустно нам, что так мало встречающихся. Идите, не только гнать от него не будем мы, но руки вам протянем, когда будете близко. Но идти нужно -- самому. Тащить, нести, даже звать усиленно, обещать костер -- нельзя, не помогает...
3 февраля.
Никак не могу окончить письма этого. Жизнь оттягивает, вечно что-то требует, и все же не могу сказать, что
В заботы суетного света
Я малодушно погружен5.
Однако не продолжаю начатого, а скажу несколько слов о вашей книге6. Она меня ничем не удивила. Такая именно, как я и думала. Это значит, что я вас уже немного знаю; по письмам только могу знать -- и вот, знаю. Она, конечно, хорошая, а не дурная, но издавать ее все же не следовало. Вам легко далась отличная форма, -- ну, и это вас соблазнило. Впрочем, -- зачем я буду вам писать "рецензию" о вашей книге? Вы сама знаете, что там есть подражательность, есть и в форме (которая, повторяю, хороша) неудачности. Молодое, нежное, слабое, с невыявленной глубиной, подчас красивое, никогда не пошлое, с большими "возможностями" и с такой же большой опасностью, что эти возможности возможностями и останутся. Вы понимаете, я не обидное что-нибудь говорю, а только точное. От вашей свободной воли (с сознанием) зависит, двинуть ли данное по пути к должному, или к недолжному, или никуда не двинуть.
Я не понимаю о вашем "женихе". Как будто тут что-то "не то". Зачем вам такой жених? Если жених может быть, а может и не быть, то это не настоящий жених. Это, в лучшем случае, просто добрачный муж; тут разница. И у моего "Ивана Ивановича" есть такая добрачная жена. Но у него есть и невеста -- тоненькая девочка...7
Отсылаю письмо, пока еще что-нибудь не помешало. Прочтите во 2-ой книжке "Русск<ой> м<ысли>" мою "Обратную религию" (псевд<оним> Лев Пущин)8. Впрочем, это очень с ум-ничаниями. А нравится ли вам "Конь бледный", повесть моего парижского друга одного, и отчасти моего ученика?9 Это замечательный человек со страшной, темной душой, громадной волей и тоже страшной, яркой жизнью.
Нет, Мариэтта, не надо, нельзя винить людей, когда они не слышат твоего голоса. Даже если и то говоришь, что нужно -- виноват все же тот, кого не слышат. Значит, не так говоришь, не тем голосом. Ведь если других винить -- это решать, кто "марево", "плевелы", а решать этого нельзя, нельзя сметь...
До свиданья... когда-нибудь. Нет, не умирайте, да и я хочу долго жить. Если не все -- то многое еще успеете мне сказать.
Ваша З.Гиппиус.
P.S. Я вас "принимаю на лестнице", потому что вы еще не приходили к нам "на просеку". А если...
На конверте адрес: Москва, Мариэтте Сергеевне Шагинян.
Мал.Дмитровка, Успенский, д. Феррари, кв. 5.
На штемпеле дата: 5.2.1909.
Пометы М.Шагинян: Первая 1/2 1909. О Коне Блед. "моего ученика" Савинкова-Ропшина, критика на мою книгу. Интересно.
На обороте конверта: No 5 и дата: 1909.
No 6.
5 февраля 1909. СПб.
Милая Мариэтта,
А я вам только что отослала какое-то сборное и не особенно ласковое, кажется, письмо. Мне теперь жаль. Выздоравливайте скорее, верно вы не береглись, вот и воспаление в легких. У меня с 12-ти лет была "чахотка", т.е. как бы перманентное воспаление легких. Я его однако презрела, ибо -- желала быть здоровой.
Совершенно же я здорова (в легких) с тех пор, как сплю с настежь открытым окном даже в очень сильные морозы, даже когда меня осыпает метель. В Москве я страдала, что приходилось открывать лишь форточку, а у меня одно окно не замазывается.
Это ужасно приятно, живительно, весело во сне, -- но нужно долго и осторожно к этому привыкать. Я так сплю уже десять лет.
Простите, что пишу вам такие пустяки, я хотела просто послать вам два слова с пожеланием быть бодрой и скорее выздороветь. Не утомляйтесь, но все же черкните мне строчку как-нибудь.
Ваша З. Г.
На конверте адрес:
Мариэтте Сергеевне Шагинян.
Мал. Дмитровка, Успенский, д. Феррари, кв. 5. Москва.
На штемпеле дата: 8.2.1909.
Пометы М.Шагинян:
5/11 1909. 1/2 1909. Мое воспаление в легких, у нее с 12 лет "чахотка". No 6.
No 7.
С.Петербург
Литейный 24.
27 февраля 1909
Так давно не писала вам, милая Мариэтта, что не знаю, на что отвечать. Меня ужаснуло ваше письмо о нарочной болезни: я это поняла, понимала, но это неверно, это стыдно, это безбожно. Хорошо, что вы сами поняли... крепко ли? Надо понять крепко. Я все забываю, что вы еще маленькая, глупая девочка, и пишу вам как равной; а потом в ужас прихожу, как, например, от вашей идиотской форточки во время болезни! Доктору вас следовало за уши выдрать, больше ничего. Нашли время приучаться _ зимой, в Москве, с воспалением легких! Ну, да все, слава Богу, прошло, бросим это. Забываю же я, что вы девочка, потому, вероятно, что во мне самой, как уверяет Тата (моя младшая сестра), сидит еще "теплая девочка". Стыдно признаться, а, впрочем, и не стыдно. Может, так и надо, и хорошо. То, что вы пишете о "скверных анекдотах", -- очень глубоко. Ну да, так и должно быть, через это нельзя не пройти, когда религия реализуется, входит в жизнь. Это, может быть, даже страшнее, чем вы думаете, можно совсем пропасть слабому, когда врежется в жизнь луч разделяющий. Не думайте, надо или не надо "говорить о Боге". Иногда надо, иногда не надо. Это изнутри чувствуется. Иногда для себя не надо, иногда для другого не надо. Т.е. ради себя, ради другого.
Что значит ваша фраза "разве Христос -- последнее?" Я бы на это ответила: непременно последнее. И конечно не последнее. Он и первое, и последнее (Альфа и Омега), но Он же и Второй, хотя и Первый, и Третий тоже.
Вот как я отвечу, а как вы поймете -- не знаю.
Скоро я уеду, Мариэтта. Верно, уеду из России. Но вернусь. Впрочем, раньше я, должно быть, буду в Москве. Мне хотелось бы поговорить с вами в моей комнате, у моего камина, а не в холодном "Национале"; однако думаю, что теперь вы не убежите от меня? Или боитесь "разочароваться"? Не бойтесь. Я хочу быть для вас "я", а вовсе не отвлеченной поэтессой с сомнительно серыми глазами, не столько серыми, сколько зелеными. Я сейчас улыбаюсь и, право, немножко люблю вас, Мариэтта. Что вы глуховатая, это тоже меня как-то приближает к вам.
...Часы стучат невнятные...10
Это я писала, когда была, целый месяц, совершенно глухая. С тех пор я чуть хуже слышу на правое ухо. Это сносно для телефона, но не для шепчущего соседа с правой стороны.
Ну, до свидания, не забывайте меня. И не бойтесь меня. Так должно быть. Да, я еще надеюсь, что вы мне во многом поможете, и я вам.
Ваша З. Гиппиус.
Слева на полях:
А разве вы читали мой "Алый меч", что говорите о плевелах?
На конверте адрес:
Москва, Мал. Дмитровка,
Успенский, дом Феррари.
Мариэтте Сергеевне Шагинян.
На штемпеле дата: 1.111. 1909. 12 ч.
Пометы М.Шагинян:
"Очень хорошее. Надо частично опубликовать".
"2/111 1909". "Первая половина. Еще не встретились".
No 7.
No 8.
С.Петербург
Литейный 24.
25 марта 1909
Благовещение
Вы не сердитесь на долгое молчание, милая Мариэтта. Получать письма одно, а писать другое. Я вами избалована и, хоть не отвечу иной раз, -- все-таки жду от вас письма, и получаю, глядишь. На многое мне хотелось тотчас же ответить, со многим спорить, кое в чем даже побраниться с вами -- но если не ответить сейчас -- потом трудно. А тут такие обстоятельства подошли. П.Соловьева-Allegro (я ее люблю прямо по человечеству) издает со своей приятельницей детский журнал -- "Тропинку"11. И обе они заболели. Надо было им помочь (вообще я для детей не пишу, очень трудно). Ну, написала им о Гоголе и пасхальный рассказ. Да два рассказа в газеты. Пишу я скоро, но думаю очень долго, в этом вся беда.
Итак -- уж примиритесь с тем, что кое на что я вам не успею ответить. Вашим рассуждениям о теократии и государстве, также как вашему увлечению Бердяевым12 -- не могу вполне сочувствовать. Хотя должна признаться, что о Бердяеве вы кое-что верно говорите, подметили то, что нам стало ясно лишь после нескольких лет. С Бердяевым мы сблизились года четыре тому назад, говорила с ним больше всего я, мы оба -- полунощники. Было это перед нашим отъездом в Париж и перед его "обращением". Еще когда нынче весною он приезжал к нам в Париж -- замечалось, что линии наши, пересекаясь, начинают расходиться. Недавнее свидание это подтвердило. Но Бог с ним пока. А главное вот что, Мариэтта: очень предупреждаю вас от хотя бы "пассажерного" увлечения кружком этих милых... правда, очень милых -- мертвецов, из коих разве один Новоселов13 не милый, потому что он обыкновенная дрянь. (Кожевникова не знаю). Новоселов памятен мне еще с <1>901 года, по нескольку лет знаю, и близко, других. О, как возмущают душу мою эти "смиренные", которые "и сами не входят", и телами своими покорными и сладкими "заграждают путь другим!" Пусть в некоторых из них есть подлинная пещерная лампадка, налитая подлинным деревянным маслом, -- но я-то не хочу ее, я не верю, что в ней сейчас истина. Не истина это, а своего рода "обывательщина", ставшая столь милой сердцу и Бердяева. Меня огорчило бы, если бы во имя ее вы, Мариэтта, отказались от "костра"14. Правда, она уже есть, вот тут, ее легко взять, а для костра нужно еще хворост таскать, еще разжигать его, еще мучиться, но... но что ж такое? Я вам все это говорю, а сама верю, что вы, в конце концов, сами сумеете разобраться, понять "милость" этих мертвеньких, -- и от костра вы не откажетесь, какой бы путь, длинный, одиночества и странничества, "безумства", к нему ни вел.
Пишите мне подлиннее и почаще обо всем, помните, что я все читаю, на все имею кучу ответов, и если не все их вы физически слышите, то этому чисто физические причины, -- моя ненависть к перу, например, -- когда уж очень оно мне надоедает, держать его в руках надоедает.
Говорю вам, кончая, самое великое слово, какое только знаю: Христос воскрес!
Зинаида Гиппиус.
На конверте адрес: Москва, Мариэтте Сергеевне Шагинян,
М.Дмитровка, Успенский, д. Феррари, кв. 5.
Помета М.Шагинян:
Удивит<ельное> письмо, отповедь новоселовщине,
о Бердяеве, предостережение. No 8.
На штемпеле: Москва, 27.III.1909.
No 9.
1.4. <19>09
СПб., Литейный, 24.
Мариэтта, да, я вполне обдуманно, -- хоть и вполне естественно, -- не касалась в письмах моих этого вопроса: вашей ко мне любви. Отнюдь не следует отсюда, что я ей не верю, или что я на нее "сержусь", или даже что я ее не вполне, не так, не во всю ее глубину понимаю. Прекрасно я это постигаю, нахожу, что вы ее "рассказываете" очень хорошо, т.е. точно, тонко и верно. Сами противоречия и "бессмыслицы" рассказа -- верны. Если бы любовь не хотела "бессмыслиц", "ответов", которых не может быть, не спрашивала того, чего нет, -- это была бы не любовь. Любовь всегда хочет "того, чего нет на свете" -- это ее главный признак. И скажу я вам вот что, -- не шутя и не "сердясь", а совершенно просто: любовь бывает счастливая и несчастная, причем счастье ее или несчастье зависит вовсе не от "обстоятельств", а от душевного свойства любящего. Если он, любящий, к этим вот словам "хочу того, чего нет на свете" -- может (умеет) прибавить -- хотя бы тихонько, про себя, -- одно маленькое слово -- любовь его счастливая. Если же он таков, что у него словечко это не прибавляется, -- его любовь непременно несчастная. Непременно и всегда! А словечко это -- "еще". Просто "хочу того, чего (еще) нет на свете". Мне чуется, что вы именно такая, с "еще", не могли бы быть без "еще" , даже если б и захотели, а потому непременно ваша любовь (настоящая) -- любовь счастливая, все равно какими бы "обстоятельствами" она ни сопровождалась. Сблизимся мы с вами -- или никогда не увидимся, то ли будет или другое, да и что бы там ни было -- а все-таки любовь ваша счастливая. И совсем я не в "воспитательном" смысле говорю, а беру широко, в иных перспективах. Тут, в маленьком словечке этом, вкрапленном в душу человеческую ("еще нет на свете"... но будет! Должно быть) -- тут и оправдание любви как некой "бессмыслицы". Потому что, ведь действительно -- она безнадежная бессмыслица иначе, абсурд, на ногах не стоящий. Вы подумайте: если б я попробовала ответить на ваше письмо, не входя внутрь, а со стороны, как всякий, -- что это был бы за ответ? Вы легко его можете вообразить сами. Ведь начать с того, что я вас почти не видела, а если учесть мою крайнюю близорукость, то, можно сказать, что и совсем не видела. А вы меня -- едва-едва. Да и не с этого можно начать, а с какого угодно конца, -- все будет одна и та же "бессмыслица" -- ежели со стороны, ежели не входить внутрь, в сущность любви, которая оттого и любовь, что требует небывалого, сверх-смысленного (оно же, для стороннего взора, бес-смысленно).
Это все не просто, Мариэтта, но ведь наша настоящая простота начинается за сложностию, а не до нее. Уж тут ничего не поделаешь. До-сложная женщина, конечно, испытывает волнение без всякой любви, читая любовное письмо. Но я не хочу лгать вам, этого волнения я не испытываю. Помнится, даже и прежде испытывала не такое. Я вам писала как-то в самом начале, что несравнимо больше люблю любить, чем быть любимой, и к любящему я всегда, бывало, чувствую зависть. Он имеет (или она, это мне всегда было безразлично), а я -- нет! Теперь... не знаю, зависти меньше. Ведь все зависит от своей души. А у меня тоже такая душа, которая непременно подставляет "еще". Еще никогда не бывает... но ведь должно же быть!
Одно только в вашем письме мне кажется... ну, опасным, что ли. Я вам скажу это прямо. Есть один неверный путь, -- и дай Бог, чтобы вы на него никогда не вступали. А на него вступить ужасно легко, так легко, что почти у. уберечься нельзя. И предостеречь от него почти нельзя, ведь это делается бессознательно. Путь к истине -- через любовь к человеку, вот этот неверный путь. Так, что как бы любовь к человеку освящает любовь к истине, даже открывает, указывает эту истину. А ведь надо наоборот. Надо, чтобы то, Первое, освящало любовь к человеку, открывало нам человека...
Но говорю вам, я знаю, как трудно уберечься от этого. Ведь и мне нужно было сначала "Сумерки духа" написать (и пережить!), чтобы понять это. Но забыть раз понятое я уже не могу.
Мариэтта, неужели вы не понимаете, что если б я вам "запрещала" меня любить, или "позволяла" любить (ваши выражения), или... не знаю, что, -- это была бы не я? Кого бы вы тогда любили?
А я только и могу сказать, что ваша душа -- для "счастливой" любви. И непременно ваша любовь -- счастливая, потому что знает: нет на свете... но должно быть на свете.
Если вы не поняли меня -- скажите. Но только мне кажется, что поняли. Я не все сказала, но ведь не всегда все надо говорить словами. И не надо уныния, одиночества, ничего несветлого, больного. Будьте здоровы и бодры.
Ваша Зина Г.
На конверте адрес:
Москва, Мариэтте Сергеевне Шагинян.
Мал. Дмитровка, Успенский,
д. Феррари.
Пометы М.Шагинян: Первая 1/2 1909.1 апреля 1909 (девятое письмо).
О Любви. На обороте конверта: No 9.
На штемпеле: Москва, 2.4.09
No 10.
Литейный 24.
25.4. <19>09 СПб.
Вот видите, какая вы, в сущности, негодная и ядовитая девочка: хотя, мол, "бодрюсь", но эта бодрость фиктивная, а я, главным образом, думаю о смерти. Что ж, это самое легкое и приятное дело: мечтать о смерти. Гораздо труднее -- думать о жизни. И, признаться, мне жаль и досадно, что вы поддаетесь соблазну легкого. Мне хотелось бы, чтобы вы всегда избирали труднейшее. Думаю, справились бы. И вот что я еще хочу сказать. Сейчас вижу я в вас уклон... нет, лишь опасность уклона опасного, перегиб в прекрасность романтических туманностей и... как бы сказать погрубее? перепроизводство некоторых товаров души в ущерб другим. Знаете что? Вот вы мне все говорите, что отдали бы мне жизнь, что готовы на все самое крайнее... Хорошо. Допустим, это так. Ну, а если бы я сказала вам, что вовсе мне вашей жизни не нужно (если бы все-таки стали отдавать ее, то уж, значит, не для меня, а для самой себя), вовсе я не охотница до умопомрачительных жертв, -- знаю, что они легки и прельстительны для приносящего их и тяжки для получающего, -- а вот, если вы так любите мое и меня -- не проще ли вам с осени, вместо того, чтобы учиться в Москве, -- перейти в Петербург? Могу поверить, что это трудно, труднее, чем "жизнь отдать", но, право, если это "невозможно", то вы сама должны будете согласиться на некоторый трезвый корректив в ваших, относительно моего и меня, готовностях.
Заметьте, я совсем не убеждаю вас это сделать и не требую -- Боже сохрани! Я только даю вам простой и маленький пример, насколько труднее маленькое и в высшей степени естественное, только не необыкновенное и не героическое, дело -- всех гигантских слов и даже "величественных" поступков. Это вечно-женская черта -- сейчас же жизнь за что-нибудь отдать, но только бы сразу и всю целиком... а вот обычное дело, которое не вы одна только способны сделать, да целую цепь таких дел, да еще весело, с усилием радостным, да и не только пассивно "отдать себя", а еще с праведной надеждой и "себе взять" что-то нужное -- вот это, пожалуй, не так-то просто, как сразу кажется. Нет, милая Мариэтта... впрочем, не слишком ли вы молоды, чтобы понять меня теперь? Может быть, вам нужно сейчас именно то, что вы переживаете, "мое" -- как отвлеченный, неясный образ, "я" -- как далекая, едва мелькнувшая и ушедшая "поэтесса" Гиппиус? Нужны как раз и длинные ваши письма к полуизвестному существу, и мои редкие ответы, и все ваши туманные и острые мечты, в которых нет места для иначе прекрасной и страшной действительности. "Костер" прекрасен в вашем воображении, а нужно ли вам знать, как он реализуется? Нет. Потому что в реальности около него, кроме того, что описано, есть грязная дорога, у мальчишки-подпаска, может быть, нос сопливый... Простите ли вы это за костер? Нет. Вам он милее пока на бумаге, на страницах книги, где его нежгущая красота ничем не омрачается. И я могу быть легко любимой издали, -- вы издали вольны делать из меня что угодно. Ну да, это все для вас, я верю, что это вам нужно, и я такая вам нужна... а мне вы нужны ли с этим -- только с этим? Тут вопрос. И еще вопрос -- не следовало ли бы стремиться вам и желать не только радоваться своей нужде во мне, но и сделаться самой нужной мне! Как мне кажется, -- такая обоюдность одна и была бы желанной.
И опять -- я ничего не хочу от вас и ничего не указываю вам, -- я только показываю.
Не огорчайтесь этим письмом и не сетуйте, если я слишком перегибаю лук. Иногда от этого дело яснее. А теперь я кончу, а то совсем наговорю чего-нибудь лишнего. Нет, взгляните просто, со стороны: благодаря "внешним обстоятельствам", которые обыкновенно "непреоборимы" и которые побеждаются нами лишь на то крошечное мгновенье, когда мы успеваем "отдать всю жизнь'' другому, "умереть", "кинуться в бездну" и т.д. -- благодаря этим внешним "обстоятельствам" вы живете в Москве, а потому очень реально можете ходить с Булг<аковым>15 ко всенощной, рассуждать с Новоселовым и т.д. А костер... он прекрасен, но он далек "по врешним обстоятельствам". Конечно, если бы не они... Только они? Не позволительно ли усомниться, если так, в самой силе желаний?
Через 10 дней мы уезжаем заграницу -- пока в Германию. Право, мне это кажется совсем недалеко. Напишите мне поскорее, еще сюда. Да и я еще отсюда успею ответить, скажу точный адрес. И еще раз -- не сердитесь. Если я резка -- значит, не равнодушна.
Ваша Зин. Гиппиус.
На полях слева:
Напишите, что же "друзья" ваши? процветают ли? Вверху слева на первой странице:
Не забывайте писать ваш адрес.
На конверте адрес:
Москва. Мариэтте Сергеевне Шагинян.
М.Дмитровка, Успенский, д. Феррари.
На штемпелях даты: Петербург 25.4.09 и
Москва. 27.4. 09.
Пометы М.Шагинян:
Первая 1/2 1909. Апрель.
Весной (апрель) 1909 г.
Письмо Зины о моем переезде в Петербург.
На обороте конверта: No 10 и дата: 1909.
No 11.
2.5. <19>09.
СПб., Литейный 24.
Я совершенно не знаю, что вы хотите, чтобы я вам ответила, Мариэтта. Мне кажется, мы говорим о разном. Да и о чем? Ясно ли вы себе представляете? Как формулируете? Я никогда ничего более отвлеченного не видела, как эти наши разговоры о "реализации". Не смешно ли? Нет, уж хоть говоря о земле, -- да позволено будет спускаться на землю, а то лучше откровенно оставить ее в покое. Это тоже не плохо. Единственно, что плохо -- обманывать себя, не сознавать, играть словами, подменивать понятия. Не особенно важно, что вы такое: важно лишь то, чем хочешь быть. Потому не важно, что вы "теоретик" -- гораздо важнее, что вы так это говорите, как будто прибавляете: и хочу быть такой, это -- благо. Я, для себя, иногда констатирую в себе то или другое, наклонность к теоретизированию, между прочим, мало ли! Но я знаю, чего я хочу или даже хотела бы, -- на этом одном и надо строить. Я стараюсь выражаться точно; а вы стараетесь всегда взять вверх или вниз от моих слов. Я писала ясно, что, говоря о вашем переезде в СПб.,-- я привожу пример естественного маленького дела, естественного, конечно, при условии схожести воль. На этом примере я и хотела вам показать, что до самого важного, до схождения воль, у нас с вами еще очень далеко. Это вы и сама вашим письмом подтверждаете, я очень рада, что вы это более или менее сознаете. Кстати: вы говорите, что вам ваша "мысль" дороже всего и "за нее вы отдадите все дела"... Я, во-первых, сомневаюсь в возможности такой сделки: что за мысль, которую надо предавать за дела, что за дела, которые можно купить этой ценой! То и другое негодно. А во-вторых... (скажу в скобках) давно ли вы сердились на меня, когда я вас, чуть ли не в первом письме, назвала "умной". Как, говорили вы, и больше ничего? Мне тогда хотелось защищать мысли. Или... вы мыслям противополагаете чувства? Ну, я привыкла думать по иному. Настоящая мысль -- уже и чувство, -- чувство со знанием. И -- этой вещи мало. Отдавать ее не собираюсь ни за что -- мне просто мало. И я хочу, чтобы у меня не было мало.
А что касается моей, нашей реализации -- то я вам просто напросто о ней ничего не скажу. И не хочу, и не должна, и не могу. Из вашего письма я вижу особенно ясно, что вы не знаете, о чем говорите, и что, действительно, долгий вам путь предстоит, простой путь мыслей и чувств до пробуждения воли к каким бы то ни было реализациям. Просто вы еще совсем не разобрались. У вас нет самых первых теорий, нет остова треугольника. или какого-нибудь другого остова, -- но другой, конечно, приведет к другому уклону воли, чем у нас, а, следовательно, и к другим реализациям. Есть, впрочем, такие теоретические остовы, которые приводят к отрицанию реализации. Разное есть...
Зачем и как буду я говорить с вами о "реализациях", отвечать, имею ли я "сомнения" -- в чем? О чем вы спрашиваете? О том, нужно ли в лесу под Петербургом разводить костры? И разводила ли я? Разводила, и картофель в золе пекла. Раскаиваюсь ли? Ничуть. Считаю ли это единственно верным путем "реализаций"? Нет, конечно. Можно развести, а можно и не разводить, это уж, право, не так важно. Вы сомневаетесь, "нужна ли тактика". Если вы верите, что к завтрашнему вечеру мир и вы впрыгнете в совершенство, которого вы и он сегодня так далеки, -- не сомневайтесь, не нужна "тактика". Да и время жизни вообще не нужно и бессмысленно. Но верите ли?
Я уезжаю заграницу 9-го, в субботу. Думаю, еще успеете написать сюда. А я пришлю вам адрес из Баденвейлера. Вы очень милая девушка, Мариэтта, а излишний трагизм ваш излечит мудрость жизни. Вернее -- она покажет вам другой, более трагичный облик мира, -- но другой.
Ваша З.Г.
На конверте адрес:
Москва. Мариэтте Сергеевне Шагинян.
М.Дмитровка, Успенский,
д. Феррари, No 5.
На штемпелях даты: С.Петербург. 2.5. 09 и
Москва. 4.5.1909.
Пометы М.Шагинян:
2 мая 909 года.
1-ая 1/2 1909 г. Ответ на мой протест насчет переезда в СПб.
На обороте конверта: No II и дата: 1909.
No 12.
8 июля <19>09
Мариэтта, сейчас я уезжаю из Парижа, в Нормандию, ненадолго. Я писала вам из Франкфурта и из Фрейбурга, -- напрасно. Удивлялась. Напишу, как только успокоимся на месте. Завтра -- послезавтра. Ваше письмо переслали мне. Отвечайте мне Paris, poste restante, M-me Mereskovsky. Мне перешлют быстро.
Я вас никогда не забывала.
Зин.
Записка на бланке Hôtel D'iéna, Paris (16-me)
Адрес: Мариэтте Сергеевне Шагинян.
Федоровская ул.д. 10--14. Нахичевань-на-Дону.
Russie Via Kiew.
Пометы М.Шагинян:
1 1/2 1909. 8/VII 1909. No 12.
No 13.
Villerville
Calvados.
8 августа <19>09
Ваше предыдущее письмо, Мариэтта, которое я получила в Париже, было такое важное и требующее столь обширного ответа, что у меня не оказалось физических сил. Только физических. Кое-как отвечать не стоило. Сегодняшнее еще затрудняет мое положение, т.к. мне нужно в немногих словах коснуться многого. В парижском вашем дневнике столько правды, верности определений, догадок и нащупываний, что я глубоко радовалась, и казалось мне порой -- что вам и помощи ни от кого никакой не нужно, что вы лучше сама выберетесь и разберетесь. Вы, например, так глубоко добрались до правды о том, что мы не сектанты, что мы чувствуем себя в церкви (хотя не для Новоселова, конечно), -- что, право, я не знаю, можно ли тут еще что-нибудь прибавить, особенно в письмах. Вопросы эти так глубоки и так обширны... их нужно всю жизнь решать, на двух страничках я вам их не буду объяснять. Если мы зимой станем жить в одном городе -- постепенно вы поймете ближе и яснее, что мы думаем и чего хотим. Ваше отношение к "записке" Флоренского16 тоже очень мне понравилось: все другое -- было бы "не то".
Но в сегодняшнем письме, милая Мариэтта, вы немножко провалились. О, конечно, тут нет никакой трагедии, я вовсе не думаю "порвать отношения", не оплакиваю ваших "потенций", которые остались, как были; нет, я только увидела, что вы все-таки молодое женское существо, подвластное встречным влияниям. Мне бы хотелось увидеть вашу религиозную душу прежде всего очищенной от всяких мыслей о православии, о русской идее, о революции, даже о церкви вообще. Вы о православии ничего не знаете жизненно, шкурно, милая Мариэтта, ничего помимо трудов Новоселова или Булгакова, оттого и выходит такая нелепость, что вы то о Новоселове говорите, то о православии, вперемешку, и вся ваша религия и вся ваша душа наполнена, главным образом, ненавистью то к Новоселову, то к себе, -- не знаете, на кого с нею кинуться. А если любите -- то, оказывается, меня, "еретичку", "сектантку" и революционерку (последнее уже без кавычек), считающую "Вехи"17 -- книгой дряблой, бездарной, скучной и кощунственной, -- между тем как вы "пробуете свое перо", ее восхваляя. Да, что-то тут не то. Я верю вашей любви ко мне, верю в нее, а потому думаю, что недаром же она вам дана? Воспользуйтесь ею, вашим даром, чтобы разобраться в чужих влияниях.
Да, вы ничего не знаете, Мариэтта, не в укол вашему самолюбию будь сказано. Некоторые легкомысленности ваши, да еще и навязанные вам, меня сердечно огорчили. Вы молоды, в ваши годы и позже у меня было еще больше легкомысленностей своего рода, но... молодостью все оправдывать нельзя, нынче "время пришло во умаление", а если вы девочка, то лучше танцовать с гимназистами, а не рассуждать о церкви и о революции, греха меньше.
Когда я обратилась к этим вопросам, я уже знала, что я ничего не знаю и требовала от себя учения. С тех пор много времени прошло. Я говорю о них все меньше и меньше. Я считаю, что поведение Новоселова относительно вас -- недостойно и противно. Mais vous vous prêtes à èa18, и тут я вас осуждаю. Помимо всего -- ведь это комично, этот отживший иезуитизм и пасение пугливой овечки. Скажите вашей сестре, что я ее целую за ее здравость, за ее трезвость и простоту. Трезвость и детская примитивная, прямая простота обязательны, Мариэтта, и будьте уверены, что в Петербурге (я вижу, вам надо оставить Москву) вы не найдете во мне ни пророчицы, ни коварной еретицы, уловляющей вас в какие-нибудь, религиозные или любовные, сети. Будьте прежде всего сама по себе.
Я слишком близко видела жизнь и смерть, Мариэтта, слишком много пережила и переживаю, и мне нелегко говорить о некоторых вещах, не могу касаться их и судить с тою обильностью, с которой говорят Новоселовы, Трубецкие19 и Бердяевы. Есть незабвенное в жизни, как меч, проходящий душу. Вы заняты мыслями о православии Новоселова, пишете фельетоны о "Вехах", сидите на кумысе... а я путешествую заграницей, какая разница? Да, но почем вы знаете, как я путешествую? Я только о "Вехах" не пишу, поэмы не сочиняю, о Новоселове не думаю, вот это верно. Но только я "учусь", а вы... "учимы". Отдохните от этой учимости. Оставьте их. И ненависть к себе оставьте. Посмотрите на себя со снисходительной добротой, трезвой надеждой. Слишком много чести себе оказываешь ненавистью. Не стоит. Всегда есть лучше тебя и хуже тебя. Свою меру надо только исполнить.
Мы прожили 3 недели на берегу океана. Люблю его. Теперь уезжаем -- в Париж, в Германию, а затем домой, в СПб. Пишите мне: Allemagne, Homburg, v.d.H. poste restante (ибо я еще не знаю, будем ли мы в вилле Royale или Ernst). Поправляйтесь, а главное, если любите меня хоть немножко, сбросьте этот кошмар поучений, кастрированных мыслей о православии и русских идеях etc. Ведь над нами простое небо, ведь сначала жизнь, а уж после -- смысл ее.
Ваша Зина.
На конверте адрес:
Енакиево Екатеринославской губ.Имение Булавин.
Е.Я.Когбетлиевой. Почтовый ящик No 34 для Map. Серг. Шагинян.
Russie. Via Kiew.
На штемпелях даты: Villerville 10.8.09; Енакиево 3.8.09
На конверте пометы М.Шагинян: No 12. Важное письмо. 8 авг. 1909. 2-ая 1/2
1909. Против Новоселовщины. На обороте: No 13.
No 14.
14 VIII.1909
Bad Homburg v.d. Höhe.
Villa Royale C.F.Gremich
Keiser Friedrich-Promenade 109.
Получили ли вы мое длинное письмо в Енакиеве? Спасибо за поэму и за кору родной березки. О поэме я вам напишу или не напишу, еще не знаю, а о конце тетради наверно напишу, и напрасно вы думаете, что мне это все непонятно. Только выводы я бы сделала другие. Пишите мне сюда, почаще, не ждите моих ответов. В сент<ябре> я вернусь в Пб.
Зин. Гиппиус.
Приписка под изображением виллы
на открытке:
Мой балкон самый верхний, круглый.
Адрес на открытке:
Мариэтте Сергеевне Шагинян.
Нахичевань н/Д, Федоровская ул., д. 10-14.
Russland
Пометы М.Шагинян:
2-ая 1/2 1910 (? - Н.К.). 14 авг. 1909. No 14.
No 15.
15.IX. <19>09.
Гейдельберг
Милая Мариэтта, Ну куда вам писать, вы, верно, в Москве? Все ваше я получаю (кроме последнего в Гамбург!!). А вам не знаю куда писать, хотя столько надо бы сказать вам. Недели через две я буду в СПб. (теперь в Гейдельберге, где оч<ень> хорошо), а перед этим в Берлине, Carlton Hotel. Сколько недель идут письма в Нахичевань!!!
Ваша Зин. Г.
Открытка с видом Гейдельбергского замка.
Адрес: Мариэтте Сергеевне Шагинян.
Федоровская 10-14.
г. Нахичевань на Дону.
Russland. via Kiew
На штемпелях даты:
Heidelberg 23.9.09. Нахичевань Донск. 15.8.09.
Пометы М.Шагинян: 2-ая 1/2 1909. 15/IX. 09. No 15.
No 16.
21 сент<ября 19>09
СПб.
Милая Мариэтта, я поражена Вашим благоразумием и Вашим здравым смыслом. Мне редко приходилось встречать такую положительную молодую девушку. Вы смело можете ехать куда угодно, потому что всюду будете вести себя безукоризненно.
Пишу Вам всего два слова, т.к. только сегодня вернулась из-за границы. Надеюсь скоро иметь о Вас вести. Искренне и дружески Ваша
З. Гиппиус-Мережковская.
На конверте адрес: Москва,
Лесная ул., у Тверской Заставы,
д. Маслова, кв. 2. Мариэтте Сергеевне
Шагинян.
На штемпеле дата: Москва. 25.9.09.
Пометы М.Шагинян:
21 сент. 1909 Зина вернулась в Питер из-за границы. По моей просьбе офицыальное письмо для тетки20 перед моим отъездом в Питер. No 16.
No 17.
27 сентября 1909
С.Петербург
Что же вы хотели, Мариэтта, чтобы я вам написала ... "для тети"? Вообще мне ваши "цензоры" надоели. Прежде всего -- они не имеют никаких оснований. А затем -- вы сами в них кругом виноваты. Вы до такой степени, безмерно даже, посвящали всех в "вашу любовь" ко мне, что -- кончили общим за вас беспокойством. И совершенно естественно, что люди, меня не знающие или только "что-то, где-то" обо мне слышавшие и вас притом любящие, стали ко мне относиться, за вас, враждебно и подозрительно. Иначе и не могло быть. Мне от этого вреда не произошло, но вам -- большой. Цензуры, недоверия, несвободы, увещания, догадки... и атмосфера какой-то, в сущности не важной, борьбы, трата сил совершенно бесполезная. То, что вам следовало бы выяснить перед собой и передо мной, -- выясняется перед вашими родителями и Новоселовым. Ваша "влюбленность" сама по себе требует некоторого договорения, а выходит, что, хотя вы не знаете всех моих мыслей о ней, -- вы отлично знаете тут все мысли посторонних людей.
Боюсь, что и меня вы мало знаете. Вы больше думаете о своей любви, чем обо мне. Я это слишком хорошо понимаю, я всю жизнь свою любила Любовь больше всего на свете, но это меня не исчерпывает. Между прочим -- есть во мне беспощадная трезвость, жестокость, грубость, -- лом, который полезнее, нежели букет цветов, и вы, ради Бога, тут не обманывайтесь. Некоторое право ставить точки над самыми обольстительными "i" я приобрела своей жизнью, и уже ставлю их беспощадно, делю, как умею, "да" от "нет", буду делить. Флоренский и Новоселов могут быть спокойны за вас, -- если они боятся только меня. А вы -- не боитесь ли вы потерять свою любовь, если увидите кое в чем мое схождеие с ними?
Я пишу загадками и намеками, и не хочу, чтобы вы эти загадки отгадали. Когда-нибудь напишу или скажу вам все прямо. Это я обещаю. Тогда и отвечу на вопросы вашего последнего письма.
Зин. Гиппиус.
Адрес на конверте: