КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКІЙ ОЧЕРКЪ

изъ

ВРЕМЕНЪ ВОЗРОЖДЕНІЯ ВО ФЛОРЕНЦІИ И РИМѢ

ГЛАВА I.

Заговоръ Пацци во Флоренціи.

Покатые холмы, окружающіе Флоренцію по обѣимъ сторонамъ рѣки Арно, съ древнѣйшихъ временъ были покрыты болѣе или менѣе значительными поселеніями. Съ высоты открывался роскошный видъ на богатый цвѣтущій городъ, перерѣзанный теченіемъ рѣки, съ красивыми изогнутыми мостами, прекраснымъ куполомъ собора и высокими башнями дворца "Signoria". Кругомъ, на далекомъ пространствѣ, виднѣлись разбросанныя виллы зажиточныхъ людей, изъ которыхъ одни жили здѣсь круглый годъ, а другіе проводили только лѣтніе мѣсяцы, съ своими семьями. Эти мирныя жилища представляли рѣзкій контрастъ съ укрѣпленными замками, раскинутыми на высотѣ холмовъ, гдѣ все указывало, что они были воздвигнуты съ цѣлью защиты противъ внѣшнихъ враговъ. Большая часть этихъ зданій, принадлежащихъ дворянству и знатнымъ могущественнымъ фамиліямъ города, была окружена рвами, надъ которыми были устроены крѣпкіе подъемные мосты. Въ каждомъ замкѣ содержался болѣе или менѣе многочисленный отрядъ вооруженныхъ людей; когда онъ возвращался изъ разъѣзда, то сторожъ трубилъ въ рогъ и подъемный мостъ опускался; то же дѣлалось и въ тѣхъ случаяхъ, когда господа возвращались съ охоты съ своей свитой, или кто либо изъ господъ или, гостей выѣзжалъ изъ замка. Высокій нижній этажъ этихъ замковъ былъ сооруженъ изъ громадныхъ квадратныхъ камней и снабженъ небольшими отверстіями, которыя служили бойницами, что придавало имъ видъ крѣпостей.

Въ началѣ среднихъ вѣковъ, когда въ Италіи свирѣпствовала борьба партій, замки эти служили убѣжищемъ кондотьеровъ, которые во время войны нанимались къ могущественнымъ предводителямъ партій и исполняли свою роль сообразно обстоятельствамъ. Распри гвельфовъ и гибеллиновъ длились до безконечности, не смотря на то, что большинство дѣйствующихъ лицъ давно забыло о настоящей причинѣ ихъ. Въ борьбѣ участвовало не только среднее сословіе, но и низшіе слои народа, хотя въ городахъ главная роль принадлежала знатнѣйшимъ фамиліямъ, которыя враждовали между собой.

Флоренція, носившая названіе "цвѣтущаго города" со временъ римлянъ, преимущественно обязана была своимъ богатствомъ самостоятельному развитію шелковаго производства. Торговые интересы были причиной ея первыхъ войнъ съ сосѣдними городами; войны эти кончились въ пользу Флоренціи и положили начало ея будущему величію, такъ что она скоро заняла видное мѣсто среди значительныхъ торговыхъ пунктовъ Италіи. Но Флоренція была отрѣзана отъ моря, что служило важнымъ препятствіемъ ея торговлѣ, которая вслѣдствіе этого находилась въ зависимости отъ Пизы, имѣвшей свои гавани и флотъ. Въ то же время флорентинскія владѣнія граничили съ Сіеной, Луккой, Пистойя и Ареццо; и во всѣхъ этихъ городахъ жили могущественные дворянскіе роды, которые пользовались безграничною властью.

Частныя войны изъ-за личныхъ и городскихъ интересовъ получили твердую точку опоры, когда папа заявилъ притязаніе на наслѣдство графини Матильды, завѣщавшей свои земли церкви, хотя они составляли имперское ленное владѣніе. Императоръ призналъ требованія папы незаконными; изъ-за этого началась борьба за свѣтскую власть папы, которая охватила большую половину Европы.

Часть дворянства приняла сторону императора, другая встала на сторонѣ церкви; такимъ образомъ начались безконечныя войны, средоточіемъ которыхъ была Флоренція; при этомъ впервые возникли названія: гвельфы и гибеллины для обозначенія обѣихъ партій.

Въ это дикое и безпокойное время, на ряду съ внутренними междоусобіями Флоренція вела безпрерывныя войны съ сосѣдями для открытія свободнаго торговаго пути. Въ довершеніе общей неурядицы, владѣльцы замковъ, расположенныхъ за чертой города, нерѣдко дѣлали вылазки, нападали на мирныхъ жителей небольшихъ виллъ и нарушали спокойствіе цѣлаго города.

Естественно, что такія условія жизни должны были мало по малу закалить мужество горожанъ. Нужда, эта лучшая учительница, заставила купцовъ и ремесленниковъ взяться за оружіе, чтобы въ случаѣ надобности быть на-готовѣ для защиты своего домашняго очага. Такимъ образомъ, изъ класса богатыхъ горожанъ понемногу образовался своего рода патриціатъ, который не только представилъ собой крѣпкій оплотъ противъ притязаній дворянства, но скоро усвоилъ его привычки съ тою разницею, что отличался отъ послѣдняго болѣе утонченными нравами и любовью къ искусству. Этотъ новый патриціатъ, благодаря своей энергіи достигъ такого могущества, что окончательно отстранилъ отъ городскаго управленія представителей стариннаго дворянства.

Но такъ какъ знатныя фамиліи горожанъ преимущественно принадлежали партіи гвельфовъ, а большая часть дворянъ стояла на сторонѣ гибеллиновъ, то прежнія распри продолжались, тѣмъ болѣе, что "Signoria", верховный городской совѣтъ, теперь состоялъ исключительно изъ членовъ партіи гвельфовъ. Наконецъ, Сальвестро Медичи, одинъ изъ богатѣйшихъ флорентинскихъ купцовъ, сгруппировалъ вокругъ себя такъ называемыхъ "недовольныхъ", чтобы дать отпоръ непомѣрнымъ притязаніямъ гвельфовъ. Вслѣдствіе этого, простой народъ, ремесленники и купцы съ теченіемъ времени привыкли считать своей опорой торговый домъ Медичи и относиться къ главѣ его съ безусловною преданностью.

Медичисы, благодаря своей осмотрительности и энергіи, не только съумѣли составить себѣ значительное состояніе, но и заслужить расположеніе флорентинцевъ своею щедростью. Въ началѣ пятнадцатаго столѣтія, Джьованни Медичи владѣлъ большими помѣстьями въ окрестностяхъ города, великолѣпнымъ замкомъ и нѣсколькими виллами, въ числѣ которыхъ была знаменитая вилла Кареджи. Сынъ его, Косьма, не только наслѣдовалъ его имущество, но и его громадное вліяніе на общественныя дѣла.

Въ Косьмѣ впервые проявилась та замѣчательная любовь къ искусству, которая удержалась въ этой фамиліи въ теченіи столѣтій. Естественно, что такой вліятельный человѣкъ, какъ Косьма, имѣлъ много враговъ и могущественныхъ противниковъ; имъ удалось обвинить его въ преступныхъ сношеніяхъ съ Францискомъ Сфорца, тогдашнимъ герцогомъ Миланскимъ и отправить его въ ссылку. Но флорентинцы настояли на его возвращеніи и приняли съ громкими изъявленіями радости, когда онъ на слѣдующій годъ снова вернулся изъ ссылки въ родной городъ.

Этотъ случай показалъ всю непрочность мира между большими торговыми домами. Каждая вліятельная фамилія патриціевъ, владѣвшая большими богатствами, стремилась захватить въ свои руки бразды правленія, чтобы распоряжаться по произволу болѣе важными и доходными должностями, и это должно было неизбѣжно вести къ ожесточенной враждѣ и кровопролитнымъ войнамъ. Но въ мирное время члены отдѣльныхъ домовъ дружески сносились между собой и нерѣдко собирались вмѣстѣ по случаю общественныхъ празднествъ. Равнымъ образомъ браки между ними составляли обычное явленіе, такъ что они, мало-по-малу, почти всѣ породнились другъ съ другомъ. Но когда снова наступали распри, то никто не считалъ нужнымъ щадить какія либо чувства или обращать вниманіе на узы родства.

Болѣе высокая степень интеллигенціи, отличавшая членовъ фамиліи Медичи, давала eд преимущество передъ другими флорентинскими домами, и въ глазахъ гражданъ дѣлала ее болѣе способной къ управленіи), нежели дворянство, которое исключительно преслѣдовало свои личныя себялюбивыя цѣли. Такъ, напримѣръ, Косьма Медичи, достигнувъ власти, употребилъ всѣ усилія для возстановленія мира, тѣмъ болѣе, что убѣдился личнымъ. опытомъ, что даже въ виду интересовъ его собственное дома, ему выгоднѣе жить въ дружбѣ съ другими значительными фамиліями, нежели въ вѣчной враждѣ. Ему удалось привлечь на свою сторону самаго главнаго противника, богатаго Бено Питти, и породниться съ фамиліей Пацци, посредствомъ брака своей внучки Біанки съ Гуильельмо Пацци. Послѣ смерти Косьмы, сынъ ее, Піетро, наслѣдовалъ всѣ права и преимущества отца, но по своей безтактности далеко не пользовался такимъ народнымъ расположеніемъ. Тѣмъ не менѣе, всякій разъ, когда Піетро Медичи являлся въ городъ изъ своей виллы Кареджи, его прибытіе производило извѣстную сенсацію. Неизлѣчимая болѣзнь въ правомъ колѣнѣ лишала его свободы движеній, поэтому слуги несли его на носилкахъ; многочисленная и нарядная свита сопровождала его. Кромѣ дочери Біанки, у Піетро было двое взрослыхъ сыновей: Лоренцо и Джульяно, получившіе свое первоначальное воспитаніе подъ надзоромъ дѣда, который особенно любилъ Лоренцо за его живой умъ и склонность къ изящнымъ искусствамъ.

Піетро Медичи всего чаще бывалъ у своей единственной дочери, которая жила съ мужемъ въ изящной виллѣ, окруженной садами, и построенной на откосѣ холма, откуда открывался живописный видъ на городъ и извилины рѣки Арно. Роскошныя поля, обиліе овощей, прекрасныя фруктовыя деревья и виноградники, свидѣтельствовали о плодородіи почвы и заботливости хозяина. Цвѣтникъ передъ домомъ представлялъ подобіе рая въ миніатюрѣ; кромѣ дорогихъ тропическихъ растеній, здѣсь была масса всевозможныхъ цвѣтовъ, которые пріятно поражали глазъ зрителя великолѣпіемъ и богатствомъ красокъ. Піетро Медичи просиживалъ цѣлые часы близъ этого дома подъ тѣнистыми ильмами и платанами, глядя на родной городъ, раскинутый въ долинѣ и любуясь красотой дочери и играми ея дѣтей. Въ эти минуты полнаго блаженства онъ переносился мысленно въ другой волшебный міръ, чуждый честолюбивыхъ стремленій, зависти, борьбы и разрушенія.

Піетро Медичи только нѣсколькими годами пережилъ своего отца. Съ его смертью, народъ перенесъ свою преданность на его сыновей или, вѣрнѣе сказать, та часть народа, которая, признавая господство дома Медичи, считала естественнымъ, чтобы управленіе республикой перешло въ руки внуковъ великаго Косьмы. Но если многое прощалось Піетро въ виду его слабаго здоровья, то сыновья его не могли разсчитывать на подобную снисходительность, и при своей молодости и неосмотрительности легко должны были навлечь на себя неудовольствіе флорентинцевъ. Лоренцо и Джульяно, сыновья богатаго торговаго магната, воспитанные, какъ принцы крови, обладали всѣми внѣшними преимуществами; но до сихъ поръ не успѣли проявить никакихъ личныхъ достоинствъ, которыя могли бы служить для народа вѣрнымъ залогомъ безопасной будущности.

Но Лоренцо, сознавая затруднительность своего положенія, съ первыхъ-же дней управленія проявилъ осмотрительность, которую никто не ожидалъ отъ него. Онъ немедленно распорядился, чтобы друзья отца и между ними Томмазо Содерини и Андреа Пацци, которые во время его болѣзни завѣдывали дѣлами правленія, остались при своихъ должностяхъ. Этими и другими благоразумными мѣрами Лоренцо въ короткое время настолько расположилъ къ себѣ народъ, что послѣдній безпрекословно согласился признать обоихъ братьевъ Медичи наслѣдниками власти отца и дѣда. Но старшіе члены другихъ знатныхъ фамилій съ негодованіемъ отнеслись къ этому событію, и рѣшили употребить всѣ усилія, чтобы не допустить до первенства молодыхъ Медичисовъ.

До сихъ поръ ничто не нарушало счастливой брачной жизни Гуильельмо Пацци и Біанки Медичи. Красота Біанки носила тотъ задумчивый характеръ, который такъ часто встрѣчается на югѣ; мягкій блескъ ея большихъ темныхъ главъ гармонировалъ съ кроткимъ выраженіемъ благороднаго правильнаго лица. Оба супруга почти безвыѣздно жили въ своемъ богатомъ помѣстьѣ, приносившемъ большой доходъ благодаря Гуильельмо Пацци, который съ раннихъ лѣтъ чувствовалъ особенную склонность къ сельскому хозяйству. Онъ постоянно дѣлалъ различныя полезныя нововведенія въ обработкѣ полей, улучшилъ породу скота и лошадей, развелъ деревья, устроилъ водопроводы, такъ что каждый день приносилъ свои хлопоты и требовалъ* отъ него усиленной физической и умственной работы. Біанка завѣдывала домашнимъ хозяйствомъ и по мѣрѣ силъ помогала своему мужу, насколько позволяли заботы о дѣтяхъ.

Шестилѣтнее сожительство обоихъ супруговъ до сихъ поръ не было омрачено ни малѣйшей тѣнью раздора. Гуильельмо Пацци всегда неохотно выѣзжалъ изъ дому, и особенно избѣгалъ продолжительныхъ отлучекъ. Тѣмъ не менѣе Біанка была очень удивлена, когда въ одно воскресенье онъ объявилъ ей наотрѣзъ, что останется дома, хотя въ этотъ день ему необходимо было присутствовать при торжественной обѣднѣ въ соборѣ, гдѣ должны были собраться члены совѣта и представители знатнѣйшихъ фамилій города.

Дѣло шло о вступленіи въ должность кардинала Ріаріо, недавно назначеннаго архіепископомъ во Флоренцію, который по этому случаю долженъ былъ служить обѣдню совмѣстно съ высшимъ духовенствомъ города, послѣ чего онъ намѣревался дать роскошный пиръ, подобно тому, какъ онъ дѣлалъ это въ другихъ итальянскихъ городахъ Каждый осуждалъ свѣтскій блескъ, который былъ расточаемъ на этихъ празднествахъ; но никто не хотѣлъ лишить себя удовольствія участвовать въ нихъ Ріаріо былъ родственникъ папы Сикста IV, который возбудилъ противъ себя общее неудовольствіе, потому что отдавалъ самыя доходныя церковныя мѣста своимъ ближайшимъ родственникамъ и надѣлялъ ихъ богатыми помѣстьями. Такъ напримѣръ, онъ возвелъ своего племянника Ріаріо, простаго францисканскаго монаха, въ званіе кардинала св. престола и назначилъ патріархомъ константинопольскимъ и архіепископомъ флорентинскимъ. Двадцатишестилѣтній Ріаріо скоро освоился съ своей новой ролью и въ короткое время настолько прославился расточительностью и великолѣпіемъ своего дома, что о немъ заговорили не только въ Римѣ, но и во всей Италіи. Послѣ цѣлаго ряда блистательныхъ пировъ, данныхъ имъ въ своемъ римскомъ дворцѣ, Ріаріо отправился съ многочисленной свитой во Флоренцію, чтобы вступить въ свою должность архіепископа.

Ріаріо въ это утро служилъ литургію, такъ что отсутствіе Пацци, представителя одной изъ первыхъ флорентинскихъ фамилій, могло пройти незалѣченнымъ. Сначала Біанка думала, что мужъ ея забылъ о предстоящемъ торжествѣ, и сочла своимъ долгомъ напомнить ему объ этомъ; но получивъ вторичный и еще болѣе рѣшительный отказъ, приняла это за доказательство его полнѣйшаго равнодушія ко всему, что выходило изъ тѣснаго круга домашней жизни. Въ виду этого она стала настойчивѣе прежняго уговаривать его отправиться въ соборъ.

-- Я знаю, сказала она, что большинству нашихъ господъ не особенно пріятно, что имъ прійдется нести шлейфъ тщеславнаго Ріаріо при сегодняшнемъ празднествѣ. Вѣроятно, мои братья тяготятся этимъ болѣе чѣмъ кто нибудь; но я убѣждена, что они подавятъ свою гордость въ виду ихъ общественнаго положенія.

-- Повѣрь, что не гордость удерживаетъ меня! возразилъ Гуильельмо Падди. Я даже не считаю особенной жертвой съ моей стороны оказать такую ничтожную почесть новому архіепископу, не смотря на его нелѣпое тщеславіе. Все дѣло въ томъ, что я не вижу въ этомъ никакой надобности, такъ какъ никто не замѣтитъ моего отсутствія.

Хотя Біанка не имѣла повода сомнѣваться въ правдивости этого объясненія; но она не удовлетворилась имъ.

-- Я, напротивъ того, убѣждена, сказала она, что при сегодняшнемъ торжествѣ твое отсутствіе неизбѣжно обратитъ на себя общее вниманіе.

-- Ты ошибаешься, возразилъ съ раздраженіемъ Гуильельмо Падди, наша фамилія потеряла всякое значеніе! Твои братья твердо встали на ноги съ тѣхъ поръ, какъ смерть моего отца избавила ихъ отъ опеки. Поэтому безразлично, будетъ ли одинъ изъ Падди въ соборѣ или нѣтъ.

-- Но тамъ будетъ твой братъ Франческо, который имѣетъ банкирскій домъ въ Римѣ и пользуется довѣріемъ папы, а равно и его племянника Ріаріо. Быть можетъ, его присутствіе будетъ способствовать прекращенію давней вражды между твоей и моей фамиліей. Ты не былъ ни на одномъ изъ празднествъ, которыя давались по поводу пріѣзда новаго архіепископа; поэтому тебѣ неудобно пропустить сегодня литургію.

-- Моя добрая милая Біанка, сказалъ Падди, пожимая руку женѣ; твое кроткое сердце не въ состояніи понять дикихъ страстей, которыя служатъ главной причиной нашихъ вѣчныхъ раздоровъ. Пріѣздъ моего брата во Флоренцію нисколько не радуетъ меня... Не будемъ больше говорить объ этомъ; Богъ дастъ нынѣшній день пройдетъ также благополучно, какъ и всѣ предшествующіе, и ничто не нарушитъ нашего тихаго домашняго счастья!

Сердце Біанки сжалось при послѣднихъ словахъ; неясное предчувствіе чего-то недобраго овладѣло ею. Она сдѣлала усиліе, чтобы улыбнуться.

-- Какъ ты серіозно говоришь объ этомъ! сказала она, и, взявъ мужа за руку, подвела его къ окну, выходившему въ садъ, изъ котораго въ туманной дали виднѣлась Флоренція, окруженная полями.

-- Посмотри какъ хорошъ нашъ городъ при яркомъ сіяніи весенняго солнца! Что навело тебя на эти печальныя мысли? Въ послѣднее время я часто видѣла тебя грустнымъ и задумчивымъ. Скажи мнѣ, что съ тобой? Быть можетъ братъ мой Лоренцо опять затѣялъ что нибудь противъ твоихъ родныхъ, и честолюбіе не даетъ ему покоя! Неужели Флоренція будетъ вѣчно жертвой раздоровъ между лучшими и наиболѣе уважаемыми гражданами.

-- Обратись съ этими вопросами къ твоему брату! сурово отвѣтилъ Пацци; но видя, что Біанка молча склонила свою прекрасную головку, онъ нѣжно обнялъ ее и поцѣловалъ. Жаль, что мы такъ рано лишились Піетро Медичи и моего отца; при ихъ жизни миръ не былъ бы нарушенъ между обоими домами. Но гдѣ же наши дѣти? добавилъ Пацци, чтобы перемѣнить разговоръ. Я еще не видѣлъ ихъ сегодня утромъ...

-- Я сейчасъ приведу ихъ, отвѣтила Біанка, и поспѣшно вышла изъ комнаты.

Едва закрылась дверь, какъ мысли молодаго супруга приняли еще болѣе печальное направленіе. Онъ думалъ о переворотѣ, который по его соображеніямъ долженъ былъ измѣнить въ ближайшемъ будущемъ судьбы его отечества.

Флорентинская республика съ давнихъ поръ держалась особнякомъ отъ другихъ государствъ Италіи и, поглощенная своими торговыми интересами, равнодушно относилась къ тому, что дѣлалось въ остальной Европѣ и даже въ ея непосредственномъ сосѣдствѣ. Между тѣмъ неаполитанскій король Фердинандъ преслѣдовалъ свои честолюбивыя цѣли; папа Сикстъ IV безпрепятственно обогащалъ свою семью, всѣми доступными для него средствами; венеціанцы вели свои безконечныя войны съ турками; въ Генуѣ свирѣпствовали народныя смуты.

Если флорентинцы вообще интересовались чѣмъ либо кромѣ своей торговли, то развѣ только личными отношеніями представителей знатныхъ домовъ, или, вѣрнѣе сказать, одной фамиліей Медичи. Послѣ смерти Андрея Пацци, честолюбіе Лоренцо Медичи не встрѣчало никакихъ преградъ, потому что престарѣлый Томмазо Содерини слишкомъ цѣнилъ воспріимчивый умъ талантливаго юноши, чтобы мѣшать его планамъ. Лоренцо во время своего пребыванія въ Римѣ сблизился съ семьей Орсини и обручился съ молодой дѣвушкой изъ этого дома, чѣмъ нажилъ себѣ новыхъ враговъ во Флоренціи, такъ какъ всѣмъ была извѣстна непомѣрная гордость римскаго дворянства. Оба Медичисы были убѣждены, что господство во Флоренціи принадлежитъ имъ по праву наслѣдства, при этомъ всѣ замѣтили, что со времени обрученія съ Кларой Орсини, Лоренцо началъ самовластно распоряжаться доходами города, не отдавая никому отчета. Изъ этого происходила полнѣйшая неурядица, потому что никто не зналъ въ точности, гдѣ оканчивались интересы торговаго дома Медичи и гдѣ они приходили въ столкновеніе съ городскими. Косьма и Піетро Медичи были опытные дѣловые люди, между тѣмъ какъ Лоренцо и Джуліано, воспитанные при другихъ условіяхъ, были мало знакомы съ торговлей; въ ихъ распоряженіяхъ постоянно встрѣчались погрѣшности, которыя кончались для нихъ большими потерями. Въ этихъ случаяхъ они нерѣдко прибѣгали къ помощи городскихъ денегъ. Домъ Медичи преимущественно велъ дѣла съ Нидерландами; однажды Лоренцо взялъ сто тысячъ флориновъ изъ городской кассы, для отсылки въ Брюгге, чтобы спасти отъ банкротства банкирскую контору, учрежденную имъ въ этомъ городѣ. Такимъ образомъ Медичисы вѣроятно дошли бы до полнаго раззоренія, если бы общественныя суммы не примѣнялись въ ихъ пользу. Тѣмъ не менѣе у нихъ все еще было много приверженцевъ среди членовъ знатныхъ фамилій, которые придерживались ихъ, чтобы раздѣлить съ ними власть и вліяніе и распоряжаться безконтрольно общественными доходами.

Подобно другимъ вліятельнымъ фамиліямъ Флоренціи, Медичисы заботились объ украшеніи своей приходской церкви Санъ-Марко, стоявшей вблизи ихъ дворца, и монастыря того же имени, и присвоили себѣ протекторіатъ надъ послѣднимъ. Косьма основалъ здѣсь библіотеку; Лоренцо при этомъ преслѣдовалъ научныя и художественныя цѣли; онъ окружилъ себя выдающимися учеными и художниками и щедро награждалъ ихъ за труды различными почестями и подарками. Хотя большая часть старинныхъ и знатныхъ фамилій Флоренціи относилась враждебно къ братьямъ Медичи, но простой народъ боготворилъ ихъ, такъ какъ пользовался ихъ милостями и восхищался произведеніями искусства, которыя благодаря имъ были разставлены въ различныхъ пунктахъ города.

Джульяно Медичи не раздѣлялъ правительственныхъ взглядовъ своего брата, тѣмъ болѣе, что прирожденное высокомѣріе Лоренцо дошло до крайнихъ предѣловъ, со времени его обрученія съ Кларой Орсини. Джуліано, болѣе кроткій и скромный, часто дѣлалъ замѣчанія своему брату по поводу его честолюбія, жестокости и непомѣрной вспыльчивости. Но вліяніе семьи Орсини было несравненно сильнѣе, такъ что теперь всѣ помыслы Лоренцо были устремлены на то, чтобы сдѣлаться единственнымъ властелиномъ республики, хотя для достиженія этой цѣли онъ долженъ былъ изгнать или подавить всѣ другія знатныя фамиліи города.

Изъ нихъ всего опаснѣе для Медичисовъ было соперничество семьи Пацци. Они были изъ стариннаго дворянскаго рода гибеллиновъ и въ прежнія времена жили во враждѣ съ флорентинской республикой. Впослѣдствіи они покинули свои укрѣпленные замки и переѣхали въ городъ, гдѣ выстроили себѣ прекрасный дворецъ и пользовались различными льготами. Косьма Медичи, сознавая необходимость поддерживать связи съ стариннымъ дворянствомъ, дозволилъ нѣкоторымъ семьямъ вести торговыя дѣла наравнѣ съ горожанами и отказаться отъ дворянства. Къ числу ихъ принадлежали Пацци. Одинъ изъ членовъ этой фамиліи, а именно Андреа Пацци, положилъ основаніе банкирскому дому, который въ короткое время сдѣлался однимъ изъ самыхъ значительныхъ и уважаемыхъ въ Италіи. Такимъ образомъ Пацци, помимо знатнаго происхожденія, имѣли то преимущество передъ братьями Медичи, что были искуснѣе илъ въ торговыхъ оборотахъ и не имѣли надобности посягать на общественныя суммы.

Косьма Медичи старался всѣми способами поддержать дружбу съ семьей Пацци и съ этой цѣлью выдалъ свою внучку Біанку за Гуильельмо Пацци. Піетро Медичи въ этомъ отношеніи слѣдовалъ примѣру своего отца. Лоренцо держался противоположнаго принципа, и своимъ союзомъ съ однимъ изъ римскихъ родовъ не только отступилъ отъ преданій знатныхъ флорентинскихъ фамилій, но намѣревался окончательно отстранить отъ дѣлъ представителей семьи Пацци. Онъ относился снисходительно къ мужу своей сестры, такъ какъ считалъ его человѣкомъ неопаснымъ, но за то всѣми способами преслѣдовалъ его старшихъ братьевъ, Джьоваши и Франческо, особенно послѣдняго, и, наконецъ, вынудилъ его покинуть Флоренцію. Франческо Пацци водворился въ Римѣ и завелъ самостоятельную торговлю; въ то же время папа Сикстъ IV поручилъ ему завѣдываніе своими денежными дѣлами, которыя до этого находились въ рукахъ Медичисовъ. Главная причина такой перемѣны заключалась въ томъ, что обрученіе Лоренцо вызвало сильное неудовольствіе при папскомъ дворѣ, потому что Орсини принадлежали къ давнишнимъ врагамъ святаго престола, хотя въ данный моментъ одинъ Орсини былъ кардиналомъ. Франческо Пацци воспользовался этимъ случаемъ, чтобы усилить неудовольствіе папы, и такъ какъ денежныя дѣла расточительнаго Ріаріо были также въ его рукахъ, то ему не трудно было возставить новаго флорентинскаго архіепископа противъ Медичисовъ, чтобы уничтожить ихъ однимъ ударомъ.

Ріаріо заранѣе обѣщалъ содѣйствовать планамъ Франческо Пацци, который сопровождалъ его во Флоренцію, гдѣ онъ могъ жить безпрепятственно подъ покровительствомъ могущественнаго церковнаго владыки. Съ первыхъ же дней своего возвращенія на родину онъ сдѣлался главою заговора, имѣвшаго цѣлью умерщвленіе обоихъ братьевъ Медичи, къ которому примкнули недовольные дворяне. Всѣ члены фамиліи Пацци, находившіеся это время во Флоренціи, считали дѣломъ чести принадлежать къ этому тайному союзу. Одинъ Гуильельмо вслѣдствіе своего близкаго родства съ Медичисами, отказался отъ всякаго участія въ заговорѣ; но съ него взяли клятву, что онъ не повредитъ дѣлу и сохранитъ тайну отъ своей жены. Убійство должно было совершиться въ соборѣ во время сегодняшней литургіи, гдѣ присутствіе кардинала Ріаріо и пизанскаго архіепископа Сальвіати, давнишняго врага Медичисовъ, придавало извѣстную санкцію заговору, хотя Ріаріо по внѣшности хотѣлъ остаться непричастнымъ къ дѣлу. Въ случаѣ удачи, зачинщикамъ заговора было важно имѣть на своей сторонѣ кардинала.

Гуильельмо Пацци не зналъ дальнѣйшихъ подробностей. Его безпокойство еще больше усилилось, когда онъ остался наединѣ съ своими мыслями. Каковъ бы ни былъ исходъ заговора, онъ долженъ былъ неблагопріятно отразиться на будущности его дѣтей и нарушить спокойствіе его домашней жизни, тѣмъ болѣе, что Біаика была искренно привязана къ своимъ братьямъ.

Приходъ Біанки съ дѣтьми прервалъ нить его размышленій, она несла на рукахъ маленькую дѣвочку, рядомъ съ нею шелъ пятилѣтній мальчикъ. Біанка была необыкновенно хороша въ своемъ домашнемъ нарядѣ; на ней не было ни золота, ни дорогихъ камней, и только дорогія кружева окаймляли бѣлую нѣжную шею и красивыя руки; ея роскошные каштановые волосы сдерживались сѣткой. Дѣти были одѣты также просто и изящно. Это зрѣлище при другихъ условіяхъ наполнило бы безмятежною радостью сердце Гуильельмо Падди. Но теперь чувство боязливаго опасенія охватило его съ такой силой, что онъ не въ состояніи былъ долѣе владѣть собой, и лицо его покрылось мертвенной блѣдностью. Біанка тотчасъ же замѣтила, что ея мужъ сильно встревоженъ и хотѣла спросить о причинѣ, но онъ предупредилъ ея вопросъ:

-- Ты была права, сказалъ онъ,-- мнѣ необходимо быть въ соборѣ! Я прикажу осѣдлать лошадь, и надѣюсь, что во-время доберусь до города...

Онъ едва сознавалъ, что говорилъ и что хотѣлъ сказать, но ему казалось, что онъ долженъ во что бы-то ни стало помѣшать убійству. Было ли это своего рода предчувствіе, но во всякомъ случаѣ онъ не въ состоянія былъ долѣе оставаться дома: неудержимая сила влекла его къ мѣсту, гдѣ рѣшалась судьба его родины.

Біанка еще больше встревожилась, когда мужъ ея неожиданно выбѣжалъ изъ комнаты, не обративъ никакого вниманія на дѣтей и не прощаясь съ нею. Она подошла къ окну выходившему на дворъ и видѣла какъ Гуильельмо отдалъ приказаніе конюху и тотъ началъ поспѣшно сѣдлать лошадь, а другой слуга побѣжалъ въ домъ и черезъ нѣсколько минутъ вернулся съ шпагой и перчатками и подалъ ихъ своему господину. Сердце Біанки усиленно билась, хотя она старалась увѣрить себя, что нѣтъ никакихъ причинъ для безпокойства, но когда подали лошадь и Гуильельмо Пацци скрылся за воротами, ею овладѣлъ такой страхъ, что въ первую минуту она готова была броситься вслѣдъ за своимъ мужемъ. Но благоразуміе удержало ее; сознавая свою безпомощность, она позвала одного изъ конюховъ и приказала ему сѣсть на лошадь, чтобы нагнать господина на дорогѣ и неотлучно находиться при немъ. Затѣмъ она удалилась въ небольшую домовую капеллу въ надеждѣ, что усердная молитва успокоитъ ея встревоженное сердце.

Между тѣмъ Гуильельмо Пацци съ трудомъ пропустили черезъ городскія ворота. При въѣздѣ въ городъ его поразилъ шумъ, господствовавшій на улицахъ, который ясно показывалъ, что заговоръ приведенъ въ исполненіе. Не помня себя отъ нетерпѣнія и любопытства, онъ освѣдомился о причинѣ слышаннаго имъ шума, и пришелъ въ ужасъ отъ непредвидѣннаго оборота дѣлъ. Волненіе достигло такихъ размѣровъ, что люди, ослѣпленные яростью, бѣгали по улицамъ и громко кричали, что нужно перебить всѣхъ Пацци и ихъ приверженцевъ. Посягательство на жизнь Медичисовъ произвело такое сильное раздраженіе въ народѣ, что каждый былъ глубоко проникнутъ чувствомъ мести.

Гуильельмо Пацци былъ обязанъ своимъ спасеніемъ предупредительности конюха, посланнаго Біанкой. Вѣрный слуга, узнавъ о грозившей опасности, схватилъ за поводья лошадь своего господина и безъ дальнѣйшихъ объясненій заставилъ ее свернуть въ городской палаццо Лоренцо Медичи.

Прибытіе Гуильельмо въ домъ зятя было принято уличной толпой за доказательство его преданности дому Медичи. Немного позже, даже это едва ли могло спасти его, потому что скоро ярость народа дошла до крайнихъ предѣловъ, и такъ какъ Пацци были главными зачинщиками заговора, то ни одинъ членъ этой фамиліи не могъ разсчитывать на пощаду, хотя бы онъ не принималъ никакого участія въ дѣлѣ.

Гуильельмо засталъ сильнѣйшее смятеніе во дворцѣ своего зятя, потому что да нѣсколько минутъ передъ тѣмъ Лоренцо принесли домой раненаго. Сочувствіе народа было такъ велико, что жизнь Лоренцо была теперь единственная вещь имѣвшая цѣну для флорентинцевъ. Они окружили его палаццо, требуя точныхъ свѣдѣній о состояніи его здоровья.

Вслѣдъ затѣмъ принесли тѣло Джульяно Медичи, при видѣ котораго волненіе толпы возрасло до крайней степени. Конюхъ Гуильельмо Пацци воспользовался этимъ моментомъ, чтобы вернуться къ своей госпожѣ и успокоить ее относительно безопасности ея мужа.

Разсказъ конюха о городскихъ событіяхъ былъ громовымъ ударомъ для Біанки среди ея безоблачной супружеской жизни. Хотя по многимъ признакамъ можно было догадаться, что подготовляется заговоръ, и въ городѣ почти открыто говорили объ этомъ, но сестра обоихъ Медичисовъ и жена одного изъ Пацци не имѣла никакого понятія о предстоящемъ событіи.

Заговоръ имѣвшій цѣлью измѣнить правительство во Флоренціи посредствомъ убійства обоихъ Медичисовъ, былъ заранѣе подготовленъ Франческо Пацци и кардиналомъ Ріаріо. Скоро имъ удалось найти третьяго союзника въ лицѣ пизанскаго архіепископа Сальвьяти, флорентинца по происхожденію и заклятаго врага Медичисовъ. Назначеніе Ріаріо флорентинскимъ архіепископомъ послужило удобнымъ поводомъ для выполненія задуманнаго плана. Заговорщики по пріѣздѣ во Флоренцію, употребили всѣ усилія, чтобы привлечь на свою сторону Джакомо Пацци, старѣйшаго изъ членовъ этой фамиліи, но его трудно было подбить на подобное рискованное предпріятіе. Наконецъ, послѣ долгихъ колебаній онъ согласился принять участіе въ заговорѣ, когда его увѣрили, что онъ заслужитъ этимъ одобреніе папы. Затѣмъ къ заговору примкнули другіе противники Медичисовъ, и между прочимъ Бернардо Бандини и Джьованни Монтесекко. Въ случаѣ успѣха, правленіе республики должно было перейти въ руки представителей фамиліи Пацци.

Сначала заговорщики предполагали совершить убійство въ какомъ нибудь частномъ домѣ. Съ этой цѣлью Джакомо Пацци устроилъ великолѣпное празднество въ своемъ дворцѣ и пригласилъ обоихъ Медичисовъ, но Джульяно не явился. Онъ не былъ также и на блистательномъ пирѣ, который Лоренцо устроилъ въ честь кардинала въ своемъ дворцѣ Кареджи. Вслѣдъ затѣмъ распространился слухъ, что планъ заговора извѣстенъ Медичисамъ, и, что Джульяно Медичи не будетъ присутствовать ни на одномъ изъ пиршествъ, которыя будутъ даны во время пребыванія кардинала Ріаріо во Флоренціи. Такимъ образомъ заговорщикамъ не оставалось иного исхода, какъ напасть на обоихъ братьевъ во время литургіи въ соборѣ, гдѣ самъ кардиналъ долженъ былъ служить обѣдню, такъ какъ ни одинъ изъ Медичисовъ при этихъ условіяхъ не могъ отсутствовать при божественной службѣ.

Франческо Пацци и Бернардо Бандини взяли на себя убійство Джульяно Медичи; эта задача считалась особенно трудной, потому что Джульяно былъ крайне остороженъ, и обыкновенно носилъ панцырь подъ платьемъ. Джьованни Монтесекко поручено было убить Лоренцо Медичи, но Джьованни былъ благочестивый католикъ, и какъ только узналъ, что убійство должно быть совершено въ церкви во время богослуженія, то объявилъ наотрѣзъ, что не способенъ на подобное святотатство. Этотъ фактъ произвелъ тяжелое впечатлѣніе на большинство заговорщиковъ; никто изъ нихъ не рѣшался предложить свои услуги. Наконецъ, архіепископъ Сальвьяти, зная какъ сильна субординація въ католической церкви, отыскалъ двухъ священниковъ, которые безпрекословно взялись совершить преступленіе, отчасти изъ преданности интересамъ святаго престола, и частью потому, что церковныя стѣны не внушали имъ такого трепета, какъ остальнымъ смертнымъ. Для совершенія убійства былъ выбранъ тотъ моментъ, когда кардиналъ подниметъ святые дары, потому что тогда обѣ жертвы принуждены были склонить головы; и не увидѣли бы своихъ убійцъ. Въ случаѣ удачи звонъ церковнаго колокола долженъ былъ послужить сигналомъ для заговорщиковъ находящихся внѣ церкви; имъ поручено было овладѣть дворцомъ "Signoria", между тѣмъ какъ архіепископъ Сальвьяти съ помощью вооруженной силы долженъ былъ принудить членовъ городскаго совѣта принять благосклонно совершенное убійство.

Когда вошли Лоренцо и кардиналъ, то церковь уже была переполнена народовъ. Началась литургія, но Джульяно Медичи все не было. Наконецъ, Франческо Пацци и Бернардо Бандини отправились къ нему и стали доказывать, что его присутствіе необходимо въ соборѣ. Пацци, подъ видокъ шутки, обнялъ его, чтобы убѣдиться надѣть ли на немъ панцырь, но Джульяно, страдая въ этотъ день наслѣдственной болью въ ногѣ, не только былъ безъ панцыря, но даже снялъ свой длинный охотничій ножъ, который обыкновенно носилъ при себѣ. Послѣ нѣкотораго колебанія Джульяно отправился въ церковь съ своими мнимыми друзьями и всталъ рядомъ съ Лоренцо около алтаря. Кромѣ убійцъ, обоихъ Медичисовъ окружали заговорщики, которымъ не трудно было приблизиться къ нимъ въ виду толпы наполнявшей соборъ.

Когда наступилъ назначенный моментъ, и кардиналъ поднялъ св. Дары, Бернардо Бандини съ быстротой молніи вонзилъ свой кинжалъ въ грудь Джульяно Медичи. Этотъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ и упалъ безъ чувствъ на землю; Франческо Пацци бросился на него и, нанося ему ударъ за ударомъ, пришелъ въ такую ярость, что самъ ранилъ себя въ ногу. Одновременно съ этимъ на Лоренцо напали оба священника; одинъ изъ нихъ Антоніо Вольтеро положилъ руку на плечо своей жертвы, чтобы нанести ударъ кинжала въ шею. Но Лоренцо быстро отскочилъ въ сторону, и, обернувъ лѣвую руку полой плаща, обнажилъ шпагу и стадъ защищаться противъ убійцъ съ помощью двухъ своихъ слугъ, изъ которыхъ одинъ былъ тяжело раненъ.

Лоренцо также были нанесены двѣ раны въ шею. Въ то время, какъ оба священника старались спастись бѣгствомъ, Бернардо Бандини, убійца Джульяно, хотѣлъ напасть на Лоренцо; но этотъ успѣлъ скрыться въ ризницу, гдѣ около него столпились друзья. Одинъ изъ нихъ заперъ тяжелыя бронзовыя двери, другой высосалъ раны Лоренцо, такъ какъ предполагали, что кинжалы убійцъ были намазаны ядомъ; затѣмъ наскоро была сдѣлана повязка.

Между тѣмъ приверженцы Медичисовъ разсѣялись по церкви, одни преслѣдовали убійцъ, другіе собрались передъ дверями ризницы и настойчиво требовали, чтобы ихъ впустили, въ чемъ сначала имъ было отказано, потому что Лоренцо боялся измѣны. Наконецъ одинъ изъ слугъ влѣзъ на органъ, откуда можно было видѣть внутренность церкви, и когда онъ убѣдился въ полной безопасности, то двери были открыты; Лоренцо положили на носилки и отнесли въ его палаццо подъ прикрытіемъ вооруженной толпы его приверженцевъ.

Заговорщики не были приготовлены къ такому исходу. Въ полной увѣренности, что предпріятіе ихъ увѣнчается успѣхомъ, они не приняли никакихъ мѣръ, чтобы овладѣть своей жертвой, что не представляло особеннаго труда въ первый моментъ общей сумятицы, пока толпа не звала сущности дѣла. Вмѣсто этого они устремились къ палаццо "Signoria", куда варанѣе отправился архіепископъ Сальвьяти съ своимъ братомъ, нѣкоторыми родственниками и многочисленной вооруженной свитой своихъ приверженцевъ. Часть сваты онъ оставилъ у главнаго входа, а другую провелъ въ залу нижняго этажа; но, по разсѣянности, уходя заперъ дверь на ключъ. Вслѣдствіе этого находившіеся въ залѣ не могли соединиться съ товарищами и принять какое либо участіе въ дальнѣйшемъ ходѣ дѣла.

Сальвьяти, распорядившись такимъ образомъ, вошелъ въ комнату гонфалоньеро, который жидъ въ палаццо "Signoria", гдѣ онъ былъ представителемъ высшаго начальства. Эту важную должность занималъ тогда Чезаре Петруччи, человѣкъ почтенныхъ лѣтъ, бывшій очевидцемъ многихъ заговоровъ на своей родинѣ, что дѣлало его вдвойнѣ недовѣрчивымъ и осторожнымъ. Сальвьяти, поздоровавшись съ нимъ, заявилъ, что долженъ передать ему порученіе отъ папы, но Петруччи замѣтилъ, что при этомъ архіепископъ нѣсколько разъ мѣнялся въ лицѣ и не могъ скрыть своего волненія. Между тѣмъ Сальвьяти, зная, что дверь изъ комнаты гонфалоньеро ведетъ въ залу, гдѣ онъ случайно заперъ часть своей свиты, мысленно проклиналъ себя за неосторожность; и глаза его невольно обращались въ эту сторону. Петруччи внимательно слѣдилъ за взглядами архіепископа, и затѣмъ всталъ и отворилъ дверь въ залу. Увидя непрошенныхъ гостей, онъ тотчасъ понялъ въ чемъ дѣло, созвалъ своихъ людей и стражу, и приказалъ арестовать всѣхъ бывшихъ въ палаццо. Приказъ этотъ былъ немедленно приведенъ въ исполненіе; тѣ которые оказывали вооруженное сопротивленіе были убиты, остальныхъ выбросили изъ оконъ. Сначала архіепископъ съ братомъ и родственниками былъ задержанъ въ залѣ "Signoria", но когда Петруччи узналъ сущность заговора, то онъ безъ дальнѣйшихъ объясненій приказалъ повѣсить всѣхъ ихъ на окнахъ дворца.

Оба священника, посягавшіе на жизнь Лоренцо, были захвачены и изрублены въ куски приверженцами Медичисовъ. Бернардо Бандини, видя что Лоренцо ускользнулъ отъ него, и дѣло заговора потеряно, успѣлъ во время спасти свою жизнь бѣгствомъ. Раненный Франческо Пацци настолько ослабѣлъ отъ потери крови, что долженъ былъ вернуться домой; онъ упросилъ своего дядю Джакомо сѣсть на лошадь и обратиться съ воззваніемъ къ народу. Джакомо собралъ вокругъ себя около сотни заговорщиковъ и отправился съ ними на площадь передъ дворцомъ "Signoria", приглашая по пути гражданъ взяться за оружіе и защищать дѣло свободы. Но такъ какъ это воззваніе не произвело никакого впечатлѣнія, то онъ поспѣшно вышелъ изъ городскихъ воротъ съ своимъ небольшимъ войскомъ и удалился въ Романію.

Лоренцо Медичи не сдѣлалъ никакихъ распоряженій, чтобы захватить заговорщиковъ, но тѣмъ сильнѣе обрушилась на нихъ месть народа. Ничто не могло болѣе расположить флорентинцевъ къ дому Медичи, какъ этотъ неудавшійся заговоръ, который былъ вмѣстѣ съ тѣмъ и вопіющимъ святотатствомъ, достойнымъ небесной кары. Если кто выказывалъ непріязнь къ Медичисамъ или находился въ какихъ либо сношеніяхъ съ заговорщиками, то его убивали безъ сожалѣнія. Кардиналъ Ріаріо искалъ спасенія у алтаря, гдѣ священники съ трудомъ могли оградить его отъ народной мести. Франческо Папци лежалъ въ постели вслѣдствіе своей раны, но его принудили наскоро одѣться и поволокли въ палаццо "Signoria", гдѣ повѣсили на окнѣ рядомъ съ архіепископомъ Сальвьяти. Дорогой побои и оскорбленія наносимыя ему озлобленнымъ народомъ не вызвали у него ни малѣйшей жалобы, онъ спокойно смотрѣлъ на своихъ согражданъ, и только выразилъ сожалѣніе, что они хотятъ остаться въ прежнемъ рабствѣ. Нужно приписать чуду, что народъ пощадилъ наслѣдственный палаццо фамиліи Пацци и превосходную капеллу, построенную Брунелески по порученію Андреа Пацци, которая уцѣлѣла для потомства, на монастырскомъ дворѣ Санта Кроче, въ видѣ неподражаемаго образца строительнаго искусства временъ Возрожденія.

Изъ всѣхъ членовъ фамиліи Пацци, бывшихъ въ этотъ день во Флоренціи, уцѣлѣлъ одинъ Гуильельмо Пацци, мужъ сестры Лоренцо Медичи. Едва Біанка узнала изъ безсвязнаго разсказа конюха о томъ, что случилось въ городѣ, какъ у ней явилась твердая рѣшимость спасти своего мужа, несмотря ни на какую опасность. Она тотчасъ же сдѣлала всѣ необходимыя распоряженія для своего отъѣзда, ничѣмъ не выразивъ своего волненія, и только во время прощанія съ дѣтьми слезы навернулись на ея длинныхъ ресницахъ. Затѣмъ она сѣла на лошадь и отправилась въ городъ въ сопровожденіи двухъ слугъ. Флорентинцы знали всѣхъ членовъ знатныхъ фамилій своего города, и Біанка всегда пользовалась общимъ расположеніемъ за свою доброту и простое обращеніе. Поэтому ея появленіе на городскихъ улицахъ было встрѣчено доброжелательными криками. Мало по малу вокругъ нея образовалась многочисленная народная толпа, которая сопровождала ее во дворецъ брата. Несчастіе, постигшее Медичисовъ занимало всѣхъ; вмѣстѣ съ громкими жалобами и плачемъ раздавались крики ярости и проклятія. По улицамъ тащили тѣла убитыхъ; всюду виднѣлись обезображенные куски человѣческаго мяса, вдѣтые на копья, которые носили по городу. Невидимому фанатическая жажда мести дошла у флорентинцевъ до крайнихъ предѣловъ и ей не предвидѣлось конца.

Біанка, пользуясь правами близкаго родства, подошла къ постели Лоренцо и вмѣстѣ съ сожалѣніями о смерти ихъ младшаго брата выразила радость, что видитъ его живымъ. Лоренцо ласково встрѣтилъ сестру, которая живо напоминала ему покойную мать своей кротостью и красотой. Онъ былъ заранѣе увѣренъ, что Біанка пріѣдетъ къ нему, какъ только узнаетъ объ его болѣзни; но поведеніе Гуильельмо Пацци казалось ему крайне сомнительнымъ. Біанкѣ удалось увѣрить брата, что Гуильельмо не принималъ никакого участія въ заговорѣ и, только уступая ея настоятельнымъ просьбамъ, отправился въ городъ, гдѣ уже все было окончено безъ него. Наконецъ могъ ли онъ быть недругомъ Медичисовъ при той нѣжной привязанности, какую онъ всегда выказывалъ женѣ и дѣтямъ!..

Лоренцо, повѣривъ краснорѣчивымъ убѣжденіямъ молодой женщины, обѣщалъ свое покровительство ея мужу, которому дозволилъ остаться въ своемъ дворцѣ, пока не уляжется народная ярость. Но Біанка не совсѣмъ довѣряла обѣщаніямъ своего брата, и съ ужасомъ думала о томъ, что можетъ наступить день, когда Лоренцо при своемъ честолюбіи, не задумываясь пожертвуетъ зятемъ, если это окажется нужнымъ для его цѣлей. Такимъ образомъ она переживала тяжелые дни, въ великолѣпномъ палаццо Медичисовъ, ожидая съ часу на часъ, что ярость народа обрушится на Гуильельмо Пацци. Ни одинъ членъ этой фамиліи не могъ считать себя безопаснымъ, такъ какъ флорентинцы не отличали праваго отъ виноватаго; и повѣсили ни въ чемъ неповиннаго Ринальдо Пацци, вмѣстѣ съ его дядей Джакомо, который былъ пойманъ на дорогѣ въ Романію и принималъ непосредственное участіе въ, заговорѣ. Тѣло Джакомо сначала поставили въ фамильномъ склепѣ Пацци, затѣмъ въ виду святотатства, которое позволили себѣ заговорщики, его похоронили за городской стѣной, откуда оно было снова вырыто и выброшено на улицу.

Между тѣмъ, заговоръ Пацци еще болѣе упрочилъ неограниченное господство Лоренцо Медичи надъ флорентинцами. Едва оправившись отъ раны, онъ поѣхалъ въ Римъ, чтобы отпраздновать свое бракосочетаніе съ Кларой Орсини. По внѣшности Клара могла бы служить типичнымъ изображеніемъ римлянки. Правильныя рѣзкія черты лица ея выражали горделивое сознаніе собственнаго достоинства, которое вызывало презрительную улыбку на ея губахъ. Большіе черные глаза смотрѣли повелительно на свѣтъ Божій и гармонировали съ ея высокимъ ростомъ, умѣренными движеніями и спокойствіемъ внятной дамы. Когда она въѣхала во Флоренцію съ своимъ молодымъ супругомъ и была встрѣчена у воротъ городскими властями, знатью обоего пола и радостными криками народа, то на лицѣ ея появилась снисходительная улыбка удовлетворенія. Въ ея головѣ впервые промелькнула мысль, которая имѣла рѣшающее вліяніе на ея дальнѣйшую жизнь. Она дала обѣтъ придать въ будущемъ болѣе высокое значеніе дорогой діадемѣ, украшавшей ея волнистые черные волосы.

Какъ велика была власть Лоренцо въ это время можно видѣть изъ того, что турецкій султанъ по первому его требованію выдалъ Бернардо Бандини, которому удалось найти убѣжище въ Константинополѣ. Бандини привезли во Флоренцію, гдѣ онъ былъ немедленно приговоренъ къ повѣшенію.

ГЛАВА II.

Юношескіе годы Джироламо Саванаролы.

Съ давнихъ поръ "boccia" (игра въ шары) была въ большомъ ходу не только въ Болоньи, но и во всей Италіи и служила удобнымъ народомъ къ сближенію обоихъ половъ, которые вообще были строго отдѣлены другъ отъ друга. Молодыя дѣвушки привилегированныхъ классовъ воспитывались въ монастыряхъ или подъ надзоромъ матерей, которыя держали ихъ вдали отъ общества. Этотъ обычай соблюдался въ Болоньи строже, чѣмъ гдѣ либо, потому что знаменитый университетъ привлекалъ массу молодежи изъ другихъ странъ, и далеко не всѣ юноши отличались нравственностью и одинаковымъ рвеніемъ къ наукѣ. Съ другой стороны замкнутая жизнь, неблагопріятно отражалась на молодыхъ дѣвушкахъ и способствовала ихъ вольному обращенію съ молодежью другаго пола, которую онѣ видѣли только во время веселыхъ празднествъ. Въ сущности какое дѣло было безпечнымъ юношамъ и дѣвушкамъ до серіозныхъ политическихъ соображеній отцовъ и материнской заботливости объ ихъ будущности, въ тѣ счастливые часы, когда они сходились на мѣстахъ общественныхъ игръ или въ цвѣтущихъ садахъ и всецѣло предавались наслажденію минуты!

Ежегодно фамилія Бентиволіо въ Болоньи давала блистательный праздникъ въ залахъ своего дворца и примыкавшихъ къ нему садахъ. Это дѣлалось въ честь короля Энціо, предка фамиліи, съ цѣлью сохранить о немъ воспоминаніе въ памяти жителей. При этомъ ничто не должно было напоминать тяжелую борьбу гвельфовъ съ гибеллинами, въ которой многолюдный промышленный городъ принималъ дѣятельное участіе. Между тѣмъ эта борьба была причиной, что любимый сынъ Фридриха II Гейнрихъ или Гейнцъ, прозванный итальянцами Энціо, содержался двадцать лѣтъ въ болонской тюрьмѣ. Выше упомянутый праздникъ долженъ былъ только служить напоминаніемъ героической любви Лючіи Вендаголи, уроженки Болоньи, къ императорскому сыну. Печальная судьба нѣмецкаго принца, котораго вели плѣннымъ по улицамъ города, въ связи съ его привлекательной наружностью тронула сердце прекрасной Лючіи. Она нашла доступъ въ его темницу и оставалась при немъ неотлучно до самой смерти въ качествѣ его жены. Родъ, происшедшій отъ этаго замѣчательнаго супружества, назывался Бентиволіо и благодаря родственной связи съ императорскимъ домомъ пользовался особеннымъ уваженіемъ. Наконецъ, по прошествіи многихъ лѣтъ, фамилія Бентиволіо, пользуясь смутами въ городѣ, достигла безграничнаго господства съ помощью папы и получила въ Болоньи такое же значеніе, какъ Медичи во Флоренціи.

Естественно, что празднество, устроенное въ память вѣрной любви, было преимущественно назначено для юношества. Если въ данный моментъ между представителями фамиліи Бентиволіо были юноши и дѣвушки, то празднество получало еще болѣе веселый характеръ, и все было направлено къ тому, чтобы доставить самыя разнообразныя увеселенія собравшейся молодежи. Роскошная природа Италіи придавала особенную прелесть этого рода празднествамъ, когда они устраивались въ лучшую пору года, какъ напримѣръ въ маѣ, какъ это было въ данномъ случаѣ. Множество прекрасныхъ цвѣтовъ, связанныхъ гирляндами украшали стѣны великолѣпнаго дворца Бентиволіо, образуя пестрый коверъ, на фонѣ котораго выдѣлялись милыя юношескія физіономіи, сіявшія веселіемъ.

На этотъ разъ былъ только одинъ молодой представитель фамиліи Бентиволіо, и такъ какъ съ нимъ были связаны всѣ надежды родителей и родственниковъ, то онъ составлялъ для нихъ предметъ безусловнаго поклоненія. Ипполиту Бентиволіо только что исполнилось двадцать лѣтъ; это былъ богато одаренный юноша въ физическомъ и нравственномъ отношеніи, хотя безграничная любовь близкихъ ему людей способствовала развитію его природнаго высокомѣрія. Внѣшній признакъ нѣмецкаго происхожденія, роскошные бѣлокурые волосы несчастнаго Энціо, время отъ времени встрѣчались у его потомковъ, какъ мужчинъ, такъ и женщинъ. Такіе же густые бѣлокурые волосы были у Ипполита Бентиволіо и при этомъ большіе темноголубые глаза, которые въ минуты гнѣва или радости принимали металлическій отблескъ. Его прекрасно сложенная сильная фигура, закаленная съ дѣтства въ физическихъ упражненіяхъ и верховой ѣздѣ, вполнѣ подходила къ его будущему положенію -- вождя могущественной Болоньи. Естественно, что всѣ дѣвушки города относились благосклонно къ красивому юношѣ, которому предстояла такая блестящая будущность. Онъ могъ выбрать любую изъ нихъ, такъ какъ матери больше своихъ дочерей ухаживали за нимъ, и каждая считала бы для себя величайшимъ счастіемъ породниться съ фамиліей Бентиволіо.

Въ этомъ году, по случаю празднества въ честь Энціо, опять собралось множество юношей и дѣвушекъ во дворянъ Бентинволіо. Время проходило незамѣтно среди всевозможныхъ увеселеній. Къ вечеру приготовленъ былъ въ саду народный праздникъ съ различными играми, состязаніемъ въ бѣгѣ, лавашемъ по шесту и пр. Въ заключеніе долженъ былъ быть сожженъ великолѣпный фейерверкъ на обширномъ лугу, гдѣ, по примѣру древнихъ театровъ, были устроены амфитеатромъ ряды мѣстъ для зрителей. Но пока ворота оставались закрытыми для народной толпы, молодежь знатныхъ фамилій собралась въ саду для игры въ "Ьоссіа", при которой бросались шары и затѣмъ сообразно разстоянію отъ цѣли опредѣлялся выигрышъ или проигрышъ. Игра эта сопровождалась веселымъ смѣхомъ и шутками, и нерѣдко служила поводомъ къ оживленнымъ спорамъ, которые всегда кончались миролюбивымъ образомъ. Во время болѣе или менѣе продолжительныхъ промежутковъ между играми прислуга разносила десертъ.

При этомъ немедленно составлялись группы, около нѣкоторыхъ дѣвушекъ тѣснились ихъ поклонники. Ипполитъ Бентиволіо не принадлежалъ въ числу ихъ, потому что самъ былъ центромъ многочисленнаго женскаго кружка, среди котораго были самыя красивыя и болѣе тщеславныя дѣвушки.

Ореола Кантарелли была безспорно самая красивая между своими сверстницами, какъ по своей миловидной граціозной фигурѣ, такъ и очаровательнымъ чертамъ лица. Она только что вышла изъ дѣтскаго возраста, но по уму и развитію давно уже достигла зрѣлости. Въ ней не было и слѣда робкой ребяческой наивности, и только холодный разсчетъ руководилъ ею; но она умѣла искусно скрывать его подъ маской дѣтской беззаботности. Желаніе нравиться пробудилось въ ней вмѣстѣ съ сознаніемъ могущества своей красоты, и хотя по внѣшнему виду она оставалась невиннымъ безпечнымъ ребенкомъ, но въ душѣ это была себялюбивая кокетка въ полномъ значеніи этого слова.

Игра кончилась, и опять наступилъ довольно продолжительный перерывъ. Ореола, не пренебрегая никакими средствами, чтобы обратить на себя вниманіе Ипполита, хотѣла еще болѣе увеличить число своихъ поклонниковъ.

Она обратилась съ лукавой улыбкой къ стоявшему около нея молодому офицеру:

-- Я должна вамъ замѣтить синьоръ Оньибене, что вашъ братъ Джироламо не принадлежитъ въ числу любезныхъ кавалеровъ! Всякій разъ, когда прерывается игра, онъ отходитъ въ сторону и предается своимъ мыслямъ, между тѣмъ онъ могъ бы заняться бесѣдой съ молодыми дамами и блеснуть своими необыкновенными умственными способностями, о которыхъ столько говорятъ у насъ.

-- Будьте снисходительны къ нему синьорина, клянусь честью, что Джироламо хорошій и честный человѣкъ, хотя и мечтатель. Онъ самый умный въ нашей семьѣ, и въ десять разъ лучше меня, у котораго нѣтъ другихъ достоинствъ кромѣ искренняго желанія выказать свою храбрость въ битвѣ противъ непріятеля.

-- Все это прекрасно, отвѣтила со смѣхомъ очаровательная Ореола,-- но я желала бы звать, какія мысли могутъ настолько поглощать молодаго человѣка, что онъ не обращаетъ никакого вниманія на насъ молодымъ дѣвушекъ. Какъ вы думаете, о чемъ размышляетъ онъ въ настоящую минуту?

-- Мнѣ не трудно угадать это, потому что мы ежедневно видимся съ нимъ. Я знаю, что въ послѣднее время все его вниманіе было поглощено событіями во Флоренціи, и держу пари, что мысли его заняты ими и теперь. Онъ недоволенъ заговоромъ Пацци и его послѣдствіями. Если я ошибся, и не это въ его головѣ, то онъ вѣроятно думаетъ о своихъ ученыхъ книгахъ и стремится къ нимъ душой, хотя въ угоду мнѣ принимаетъ участіе въ этомъ великолѣпномъ праздникѣ.

-- Во всякомъ случаѣ со стороны вашего брата крайне невѣжливо, что онъ такъ высоко цѣнитъ свои книги, что изъ-за нихъ пренебрегаетъ нами! возразила она, бросивъ взглядъ на юношу серіозной наружности, который шелъ по аллеѣ съ опущенной головой, и въ эту минуту свернулъ на уединенную тропинку.-- Тѣмъ не менѣе, добавила она вполголоса, любопытно видѣть человѣка, который думаетъ о заговорѣ Пацци и стремится къ своимъ книгамъ въ то время, когда всѣ мы собрались сюда съ единственною цѣлью повеселиться.

-- Вы кажется хотите синьорина заставить всѣхъ насъ ревновать нашего добраго друга Джироламо! воскликнулъ Ипполитъ Бентиволіо, подходя къ Ореолѣ.-- Кончится тѣмъ, что всѣ мы бросимъ наши шпаги и займемся книгами, чтобы заслужить ваше одобреніе!

Слова эти понравились тщеславной дѣвушкѣ, она отвѣтила на нихъ веселымъ смѣхомъ, къ которому присоединились молодые люди, стоявшіе вблизи и слышавшіе весь предъидущій разговоръ.

Между тѣмъ юноша, обратившій на себя вниманіе красавицы скрылся въ зелени деревъ. Онъ шелъ медленно по уединенной тропинкѣ, останавливаясь по временамъ, чтобы взглянуть на цвѣтущіе кусты розъ и камелій. Его занимали серіозныя думы, которыя рѣдко приходятъ въ голову молодымъ людямъ его лѣтъ. Уваженіе, какимъ пользовался Джироламо Саванарола среди близкихъ ему людей было вполнѣ заслуженное, такъ какъ онъ былъ одаренъ не только глубокое чуткой натурой, но и рѣдкими умственными способностями. Міровыя событія и общечеловѣческія дѣда, несравненно болѣе интересовали его, нежели узкіе личные интересы и его собственная особа. Въ теченіи нѣсколькихъ дней онъ не переставалъ думалъ о кровавыхъ событіяхъ во Флоренціи, о которыхъ говорила не только Италія, но и вся Европа. Въ памяти его воскресла прошлая исторія "цвѣтущаго" города и безконечная борьба гвельфовъ и гибеллиновъ. Обѣ партіи всплыли вновь подъ названіемъ "черныхъ" и "бѣлыхъ": въ ихъ борьбу втянутъ былъ и ноетъ Дангъ. Въ 1300 году онъ былъ одинъ Изъ пріоровъ, присвоившихъ себѣ титулъ "signoria", подъ властью гонфалоньеро. Поэтъ принадлежалъ къ партіи "бѣлыхъ" и во время одного переворота былъ навсегда изгнанъ изъ Флоренціи; долго послѣ того странствовалъ онъ съ мѣста на мѣсто, пока не нашелъ убѣжища у Гвидо да Полента, властителя Равенны. Его геніальная поэма, названная имъ самимъ "Комедіей", къ которой впослѣдствіи прибавлено названіе "Божественной", была чужда какихъ бы-то ни было партій и изображала событія современной жизни, подъ видомъ возмездія на томъ свѣтѣ. Между тѣмъ для флорентинцевъ наступили тяжелыя времена; они сначала признали надъ собой господство неаполитанскаго короля, затѣмъ такъ называемаго принца Ахайскаго, пока Медичисы мало но малу не присвоили себѣ безграничную власть надъ городомъ.

Въ молодой и впечатлительной душѣ Джироламо все болѣе и болѣе укрѣплялось убѣжденіе, что условія, въ какихъ находилась Флоренція и другія города Италіи, не могутъ быть долѣе терпимы. Онъ видѣлъ, что вездѣ былъ произволъ единичныхъ тирановъ, которые эксплуатировали народъ для своихъ цѣлей и мало заботились объ его благосостояніи. Пылкій патріотизмъ юноши еще болѣе усиливалъ его жажду дѣятельности, но у него часто являлись сомнѣнія относительно своихъ способностей. Онъ сознавалъ, что въ наружности его не было ничего внушительнаго и, что провидѣніе лишило его дара того краснорѣчія, которое дѣйствуетъ на массы. Сначала онъ хотѣлъ, по примѣру отца своего, посвятить себя законовѣдѣнію, хотя внутреннее убѣжденіе говорило ему, что онъ призванъ обучать юношество или быть народнымъ ораторомъ. Когда у него являлись подобныя мечты, то онъ воодушевлялся до такой степени, что могъ часами обдумывать рѣчи, въ которыхъ хотѣлъ сообщить свои взгляды многочисленнымъ слушателямъ, хотя они существовали нова только въ его воображенія. Кромѣ политики и науки, сдѣлавшей быстрые успѣхи въ новѣйшее время, вниманіе его было въ такой же степени возбуждено сильнымъ движеніемъ въ области искусства. Въ это время пластика шла увѣреннымъ шагомъ по новому пути. У многихъ явилось пониманіе безсмертныхъ художественныхъ произведеній античнаго міра; признано было, что они переживутъ всѣ фазисы развитія человѣчества и будутъ вѣчно имѣть плодотворное вліяніе на его духовную дѣятельность. Тѣнь не менѣе допросъ о достоинствахъ вновь возродившагося древняго искусства служилъ поводомъ къ оживленнымъ Спорамъ. Хотя Джироламо Саванарола былъ достаточно одаренъ отъ природы, чтобы наслаждаться поэзіей Данте и безъискусственными картинами Джіотто, но онъ относился съ недовѣріемъ и даже отчасти съ глубокимъ отвращеніемъ къ чувственному элементу, который являлся преобладающимъ при новомъ (поворотѣ искусства, и представляя отрицаніе античнаго духа, угождалъ вкусу сластолюбивыхъ властителей. При этомъ Джироламо, какъ это часто бываетъ въ молодости, заходилъ слишкомъ далеко въ своемъ строгомъ взглядѣ на искусство и повидимому становился какъ бы врагомъ его. Душа его жаждала освобожденія отъ ига тирановъ, онъ мечталъ о счастья всего человѣчества, и ненавидѣлъ все, что было связано съ тиранствомъ или что пользовалось его покровительствомъ.

Веселыя, смѣющіяся дѣвушки и юноши не подозрѣвали какая борьба происходила въ это время въ душѣ Саванаролы. Хорошенькая Ореола, разсчитывая на всемогущество своей красоты, заявила, что не мѣшало бы сдѣлать опытъ, чтобы убѣдиться, что сильнѣе: книги или жизнь? Если какой либо молодой дѣвушкѣ удастся отвлечь серьезнаго Джироламо Саванаролу отъ его ученыхъ занятій, то это будетъ служить неоспоримымъ доказательствомъ, что молодое, свѣжее личико можетъ взять перевѣсъ надъ старыми учеными мужами, несмотря на то высокое уваженіе, которымъ они пользуются.

Молодые люди единогласно выразили свое одобреніе. Ипполитъ Бентиволіо также нашелъ предложеніе Ореолы восхитительнымъ, хотя лицо его въ это время имѣло довольно странное выраженіе. Вслѣдъ затѣмъ, онъ отыскалъ какой-то предлогъ, чтобы шепнуть нѣсколько словъ на ухо Ореолѣ. Онъ совершенно серьезно спросилъ ее: не намѣрена ли она сама привести въ исполненіе мысль, высказанную ею относительно Саванаролы? Когда она заносчиво отвѣтила ему въ утвердительномъ смыслѣ, то онъ замѣтилъ, что, быть можетъ, подъ этимъ кроется дѣйствительное участіе, которое она принимаетъ въ молодомъ ученомъ. Сердце Ореолы забилось отъ радости, но она не рѣшалась дать какой либо отвѣтъ, нова Ипполитъ не объявилъ ей, что, въ данномъ случаѣ, онъ долженъ сознаться, что принимаетъ самое живое участіе въ томъ, до чего она намѣрена довести это дѣло.

Ореола покраснѣла при этихъ словахъ, и съ трудомъ могла скрыть улыбку торжества, которая готова была появиться на ея лицѣ, такъ какъ Ипполитъ въ первый разъ далъ ей понять, что никому не уступитъ обладаніе ею. Она скоро придумала отвѣть, и, бросивъ многозначительный взглядъ на своего поклонника, сказала:

-- Я буду вести дѣло до тѣхъ поръ, пока вы будете спокойно относиться къ этому, и тотчасъ же предоставлю мою жертву собственной судьбѣ, какъ только вы потеряете терпѣніе.

Едва успѣла она прошептать эти слова, какъ Оньибене Саванарола опять обратился къ ней.

-- Сжальтесь надъ моимъ бѣднымъ братомъ синьорина Ореола, сказалъ онъ, вы и безъ него найдете не мало другихъ жертвъ. По своему довѣрчивому характеру онъ можетъ принять за истину то, что съ вашей стороны будетъ только забавой.

-- Кто вамъ сказалъ, что это только забава? спросила Ореола. Развѣ, вы знаете мои намѣренія? Если молодой ученый не отнесется къ этому серьезно, то дѣло потеряно съ самого начала. Если вы будете мѣшать мнѣ и встанете поперегъ дороги, продолжала она поднявъ съ угрозой свой красивый палецъ, то я сама начну противъ васъ войну, и потребую отъ всѣхъ своихъ друзей, чтобы они отомстили за меня.

-- Вы можете пугать меня вашимъ гнѣвомъ, синьорина, но не вашими друзьями, возразилъ молодой офицеръ, который самъ испытывалъ на себѣ очарованіе ея красоты. Если вы дѣйствительно хотите произвести опытъ надъ моимъ братомъ, то мое присутствіе не будетъ стѣснять васъ, потому что завтра съ разсвѣтомъ я уѣзжаю изъ Болоньи и вѣроятно не вернусь раньше года; даже съ братомъ мнѣ придется проститься сегодня вечеромъ. Онъ разумѣется останется здѣсь, чтобы продолжать свои занятія. Впрочемъ, признаюсь откровенно, что меня самого до извѣстной степени беретъ любопытство, будетъ ли ваша попытка имѣть желаемый успѣхъ, такъ что даже ради этого я не сталъ бы мѣшать вамъ. Съ другой стороны, едва ли вамъ удастся долго обманывать моего брата, потому что онъ наблюдательнѣе, нежели вы думаете.

Ореола почувствовала упрекъ, который заключался въ этихъ словахъ и только насмѣшливо улыбнулась.

Окружавшіе ее молодые люди были очень удивлены и даже опечалены извѣстіемъ, что Оньибене намѣренъ покинуть Болонью, потому что всѣ любили его за неизмѣнную веселость. Они наперерывъ начали распрашивать его о причинѣ отъѣзда, вслѣдствіе этого, разговоръ принялъ болѣе серьезный оборотъ и общество раздѣлилось на группы.

Оньибене Саванарола сообщилъ своимъ друзьямъ, что его неожиданно назначили въ Падую, такъ какъ этотъ городъ намѣренъ помогать венеціанцамъ въ одномъ спорномъ вопросѣ противъ Милана. Въ заключеніе онъ добавилъ, что дѣло можетъ быстро уладиться, хотя, съ другой стороны, нѣтъ ничего невѣроятнаго въ томъ, что оно перейдетъ въ продолжительную войну.

Въ это время Ипполитъ Бентиволіо и Ореола отдѣлились отъ остальнаго общества и вошли въ боковую аллею. Онъ сказалъ ей взволнованнымъ голосомъ:

-- Увѣрены ли вы настолько въ своемъ сердцѣ, синьорина, чтобы дѣлать подобную попытку? Обѣщайте мнѣ, что ваша шутка съ Джироламо не перейдетъ въ привязанность; я не могу допустить мысли, чтобы вы отдали свое сердце другому человѣку, прежде чѣмъ я осмѣлюсь спросить васъ: не можетъ ли оно принадлежать мнѣ?

Красивой и тщеславной дѣвушкѣ стоило опять большаго труда сдержать торжествующую улыбку, но измѣнническій румянецъ противъ воли выступилъ на ея щекахъ.

-- Никакіе соперники не опасны для васъ, прошептала она, протянувъ Бентиволіо свою руку, которую онъ поцѣловалъ съ увлеченіемъ первой любви.

Онъ не рѣшался идти дальше этихъ намековъ, такъ какъ ему было извѣстно, что его родители имѣли въ виду совсѣмъ иные планы. Кантарелли, хотя и принадлежали въ знатному роду Болоньи, но издавна было въ обычаѣ, что господствующія фамиліи города искали родства съ царствующими домами. Тяжелая борьба предстояла Ипполиту въ томъ случаѣ, если бы онъ вздумалъ послѣдовать своей склонности къ Ореолѣ, и если въ извѣстныя минуты онъ готовъ былъ преодолѣть всѣ препятствія, то вслѣдъ затѣмъ на него нападало раздумье и онъ останавливался на полдорогѣ. Ореола была достаточно умна, чтобы понимать свое положеніе; она знала, что нужна большая выдержка со стороны Бентиволіо, чтобы онъ могъ соединиться съ нею, поэтому она рѣшилась употребить всѣ средства, чтобы раздуть его страсть до послѣдней степени. Борьба съ равнодушіемъ Джироламо Саванаролы казалась ей однимъ изъ самыхъ вѣрныхъ средствъ для достиженія завѣтной цѣля, но она хотѣла осторожно приступить къ дѣлу, изъ боязни помѣшать успѣху лишней поспѣшностью.

Когда опять возобновилась игра, Джироламо безпрекословно согласился участвовать въ ней, такъ какъ, несмотря на серьезное направленіе ума, въ немъ сохранилось много дѣтской непринужденной веселости. Онъ не былъ красивымъ молодымъ человѣкомъ въ обыкновенномъ смыслѣ этого слова; его наружность не представляла особенной привлекательности для женщинъ. Это обстоятельство, въ связи съ искреннимъ увлеченіемъ наукой, оградило его отъ многихъ соблазновъ и опасностей, которыхъ не избѣгли другіе юноши его лѣтъ. Мать и младшая сестра были единственныя женскія существа, къ которымъ онъ чувствовалъ сердечную привязанность; только съ ними находился онъ въ близкихъ сношеніяхъ, если не считать нѣсколькихъ благочестивыхъ родственницъ и пріятельницъ ихъ дома. Мать его была также набожная женщина, и въ томъ же духѣ воспитала своихъ дѣтей. Джироламо не находилъ удовольствія въ обществѣ молодыхъ дѣвушекъ, такъ какъ сознавалъ, что не особенно нравится имъ; онъ не умѣлъ обходиться съ ними и не могъ придумать разговора, который по его мнѣнію могъ бы представить для нихъ какой либо интересъ. У исто было также мало друзей между его сверстниками и товарищами, но съ этими немногими лицами онъ былъ въ наилучшихъ сношеніяхъ; они относились къ нему съ глубокимъ уваженіемъ, сознавая его нравственное превосходство надъ ними. Старшій братъ его, Оньибене, всегда былъ для него пріятнымъ собесѣдникомъ, но ихъ натуры были настолько различны, что они мало понимали другъ друга.

Джироламо чувствовалъ большую симпатію къ своимъ младшимъ братьямъ, изъ которыхъ Марко Авреліо былъ его любимцемъ. Печальная судьба этого брата глубоко огорчила его и впервые навела на размышленія о суетности земныхъ желаній и надеждъ. Марко влюбился въ молодую дѣвушку, по имени Анна Буоноворси, которая была старше его двумя годами и приходилась ему родственницей по матери. Анна, одна изъ первыхъ красавицъ Феррары, относилась небрежно къ своему поклоннику и, повидимому, не замѣчала, что его привязанность къ ней постепенно превращается въ неизлечимую страсть. Марко терпѣливо выносилъ ея гордое обращеніе, восхищался ея красотой и безусловно вѣрилъ въ ея добродѣтель. Но вскорѣ его постигло неожиданное горе: она приняла предложеніе знатнаго и богатаго патриція, стараго и безобразнаго, у котораго былъ взрослый сынъ однихъ лѣтъ съ Марко. При встрѣчѣ она объяснила влюбленному юношѣ, что онъ слишкомъ молодъ для нея, и, что она успѣетъ состарѣться, когда для него наступитъ пора женитьбы. Марко увѣрялъ ее, что всегда будетъ любить ее, хотя бы ему пришлось жениться на ней, когда она сдѣлается дряхлой старухой. Красавица смѣялась, слушая эти увѣренія, и нѣсколько недѣль спустя вышла замужъ за стараго богача.

Марко удалился въ уединеніе, чтобы скрыть свое горе. Онъ старался объяснить поступокъ Анны въ ея пользу, оправдывалъ ее тѣмъ, что она никогда не отвѣчала на его любовь, и не подавала ни малѣйшихъ надеждъ на взаимность. Мало-по-малу, онъ сталъ снова бывать у своихъ знакомыхъ, но тщательно избѣгалъ дома, гдѣ жила его прежняя возлюбленная. Теперь она была женой отца одного изъ его пріятелей, добродушнаго малаго, который нѣсколько разъ напрасно приглашалъ его къ себѣ. Наконецъ, ему удалось заманить Марко въ домъ своего отца, гдѣ молодая мачиха ласково приняла его не только какъ друга своего пасынка, но и собственнаго родственника, и осыпала упреками, что онъ до сихъ поръ не посѣтилъ ее. Послѣ этого, Марко сталъ бывать довольно часто; Анна съ каждымъ разомъ становилась все привѣтливѣе и доступнѣе, видимо старалась возбудить его чувственность костюмомъ и обращеніемъ съ нимъ, пока онъ не убѣдился къ своему ужасу, что идеалъ его юношескихъ мечтаній готовитъ ему самую недостойную роль. Это сознаніе разрушило всѣ надежды его жизни. Онъ рѣшилъ удалиться отъ міра, и, заручившись согласіемъ своего отца, отправился въ Болонью, гдѣ поступилъ въ орденъ доминиканцевъ, задача которыхъ заключается не въ одномъ умерщвленіи плоти, такъ какъ они письменно и словесно поддерживаютъ связь съ народомъ.

Вслѣдъ затѣмъ старшій брату Оньибене также покинулъ родной городъ Феррару и перешелъ на службу въ Болонью, куда послѣдовалъ за нимъ и Джироламо для занятій въ знаменитомъ болонскомъ университетѣ. Здѣсь Джироламо часто видѣлся съ обоими братѣями; съ Оньибене, у него сохранились прежнія дружескія, но болѣе внѣшнія отношенія, между тѣмъ какъ онъ чувствовалъ самую искреннюю привязанность къ Марко Авреліо и находилъ искреннее удовольствіе въ его обществѣ. Тѣмъ не менѣе, ему самому никогда не приходило въ голову предпочесть монастырскую жизнь общественной дѣятельности. Онъ скоро пришелъ къ убѣжденію, что изученіе законовѣдѣнія въ томъ видѣ, какъ оно преподавалось въ то время, не можетъ удовлетворить его, и поэтому усиленно занялся историками и поэтами классической древности. Отъ нихъ онъ перешелъ къ безсмертному произведенію Данте, которое теперь недоступно для массы по своей неясности; но въ XV вѣкѣ оно читалось людьми всякаго возраста, благодаря множеству аллегорій и косвенныхъ намековъ на современныя событія. Поэтическія произведенія были тогда излюбленными чадами образованныхъ кружковъ. При этомъ въ поэмѣ Данте въ мелодическомъ потокѣ стиховъ изливалась поразительная глубина мысли; она представляла такую полноту и живость описаній; въ ней было столько мистицизма, что она должна была неизбѣжно увлекать современниковъ Саванаролы при господствовавшей тогда склонности къ схоластическимъ мудрствованіямъ.

Огромному успѣху поэмы также не мало способствовала судьба самаго поэта, который восхваляя величіе церкви, смѣло возставалъ противъ свѣтской власти папъ и принадлежалъ къ числу самыхъ упорныхъ борцовъ въ рядахъ гибеллиновъ.

Джироламо Саванарола зналъ на память многіе отрывки "Комедіи" своего любимаго поэта, и нерѣдко цѣлыми часами мечталъ о ней. Въ воображеніи его воскресалъ у чистый образъ Беатриче; онъ видѣлъ подобно поэту ея просвѣтленныя черты, кроткій взглядъ и бѣлоснѣжную одежду. До сихъ поръ онъ не зналъ земной любви; но понималъ, что Батриче была для Данте путеводительницей по безконечному пути къ блаженству, посланной съ неба, чтобы выяснить ему величіе и неисчерпаемую благость Всевышняго. Для Сяваноролы, какъ для всѣхъ идеалистовъ, дѣйствительныя событія имѣли временное значеніе; всѣ его помыслы были обращены къ другому отвлеченному и болѣе возвышенному міру, который былъ внутри его. Печальная судьба его любимаго брата глубоко потрясла его; но не привела его ни къ какимъ практическимъ выводамъ, потому что еще не наступило время, когда враждебные демоны безжалостно вторглись въ его собственную жизнь. Не предчувствуя бѣды, онъ принялъ дѣятельное участіе въ играхъ на праздникѣ Энціо и простодушно любовался прекрасными глазами Ореолы, которые чаще прежняго стали встрѣчаться съ его взглядомъ.

ГЛАВА III.

Дочь Венеціанской республики.

Неудавшійся заговоръ Пацци, съ его печальными послѣдствіями, долженъ былъ неизбѣжно отразиться на характерѣ Лоренцо Медичи и пробудить его отъ чувства полной безопасности, которое онъ испытывалъ до сихъ поръ. Эта нравственная перемѣна была благопріятна для него въ томъ отношеніи, что онъ сразу отрѣшился отъ свойственнаго ему мелочнаго тщеславія, и умственный кругозоръ его сдѣлался шире.

Онъ увидѣлъ, что для него недостаточно, если онъ будетъ превосходить своихъ соперниковъ только художественнымъ вкусомъ и любовью къ роскоши, и, что правитель народа обязанъ искать другой поддержки, кромѣ той, которую онъ имѣетъ внутри государства. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ пришелъ къ выводу, что флорентинское правительство не можетъ долѣе оставаться изолированнымъ въ политикѣ и, что необходимо пріобрѣсти надежныхъ союзниковъ между сосѣдними властелинами.

Благодаря браку съ Кларой Орсини, онъ сблизился съ одной изъ самыхъ древнихъ и знатныхъ римскихъ фамилій. Одинъ Орсини носилъ папскую тіару подъ именемъ Николая I, и домъ этотъ вообще пользовался большимъ вліяніемъ въ Италіи; но Орсини были только предводители партій, а не царствующія особы. Папа Сикстъ IV, имѣвшій въ виду одни интересы собственной семьи, находился во враждѣ съ Орсини, какъ и съ другими древними родами Италіи, что доказалъ самымъ неопровержимымъ образомъ и заговоръ Пацци.

Прошло нѣсколько мѣсяцевъ, прежде, чѣмъ волненіе во Флоренціи настолько улеглось, что Гуильельмо Пацци могъ безопасно вернуться въ свою виллу и предаться своимъ обычнымъ занятіямъ. Въ это время Лоренцо пріѣхалъ изъ Рима съ своей молодой женой. Клара Орсини при своей природной энергіи поддерживала честолюбивыя стремленія своего мужа и первая указала ему на способъ, какимъ онъ можетъ оградить себя отъ ненависти папскаго двора. Она обратила его вниманіе съ одной стороны на богатую и могущественную венеціанскую республику, съ другой -- на неаполитанскаго короля. Въ данное время, въ Неаполѣ царствовалъ аррагонскій домъ, который былъ одинаково заинтересованъ въ томъ, чтобы имѣть въ Италіи сильныхъ союзниковъ, въ случаѣ, еслибы французскій король (анжуйскаго дома) вздумалъ предъявить свои права на Неаполь. Но Лоренцо Медичи скоро долженъ былъ убѣдиться, что нельзя одновременно поддерживать дружественныя сношенія съ Венеціей и Неаполемъ, такъ какъ эти два государства постоянно враждовали другъ съ другомъ. Горделивый городъ дожей на Адріатикѣ, хотѣлъ присвоить своему флоту господство надъ Средиземнымъ моремъ и посредничество торговли Европы съ востокомъ, вслѣдствіе чего у него были частыя столкновенія съ другими морскими державами, а именно съ Генуей и Неаполемъ.

Но Клара Орсини, имѣла въ виду не силу оружія, а тонкую сѣть хитрыхъ интригъ, съ помощью которыхъ она надѣялась вѣрнѣе достигнуть цѣли. Въ этомъ она сходилась съ основнымъ принципомъ дома Медичи, представители котораго болѣе придавали значенія разсчету, нежели сильнымъ мѣрамъ и прямому способу дѣйствій.

Внѣшній видъ городскаго дворца, который Косьма Медичи поручилъ построить для себя и своихъ потомковъ знаменитому маэстро Микелоццо, носилъ тотъ же характеръ неприступности, какъ и всѣ жилища знатныхъ фамилій того времени. Стѣны нижняго этажа сооруженныя изъ могучихъ каменныхъ глыбъ, могли бы служить надежной защитой даже въ случаѣ продолжительной осады.

Тѣмъ не менѣе это величественное зданіе, по своему внутреннему устройству представляло всѣ условія для удобной и пріятной жизни. Здѣсь было безчисленное множество свѣтлыхъ и великолѣпно убранныхъ комнатъ, окна которыхъ были обращены на дворъ или въ сады.

Въ одно прекрасное утро Клара сидѣла у окна своей комнаты, изящная, головка ея опиралась на руку; она казалась погруженной въ глубокую задумчивость. Взглядъ ея, выражавшій гордое сознаніе собственнаго достоинства, былъ обращенъ къ безоблачному небу; но въ этомъ взглядѣ не было ни любви ни смиренія; казалось безпредѣльная эфирная даль представляла ей безграничное поле для ея честолюбивыхъ желаній. Клара любила своего мужа; но это не была кроткая мечтательная привязанность преданной женщины; это были скорѣе дружескія отношенія, основанныя на общей цѣли, для которой она готова была идти съ нимъ на жизнь и смерть.

Лоренцо вошелъ въ. комнату; на лицѣ его выражалось радостное волненіе; Клара, бросивъ взглядъ на мужа, поспѣшно встала, ожидая, что онъ сообщитъ ей.

Лоренцо держалъ въ рукѣ распечатанное письмо.-- Посланный короля Фердинанда привезъ хорошее извѣстіе! сказалъ онъ. Меня ждутъ въ Неаполѣ; теперь весь вопросъ заключается въ томъ, чтобы оказать какую нибудь услугу королю или приготовить ему пріятный сюрпризъ, который могъ бы расположить его въ нашу пользу...

Клара на минуту задумалась. При ея обрученіи и, даже позже, многіе подсмѣивались надъ ней, что она выходитъ замужъ за купца, такъ какъ хотѣли этимъ уязвить ея самолюбіе знатной римлянки. Теперь этотъ купецъ явится въ качествѣ желаемаго гостя къ неаполитанскому королю, чтобы заключитъ съ нимъ дружественный союзъ. Гордость ея была польщена подобнымъ почетомъ, но она не могла сразу сообразить, что можетъ способствовать сближенію короля съ Лоренцо. Послѣдній могъ поднести ему подарокъ въ видѣ цѣннаго художественнаго произведенія; но Клара не знала имѣетъ ли король Фердинандъ какое нибудь понятіе объ искусствѣ. Вѣроятно ему было бы всего пріятнѣе пріобрѣсти какое нибудь выгодное помѣстье, но Лоренцо не имѣлъ права располагать городской землей, онъ могъ въ этомъ отношеніи только дать добрый совѣтъ королю. Эта мысль настолько понравилась Кларѣ, что она поспѣшила сообщить ее своему мужу:

Прекрасная кипрская королева, Катарина Карнаро, была вдова; кто пріобрѣталъ ея руку становился обладателемъ богатаго острова, имѣвшаго весьма важное политическое значеніе. Въ виду этого венеціанцы употребили всѣ средства, чтобы устроить бракъ болѣзненнаго владѣтеля Кипра, короля Іакова Лузиніанскаго съ дочерью венеціанскаго патриція Карнаро, которая была формально объявлена пріемной дочерью Венеціанской республики

У всѣхъ было свѣжо въ памяти впечатлѣніе, произведенное въ Европѣ бравомъ пріемной дочери гордой республики съ владѣльцемъ цвѣтущаго острова на Средиземномъ морѣ. Много было толковъ о сказочномъ блескѣ, которымъ Венеція окружила свою дочь, когда та отправилась къ своему мужу. Художники и поэты изобразили въ живыхъ краскахъ пышныя празднества сопровождавшія отъѣздъ Катарины изъ Венеціи и ея прибытіе въ Кипръ. Король Іаковъ въ это время былъ неизлѣчимо болѣнъ; чахотка быстро разрушала слабый организмъ молодаго сластолюбиваго властелина, который даже не считался законнымъ сыномъ прежняго короля. Тѣмъ не менѣе послѣ смерти Іакова, верховная власть въ государствѣ перешла къ его вдовѣ, которая была объявлена правительницей за своего малолѣтняго сына. Такимъ образомъ венеціанцы пока вполнѣ достигли своей цѣли. Если бы сынъ короля Іакова умеръ, не достигнувъ возмужалости, то престолъ долженъ былъ неизбѣжно перейти къ Катаринѣ Карнаро, а послѣ ея смерти венеціанская республика могла разсчитывать на наслѣдство отъ своей пріемной дочери.

Но всѣ эти соображенія должны были оказаться безплодными въ томъ случаѣ, еслибы Катарина вступила въ новый бракъ и оставила бы втораго мужа наслѣдникомъ своихъ правъ. Въ этомъ долженъ былъ заключаться совѣтъ, которымъ Лоренцо Медичи, по мнѣнію своей супруги, могъ оказать огромную и незамѣнимую услугу неаполитанскому королю. Клара знала лично Федериго втораго сына неаполитанскаго короля, который былъ красивый статный юноша, и даже нѣкогда оказывалъ ей особенное вниманіе. Дѣло должно было оставаться втайнѣ, потому что венеціанцы могли помѣшать его выполненію тѣмъ или другимъ способомъ. Лоренцо долженъ былъ сообщить свой планъ королю и дать необходимыя указанія. Дипломатія въ данномъ случаѣ играла второстепенную роль; вся задача заключалась въ томъ, чтобы Катарина почувствовала страстную любовь къ претенденту ея руки и рѣшилась бы идти наперекоръ гнѣву отечественной республики. Только при этомъ условіи можно было разсчитывать на успѣхъ.

Лоренцо вполнѣ одобрилъ планъ своей супруги и охотно взялся передать его неаполитанскому королю. Приготовленія къ отъѣзду Лоренцо были скоро сдѣланы, такъ какъ онъ не считалъ нужнымъ стѣсняться относительно денежныхъ средствъ, тѣмъ болѣе, что ѣхалъ не какъ частное лицо, а съ политической миссіей -- заключить дружественный союзъ между Флоренціей и Неаполемъ. Желая избѣгнуть папскихъ владѣній, онъ сѣлъ на корабль въ Ливорно и отправился въ Неаполь съ царской пышностью. Неаполитанскій король, узнавъ о приближеніи гостя, выслалъ ему на встрѣчу своего втораго сына Федериго, который по своей общительности и любезности произвелъ наилучшее впечатлѣніе на Лоренцо Медичи. Молодой принцъ былъ большаго роста, сильный, широкоплечій, и при этомъ неотразимо привлекательный въ своемъ обращеніи съ людьми; цвѣтъ лица его былъ смуглый; глаза и волосы черные. Красивые усы гармонировали съ благородными очертаніями рта; въ манерахъ и осанкѣ юноши было столько чувства собственнаго достоинства, что онъ выдѣлялся изъ толпы даже въ Неаполѣ, гдѣ и простолюдины отличаются прирожденной граціей движеній.

Лоренцо Медичи былъ въ высшей степени польщенъ радушнымъ пріемомъ, который былъ ему оказанъ въ Неаполѣ. Король и наслѣдный принцъ обращались съ своимъ гостемъ, какъ съ царствующей особой, и ни разу не дали ему почувствовать его незнатное купеческое происхожденіе. Лоренцо не могъ раздавать орденѣ приближеннымъ неаполитанскаго короля подобно коронованнымъ особамъ, но онъ дѣлалъ болѣе щедрые подарки, нежели который либо изъ нихъ, и поэтому пользовался такимъ-же почетомъ. Одно празднество смѣнялось другимъ; устроены были прогулки на водѣ съ фейерверками, блестящій турниръ, великолѣпные пиршества и балы, такъ что Медичи при своей склонности къ роскоши имѣлъ не мало случаевъ выразить свое удовольствіе за такой радушный пріемъ.

По прошествіи нѣсколькихъ дней между королемъ и его гостемъ произошелъ обмѣнъ увѣреній въ готовности взаимно служить другъ другу. Король Фердинандъ видѣлъ въ Лоренцо представителя самой воинственной итальянской республики и союзника противъ папскаго престола, и готовь былъ почтятъ его полнымъ довѣріемъ. Что же касается принца Федериго, то хорошее впечатлѣніе, произведенное имъ на Лоренцо при первой встрѣчѣ, усиливалось съ каждымъ днемъ, и между ними установились самыя сердечныя отношенія. Во время ихъ частыхъ и продолжительныхъ бесѣдъ Лоренцо не трудно было возбудить фантазію воспріимчиваго юноши разсказами объ очаровательной Катаринѣ Карнаро и подстрекнуть въ немъ романическое желаніе освободить прекрасную дочь вннеціанской республики отъ тиранства ея честолюбивой родины.

Молодой принцъ съ радостью взялся исполнить планъ предложенный Лоренцо. Его привлекала романичность приключенія и возможность испытать свое мужество, поэтому чѣмъ опаснѣе было предпріятіе, тѣмъ болѣе оно имѣло для него прелести. Дѣло должно было оставаться въ строжайшей тайнѣ между Лоренцо Медичи, королемъ и принцемъ Федериго. Когда Лоренцо собрался въ путь, то король позволилъ сыну проводить гостя на флорентинскомъ кораблѣ, и хотя ему было извѣстно, къ чему должны были привести эти проводы, но онъ могъ показать видъ, что совершенно непричастенъ въ знакомствѣ принца съ Катариной Карнаро.

Неаполитанскій король дружески простился съ Лоренцо Медичи, который сѣлъ на корабль среди громкихъ прощальныхъ привѣтствій населенія. Вездѣ развивались пестрые флаги; берегъ былъ наполненъ нарядной толпой; махали шляпами и платками, бросали вѣнки и цвѣты. Почти вся вода въ гавани покрылась ими -- зрѣлище, которое можно себѣ представить только среди роскошной южной природы. Безчисленныя большія и маленькія суда и лодки провожали корабли далеко въ море; рыцари, дамы, пажи въ великолѣпныхъ одеждахъ наперевывъ привѣствовали отъѣзжавшаго гостя и его спутниковъ, какъ бы для того, чтобы запечатлѣть въ ихъ памяти послѣднія минуты, которыя они приводили вблизи Неаполя. Всѣмъ было извѣстно, что второй сынъ короли намѣренъ проводить гостя и остаться у него нѣкоторое время. Королевская парусная барка, назначенная для возвращенія принца виднѣлась среди флорентинскихъ судовъ. Принцъ Федериго съ нѣкоторыми приближенными лицами, сопровождавшими его въ предполагаемомъ путешествіи, стоялъ на палубѣ, рядомъ съ Лоренцо, и раскланивался съ толпой, наполнявшей берегъ.

Мало по малу суда, съ бѣлѣвшими на нихъ парусами исчезли изъ виду; небольшія лодки однѣ за другими стали возвращаться въ гавань, гдѣ скоро водворился обычный порядокъ. Толпа, удовлетворивъ своему любопытству, разошлась но домамъ.

Между тѣмъ на морѣ совершилось неожиданное событіе. Едва неаполитанскій берегъ скрылся въ туманной дали, принцъ Федериго простился съ гостемъ своего отца и пересѣлъ на собственную барку, отдавъ приказаніе лоцману свернуть въ противуположную сторону и править къ острову Кипру, мимо береговъ Сициціи. Затѣмъ принцъ сошелъ въ каюту, гдѣ, съ помощью довѣреннаго камердинера, снялъ свое великолѣпное платье и нарядился въ одежду простаго греческаго матроса. Хотя это превращеніе не особенно нравилось его спутникамъ, но оно настолько шло къ его фигурѣ и прекраснымъ очертаніямъ южнаго выразительнаго лица, что всякая женщина должна была признать въ немъ идеалъ мужской красоты и преклониться передъ нимъ.

Островъ Кипръ служилъ тогда складочнымъ мѣстомъ драгоцѣнныхъ товаровъ, привозимыхъ изъ Персіи, Индіи и другихъ восточныхъ странъ; здѣсь товары снова нагружались на корабли для доставки въ Венецію, Геную, Неаполь и ближайшія гавани. Кромѣ того Кипръ былъ важнымъ стратегическимъ пунктомъ во всѣхъ войнахъ съ турками и представлялъ надежный оплотъ противъ морскихъ разбойниковъ. Купцы, возвращаясь на родину послѣ тяжелаго и продолжительнаго морскаго путешествія весело проводили время на прекрасномъ островѣ, щедро одаренномъ природой, гдѣ они останавливались на нѣсколько дней для отдыха. Они привозили съ собой на корабляхъ всевозможные товары, дорогія персидскія ткани, парчи затканныя золотомъ, драгоцѣнные камни и другія диковины заморскихъ странъ. На самомъ Кипрѣ созрѣвали превосходные южные плоды и приготовлялось вино, извѣстное въ цѣломъ свѣтѣ. Въ Европѣ ходили баснословные разсказы о роскошныхъ пирахъ и празднествахъ, которые устраивались на этомъ заколдованномъ островѣ, представлявшемъ всѣ условія для высшихъ жизненныхъ наслажденій.

Владѣтельница этого волшебнаго государства была молодая прекрасная женщина, вторая Клеопатра, хотя безъ самовластія египетской королевы, но окруженная ореоломъ поэзіи, который придавалъ ей особенную прелесть въ глазахъ принца Федериго. Онъ мысленно сравнивалъ ее съ богиней моря, всей душой стремился къ ней и жаждалъ обладать ею. Но какіе шансы имѣлъ онъ для достиженія этой цѣли?

Онъ могъ открыто просить ея руки, какъ сынъ могущественнаго короля и освободить отъ тяжелыхъ узъ связывавшихъ ее съ Венеціей. Но сознается ли она, что эти узы тяготятъ ее и что она хочетъ освободиться отъ нихъ?

Поэтому принцъ Федериго рѣшился послѣдовать совѣту Лоренцо Медичи и употребить всѣ средства, чтобы расположить къ себѣ сердце Катарины Карнаро, такъ какъ это одно могло возбудить въ ней желаніе выйти за него замужъ и раздѣлить съ нимъ господство надъ прекраснымъ островомъ. По временамъ въ умѣ предпріимчиваго юноши возникалъ мучительный вопросъ: дѣйствительно ли такъ хороша кипрская королева, какъ онъ представлялъ себѣ ее въ своемъ воображеніи? Но предпріятіе было настолько заманчиво само по себѣ, что онъ рѣшилъ во всякомъ случаѣ убѣдиться на опытѣ въ достоинствѣ приза.

Благодаря попутному вѣтру плаваніе совершилось безъ всякихъ приключеній; вскорѣ показались вдали берега Кипра.

Верхушки пальмъ ясно обрисовывались въ прозрачномъ воздухѣ среди кипарисовъ, оливковыхъ деревъ и темной зелени кустарниковъ. Сильный ароматъ цвѣтовъ и апельсиновыхъ рощъ далеко разносился по синимъ волнамъ, на встрѣчу баркѣ, которая быстро приближалась къ берегу. Теперь можно было ясно различить долины, горы, лѣса и рѣки; а такъ какъ многіе изъ моряковъ не разъ бывали на островѣ, то, по ихъ совѣту, рѣшено было направить барку въ ту сторону, гдѣ находился городъ Фамагоста съ его знаменитой гаванью. Очаровательное мѣстечко живописно раскинулось вдоль берега съ своими врытыми базарами и кладовыми. Вдали на склонѣ холмовъ виднѣлись виллы, тѣсно построенныя одна около другой; всѣ онѣ были окружены прекраснѣйшими садами, съ живыми изгородями изъ гигантскихъ голубовато-зеленыхъ алоэ или съ бѣлыми мраморными стѣнами. Среди этихъ очаровательныхъ жилищъ, вблизи собора, виднѣлся королевскій дворецъ, постройка котораго совмѣщала въ себѣ прелесть мавританской архитектуры съ строгостью италіянскаго стиля.

Съ обѣихъ сторонъ отъ главнаго зданія тянулись крытыя галлереи со сводами, состоящія изъ колоннъ, которыя окружали полукругомъ значительную часть сада, повидимому наиболѣе роскошную и предназначенную для королевы. Быть можетъ она была тамъ и въ эту минуту! промелькнуло въ головѣ Федериго. Фантазія живо нарисовало ему прекрасную и цвѣтущую семнадцатилѣтнюю женщину, гуляющую среди розъ и дорогихъ тропическихъ растеній. Къ дворцу примыкало нѣсколько другихъ виллъ, сады которыхъ доходили до самаго моря.

Между тѣмъ барка такъ близко подплыла къ берегу, что поднятъ былъ вопросъ куда причалить.

-- Только не у городской гавани! воскликнулъ принцъ Федериго. Весь этотъ шумъ и толкотня отъ выгрузки и нагрузки товаровъ вовсе не соотвѣтствуетъ моему расположенію духа.

При этихъ словахъ глаза его случайно остановились на мраморной террасѣ красиваго дома, окруженнаго большимъ тѣнистымъ садомъ. Отъ террассы шла широкая лѣстница до самаго моря, такъ что послѣднія ступени были постоянно покрыты брызгами волнъ.

На террасѣ было нѣсколько дамъ въ богатомъ греческомъ нарядѣ. Онѣ были заняты какой-то игрой, соединенной съ танцами, и быстро двигались взадъ и впередъ, то въ одиночку, то парами или группами. По водѣ звонко раздавался серебристый смѣхъ молодыхъ голосовъ, что еще больше привлекло вниманіе принца Федериго, который, слѣдуя влеченію своей фантазіи, приказалъ матросамъ причалить къ лѣстницѣ виллы, гдѣ было привязано нѣсколько красивыхъ лодокъ. Затѣмъ принцъ подошелъ къ борту и снялъ шляпу, дѣлая знакъ, что хочетъ вступить въ переговоры съ обитателями виллы.

Высокая представительная фигура принца привлекла вниманіе дамъ и расположила ихъ въ его пользу, хотя неожиданное появленіе каждаго незнакомаго мужчины у береговъ возбуждало подозрѣніе въ тѣ времена, когда вездѣ крейсировали морскіе разбойники.

На террассѣ произошло довольно продолжительное совѣщаніе, послѣ чего двѣ дамы сошли съ лѣстницы, чтобы вступить въ переговоры съ незнакомцемъ и узнать о цѣли его появленія.

Принцъ Федериго достаточно зналъ греческій языкъ, чтобы объясниться съ ними. Дамы заявили, что владѣтельница виллы принцесса Кандорасъ желаетъ гнать, кто онъ такой и по какому праву онъ осмѣлился причалить у ея дома? Принцъ Федериго отвѣтилъ, что онъ странствующій пѣвецъ и намѣренъ предложить свои услуги королевѣ Катаринѣ. Но въ данную минуту онъ проситъ дозволенія представиться синьорѣ Кандарасъ, въ надеждѣ, что она не откажетъ ему въ гостепріимствѣ и даже быть можетъ въ ходатайствѣ у королевы.

Дамы были видимо удивлены смѣлостью незнакомца; но обѣщали передать его слова владѣтельницѣ виллы. Когда онѣ вернулись на террасу, снова начался оживленный разговоръ, прерываемый веселымъ смѣхомъ. Послѣ этого тѣ-же дамы снова спустились съ лѣстницы и сообщили принцу, что синьора Кандорасъ готова оказать ему гостепріимство въ своемъ домѣ, но подъ условіемъ, что онъ подчинится всѣмъ мѣрамъ предосторожности, какія будутъ приняты противъ него. Принцъ Федериго отвѣтилъ, что онъ готовъ исполнить всѣ требованія владѣтельницы виллы, и затѣмъ въ сопровожденіи обѣихъ дамъ поднялся по лѣстницѣ на террасу.

Здѣсь принцъ Федериго очутился въ обществѣ двѣнадцати женщинъ, начиная отъ самаго юнаго возраста до болѣе зрѣлаго. Хотя всѣ онѣ болѣе или менѣе показались привлекательными молодому принцу,-- кромѣ одной горбатой безобразной старухи,-- но ему было не трудно съ перваго взгляда отличить лучшую изъ нихъ. Это была молодая необыкновенно красивая женщина съ золотистыми бѣлокурыми волосами и большими темноголубыми глазами, и невидимому служила центромъ дамскаго кружка. Ей, какъ хозяйкѣ дома, представили принца. Она выслушала его привѣтствіе съ ласковой улыбкой и сдѣлала тѣ-же вопросы: откуда онъ и съ какою цѣлью пріѣхалъ въ Кипръ?

Принцъ Федериго отвѣтилъ, что онъ пріѣхалъ съ одного греческаго острова съ цѣлью представиться королевѣ и показать ей свое искусство въ пѣніи и игрѣ на лютнѣ. Если ему удастся заслужить одобреніе прекрасной Катарины Карнаро, то онъ считаетъ свою будущность обезпеченной, потому что намѣренъ продолжать свое путешествіе и посѣтить другіе дворы Европы.

Красавица снова улыбнулась и попросила его спѣть что нибудь, чтобы доставить удовольствіе ея подругамъ, которыя сегодня собрались къ ней въ гости.

Принцъ тотчасъ же изъявилъ согласіе и приказалъ принести свою лютню съ барки, такъ какъ въ совершенствѣ игралъ на этомъ инструментѣ и считался въ Италіи однимъ изъ лучшихъ пѣвцовъ. Онъ пропѣлъ провансальскую "любовную" пѣсню, недавно сочиненную королемъ Рене, которая только-что вошла въ моду при европейскихъ дворахъ. Между тѣмъ чернокожія служанки принесли мягкіе табуреты и дамы сѣли. Онѣ небрежно играли своими вѣерами и безъ малѣйшей застѣнчивости смотрѣли въ лицо пѣвцу. Только одна красавица съ золотистыми бѣлокурыми волосами задумчиво опустила свою очаровательную головку. Два раза во время пѣнія глаза ея сверкнули; она взглянула на пѣвца, но тотчасъ же снова опустила рѣсницы; при этомъ легкая краска выступила на ея щекахъ.

Когда кончилось пѣніе, дамы выразили свое одобреніе дружными апплодисментами; затѣмъ начался оживленный разговоръ о пѣснѣ, пропѣтой принцемъ, о королѣ Рене и другихъ его поэтическихъ произведеніяхъ.

Бѣлокурая дама сначала не принимала никакого участія въ разговорѣ; но, помолчавъ немного, сказала пѣвцу:

-- Я готова оказать вамъ гостепріимство въ моемъ домѣ, но подъ условіемъ, что ваши спутники останутся на баркѣ. Кромѣ того, вы должны дать честное слово, что не замышляете ничего дурнаго противъ кого либо на этомъ островѣ и, что вы не уѣдете отсюда, не простившись со мной. Сюда дошли неблагопріятные слухи, которые заставляютъ насъ принять кое-какія мѣры предосторожности.

Принцъ Федериго согласился на все. Въ эту минуту онъ совсѣмъ забылъ о цѣли своей поѣздки; сердце его радостно билось при мысли, что онъ останется въ домѣ очаровательной женщины, предложившей ему гостепріимство. Между тѣмъ дамы, одна за другой удалились съ террасы; послѣ того явились слуги и повели его въ приготовленную для него комнату, гдѣ онъ нашелъ все необходимое для его удобства. Нигдѣ не было стражи, и онъ повидимому былъ совершенно свободенъ; но уже на слѣдующій день онъ началъ томиться своимъ одиночествомъ, потому что хозяйка дома, равно и остальныя дамы не показывались. На его вопросы о хозяйкѣ дома ему отвѣтили, что принцесса Кандорасъ богатая молодая вдова и живетъ одна съ своей прислугой. Сегодня она не можетъ видѣть гостя по нездоровью, но проситъ его располагать ея домомъ какъ своимъ собственнымъ и не забывать о цѣли его поѣздки на островъ.

Принцъ Федериго понялъ значеніе послѣднихъ словъ; но у него не было никакого желанія добиваться благосклонности королевы, такъ какъ его больше всего занимала мысль снова увидѣть прекрасную хозяйку дома съ большими темноголубыми глазами.

Такъ прошелъ день, который показался ему безконечнымъ, хотя онъ провелъ нѣсколько часовъ на террасѣ, любуясь моремъ, и посѣтилъ своихъ товарищей на баркѣ. Онъ мало ѣлъ и пилъ, потому что былъ весь поглощенъ воспоминаніями о вчерашнемъ днѣ. Онъ былъ радъ, когда наступила ночь, потому что надѣялся на другой день увидѣть прекрасную женщину. Но этого не случилось; казалось, что всѣ въ домѣ сговорились между собой, чтобы довести его до отчаянія вѣжливой сдержанностью. Онъ ногъ расхаживать гдѣ угодно по городу; та же свобода была предоставлена его товарищамъ, остававшимся на баркѣ; но каждый изъ нихъ чувствовалъ, что за нимъ слѣдятъ шпіоны. Прошло еще нѣсколько дней, а принцесса Кандорасъ все оставалась въ своихъ комнатахъ. Окружавшая ее таинственность еще больше воспламеняла сердце молодаго принца; недовольный бродилъ онъ взадъ и впередъ по саду; по вечерамъ садился на террасѣ и глядѣлъ, какъ заходящее солнце золотило волны голубаго моря. Иногда онъ задумчиво распѣвалъ пѣсни подъ аккомпаниментъ лютни; тогда у оконъ появлялись женскія фигуры, которыя украдкой слушали его; но между ними не было хозяйки дома. Принцъ уже начиналъ проклинать предпріятіе, которое вынудило его играть недостойную роль бѣднаго пѣвца; но тутъ случилось неожиданное событіе, измѣнившее положеніе вещей.

Разъ ночью принцъ проснулся отъ внезапнаго шума и бѣготни въ домѣ; это побудило его вскочить съ постели и наскоро одѣться, чтобы узнать о причинѣ тревоги. Оторопѣвшіе слуги сообщили ему, что на дворецъ напали тунисскіе пираты и намѣрены насильственно увезти королеву на своемъ кораблѣ.

Это извѣстіе не особенно поразило принца, тѣмъ болѣе, что подобныя событія представляли тогда обычное явленіе. Онъ готовъ былъ исполнить свою рыцарскую обязанность и поспѣшить на помощь королевѣ, хотя въ душѣ долженъ былъ сознаться, что не пришелъ бы въ отчаяніе, еслибы морскимъ разбойникамъ удалось увезти свою добычу. Кромѣ того, у королевы Катарины была своя стража, офицеры и слуги, которые могли защитить ее.

Размышленія его были прерваны появленіемъ молодой дамы, которую онъ тотчасъ же узналъ, потому что видѣлъ ее въ день своего пріѣзда въ числѣ другихъ подругъ синьоры Кандорасъ.

-- Бѣгите во дворецъ и спасите королеву! сказала она испуганнымъ голосомъ. Я хочу немедленно послать въ ней своихъ слугъ; въ городъ также отправлены гонцы, чтобы созвать всѣхъ людей способныхъ носить оружіе, потому что дворцовая стража слишкомъ малочисленна, чтобы защитить ее. Вотъ уже нѣсколько дней, какъ мы ожидали этого нападенія; намъ писали, что въ Тунисѣ назначена большая сумма за Катарину Карнаро. Мы были убѣждены, что вы пріѣхали сюда съ цѣлью предать ее въ руки бея и поэтому считали нужнымъ слѣдить за вами. Теперь докажите, что мы ошиблись и помогите намъ защитить прекрасную королеву.

-- Я сейчасъ отправлюсь во дворецъ, отвѣтилъ Федериго. Но умоляю васъ оставить часть прислуги дли охраны этого дома; иначе я буду считать своей обязанностью остаться здѣсь и защищать до послѣдней капли крови прекрасную синьору Кандорасъ, оказавшую мнѣ такое радушное гостепріимство.

-- Отъ души благодарю васъ, отвѣтила дама, но вы напрасно безпокоитесь обо мнѣ, потому что мнѣ не грозитъ ни малѣйшая опасность. Совѣтую вамъ поспѣшить на помощь королевѣ, тѣмъ болѣе, что вы приняли на себя обязательство безпрекословно исполнять ея приказанія.

-- Я не понимаю васъ, возразилъ Федериго; если я поклялся въ вѣрности, то одной принцессѣ Кандорасъ и не оставлю ее безпомощную и больную въ этомъ домѣ, гдѣ она можетъ подвергнуться неминуемой опасности.

-- Вы ошибаетесь! сказала съ живостью дама; я принцесса Кандорасъ, а та бѣлокурая красавица, съ которой вы разговаривали была сама королева; она удостоила тогда посѣтить меня съ своими приближенными дамами. Присоединитесь скорѣй къ ея защитникамъ, если дорожите ея милостью!

Принцъ едва разслышалъ послѣднія слова; онъ бросился къ аркѣ и приказалъ своимъ людямъ вооружиться наскоро и послѣдовать за нимъ. Они поспѣли во дворецъ въ тотъ самый моментъ, когда разбойники одолѣли дворцовую стражу и прислугу и хотѣли проникнуть въ покои королевы. Нападеніе было сдѣлано внезапно, и хотя каждую секунду можно было ожидать помощи изъ города, но у турокъ было еще достаточно времени, чтобы овладѣть королевой, которая скрылась въ глубинѣ дворца, и переправить ее на корабль подъ прикрытіемъ ночи.

Но пираты не подозрѣвали близости враговъ, руководимыхъ рукою храбраго юноши, воодушевленнаго любовью.

Принцъ Федериго, не помня себя отъ гнѣва, бросился какъ безумный на предводителя шайки, въ сопровожденіи своихъ людей. Между тѣмъ дворцовая стража и слуга, связанные пиратами, были освобождены и ударили на враговъ съ удвоенной яростью. Пираты окруженные со всѣхъ сторонъ, начали изнемогать въ борьбѣ и внезапно обратились въ бѣгство, когда вслѣдъ затѣмъ громкіе мужскіе голоса и бряцанье стали возвѣстили прибытіе вооруженной силы изъ города. Они поспѣшно бросились къ своимъ судамъ, подбирая мертвыхъ и раненыхъ, сообразно предписаніямъ Корана.

Принцъ Федериго съ своими людьми преслѣдовалъ пиратовъ до морскаго берега; когда онъ вернулся во дворецъ, то королевѣ уже было извѣстно, что она обязана своимъ спасеніемъ иностранцу, котораго она встрѣтила нѣсколько дней тому назадъ въ домѣ принцессы Кандорасъ. Она пожелала видѣть его, чтобы выразить ему свою благодарность. Когда онъ вошелъ въ полуосвѣщенную комнату, то его изящная фигура и благородная осанка превратили въ увѣренность ея предположеніе, что онъ не простой странствующій пѣвецъ. Она дружески пожала ему руку и, поблагодаривъ за оказанную помощь, шопотомъ попросила его открыть ей свое настоящее званіе.

Принцъ Федериго сообщилъ ей вполголоса, что онъ сынъ неаполитанскаго короля и что слава объ ея красотѣ побудила его пріѣхать въ Кипръ, гдѣ встрѣча съ мнимой синьорой Кандорасъ заставила его забыть о прекрасной королевѣ, пока онъ не узналъ, что это одно лицо.

Королева была видимо польщена этимъ признаніемъ и въ данную минуту не думала ни о пережитой опасности, ни о своихъ обязательствахъ относительно Венеціи. Она краснѣя опустила свои прекрасные глаза и не выказала ни малѣйшаго сопротивленія, когда принцъ порывисто обнялъ ее и поцѣловалъ подъ вліяніемъ страсти.

Но въ слѣдующую секунду Катарина Карнаро вздрогнула и отскочила въ испугѣ, потому что въ комнатѣ послышался шорохъ, который ясно доказывалъ присутствіе посторонняго лица. Принцъ замѣтилъ съ досадой, что это была та самая уродливая старуха, которая находилась неотлучно при королевѣ во время ихъ первой встрѣчи и поразила его, какъ контрастъ съ остальными красивыми женщинами.

Старуха низко поклонилась королевѣ и попросила извиненія, что невольно потревожила ея величество; но она не могла удержаться отъ кашля, который постоянно преслѣдуетъ ее.

Королева отошла съ принцемъ къ окну и торопливо шепнула ему:-- Я вездѣ окружена шпіонами, которые слѣдятъ за мной шагъ за шагомъ. Будьте осторожны и исполните въ точности то, что я скажу вамъ; но не осуждайте меня, если неминуемая опасность заставляетъ меня забыть женскую стыдливость и рѣшиться на шагъ несвойственный моей природѣ. Вы сынъ короля, я вѣрю искренности вашихъ словъ и, повинуясь влеченію моего сердца, желаю вамъ успѣха. Уѣзжайте скорѣе отсюда и возвращайтесь съ свитой приличной вашему высокому положенію. Принцесса Кандорасъ расположена ко мнѣ; ея вилла будетъ всегда для васъ надежнымъ убѣжищемъ. Возьмите всѣ мѣры предосторожности, чтобы нашъ союзъ могъ состояться. Тогда ничто не разлучитъ насъ! Я могла бы еще многое сказать вамъ; но боюсь, что насъ подслушаютъ здѣсь... Прощайте; если намъ удастся сохранить тайну, то можно ручаться за успѣхъ предпріятія...

Эти слова привели въ восторгъ принца Федериго, но, изъ боязни измѣнить себѣ, онъ почтительно поклонился королевѣ и вышелъ изъ комнаты. Нѣсколько часовъ спустя съ первымъ разсвѣтомъ барка его отчалила отъ цвѣтущаго острова. Подобно тому, какъ теплый попутный вѣтеръ надувалъ паруса, такъ и сердце влюбленнаго юноши переполнялось сладкими надеждами; взоры его долго не могли оторваться отъ дворца кипрской королевы, который мало по малу изчезалъ на горизонтѣ.

Прекрасная королева осталась въ этомъ дворцѣ; несмотря на мучительныя опасенія, сердце ея усиленно билось отъ радостнаго ожиданія свободы. Ей предстояло не только выйти замужъ за красиваго храбраго принца, котораго она полюбила съ перваго взгляда, но и освободиться отъ связывавшихъ ее оковъ. Эти оковы становились для нея все болѣе и болѣе невыносимыми, хотя она была окружена всѣми благами и сокровищами, какія только можетъ дать земля.

Катарина Карнаро была почти ребенкомъ, когда ее выбрали для блестящей роли кипрской королевы. Сознаніе, что она выходитъ замужъ за короля и названа дочерью богатой и могущественной республики, льстило ея тщеславію, тѣмъ болѣе, что ей завидовали не только дѣвушки самыхъ знатныхъ фамилій, но даже принцессы крови. Съ тѣхъ поръ прошло довольно много времени, и было не мало случаевъ, которые должны были убѣдить Катарину, что она не болѣе, какъ орудіе политическихъ замысловъ Венеціи.

Катаринѣ Карнаро внушали съ дѣтства, что она дочь одного изъ самыхъ богатыхъ патриціевъ: какое ей было дѣло до того, откуда брались деньги, въ силу которыхъ всѣ ея желанія были удовлетворены, и являлись окружавшія ее драгоцѣнныя произведенія искусства. Знаменитые художники и ученые посѣщали роскошный палаццо ея отца. Извѣстный живописецъ Джакомо Беллини былъ другомъ ихъ дома; и незадолго до ея брака нарисовалъ ея портретъ. Строительное искусство, достигшее высшаго развитія въ Венеціи благодаря маэстро Ломбардо, не осталось безъ вліянія на Катарину, которая съ ранней молодости отличалась изящнымъ вкусомъ и впослѣдствіи ввела на островѣ Кипрѣ новый и своеобразный архитектурный стиль.

Хотя ея венеціанская гордость была вполнѣ удовлетворена съ внѣшней стороны; но сожительство съ ничтожнымъ болѣзненнымъ мужемъ мало по малу пробудило въ ней чувство внутренняго недовольства. Бывали минуты, когда она проклинала свое высокое положеніе и мнимую заботливость о ней отечественной республики. Эти минуты стали еще чаще со времени ея вдовства. Она уже не была прежнимъ безпечнымъ ребенкомъ и знала, что Венеція готова исполнить малѣйшее ея желаніе; но подъ единственнымъ условіемъ, чтобы она навсегда отказалась отъ вторичнаго брака Островъ Кипръ имѣлъ важное значеніе для венеціанской республики, которая вела упорную борьбу съ Генуей изъ-за первенства на Средиземномъ морѣ, и въ тоже время должна была сдерживать притязанія восточныхъ властелиновъ, хотѣвшихъ захватить въ свои руки все болѣе и болѣе усиливающуюся торговлю между Азіей и Европой. Поэтому республика на столько дорожила обладаніемъ Кипра, что врядъ ли остановилась бы передъ преступленіемъ, еслибы оно было необходимо для достиженія этой цѣли. Единственный сынъ Катарины Карнаро уже былъ отвезенъ въ Венецію, гдѣ онъ долженъ былъ получить воспитаніе.

Выгода государства составляла высшій законъ для могущественнаго города лагунъ, который мало заботился о счастьи отдѣльныхъ лицъ и даже цѣлыхъ семействъ, когда дѣло шло объ исполненіи повелѣній Совѣта Десяти. Здѣсь было извѣстно, что дочь республики ведетъ тихую уединенную жизнь, занимается рисованіемъ и пробуетъ свои силы въ легкихъ литературныхъ произведеніяхъ по модѣ того времени. Но присутствіе добродушной королевы на островѣ Кипрѣ было стѣснительно для республики во многихъ отношеніяхъ, тѣмъ болѣе, что жители были искренно расположены къ ней и возлагали большія надежды на ея сына, чтобы современенъ возвратить себѣ прежнюю независимость. Неожиданное нападеніе тунисскихъ пиратовъ на дворецъ кипрской королевы дало Венеціи желанный поводъ для энергическаго вмѣшательства. Такимъ образомъ въ то время, когда Катарина Карнаро болѣе чѣмъ когда либо мечтала о свободѣ и съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ ожидала прибытія любимаго человѣка, который долженъ былъ разорвать тяжелыя связывавшія ея оковы, въ отечественномъ городѣ принято было рѣшеніе еще болѣе усилить эти оковы и отнять у ней послѣднюю надежду на освобожденіе.

Джьоржіо Карнаро, братъ королевы, былъ отправленъ съ небольшой флотиліей въ Кипръ. Ему данъ былъ строгій приказъ привести сестру; онъ долженъ былъ отвѣчать головой за точное исполненіе возложеннаго на него порученія.

Братъ Катарины сообщилъ ей при свиданіи о дѣли своего пріѣзда и, доказывая безплодность сопротивленія, старался по возможности успокоить и утѣшить ее. Катарина была убѣждена, что ее оклеветали приставленные въ ней шпіоны и считала необходимымъ оправдать свое поведеніе передъ Совѣтомъ Десяти.

Джьоржіо Карнаро замѣтилъ, что дѣйствительно бывшая неотлучно при ней горбатая старуха извѣстила Совѣтъ Десяти о молодомъ человѣкѣ, который явился въ Кипръ въ одеждѣ греческаго матроса, познакомился съ королевой и защищалъ ее отъ морскихъ разбойниковъ.

Между тѣмъ этотъ фактъ самъ по себѣ не имѣлъ никакого значенія для Совѣта Десяти, который не имѣлъ ни малѣйшаго желанія вмѣшиваться въ любовныя дѣла королевы, пока не было доказано, что ея поклонникъ имѣетъ честолюбивые планы относительно господства надъ островомъ. Въ данный моментъ удаленіе королевы съ Кипра не имѣло другой причины, кромѣ желанія республики окончательно овладѣть островомъ и распоряжаться имъ по своему усмотрѣнію.

Катарина, подъ вліяніемъ страха и испуга, разсказала своему брату о неожиданномъ появленіи неаполитанскаго принца и его сватовствѣ. Она знала, что этимъ признаніемъ ставитъ на карту свою будущность; но рѣшилась на него въ смутной надеждѣ подѣйствовать на фамильную гордость молодаго Карнаро и привлечь его на свою сторону.

-- Несчастная женщина, воскликнулъ Джьоржіо,-- неужели ты не понимаешь, что Неаполь смотритъ на тебя какъ на орудіе для достиженія политическихъ цѣлей! И ты еще жалуешься на Венецію!..

-- Какое мнѣ дѣло до того, какъ тѣ или другіе хотятъ распорядиться Кипромъ! Развѣ я добивалась когда либо королевской короны? Венеція обрекла меня на печальную участь, между тѣмъ какъ съ принцемъ Федериго я была бы счастливѣйшей женщиной въ мірѣ Если онъ желаетъ быть властелиномъ этого острова, то я благословляю свою Судьбу, и мое единственное желаніе принадлежать ему всецѣло, со всѣмъ, что я имѣю.

-- Бѣдняжка! замѣтилъ со вздохомъ Джьоржіо. Какъ могла судьба быть настолько жестокой, чтобы сдѣлать подобную женщину орудіемъ холоднаго политическаго разсчета! Я искренно жалѣю о тебѣ Катарина; но долженъ исполнить приказаніе Совѣта Десяти и требую его именемъ, чтобы ты отказалась отъ своей любви. Развѣ ты желаешь гибели нашей фамиліи? Тысячи венеціанцевъ пожертвовали своей жизнью на поляхъ битвы ради величія республики; изъ-за этого тысячи людей погибли въ застѣнкахъ среди невыразимыхъ мукъ... Станутъ ли они щадить сердце женщины! Здѣсь не можетъ быть и рѣчи о колебаніяхъ и сопротивленіи! Необходимо слѣпое повиновеніе...

Наступили часы тяжелой внутренней борьбы для несчастной кипрской королевы: она проливала горькія слезы среди ночной тишины, но слезы не облегчали ея сердца.

Нѣсколько дней спустя она простилась съ своими подданными. Жители Кипра искренно сожалѣли о ней, тѣмъ болѣе, что ея отъѣздъ лишалъ ихъ послѣдней надежды на независимость. Королева отправилась въ гавань Фамагоста въ сопровожденіи своего брата, одного изъ членовъ венеціанскаго совѣта, новаго намѣстника острова, окруженнаго кипрскимъ дворянствомъ и почетной стражей. Катарину Карнаро встрѣтили на венеціанскомъ кораблѣ съ почестями, соотвѣтствующими ея высокому сану. Но когда кончилась эта церемонія и подняли паруса, она поспѣшно ушла въ назначенную ей каюту и въ порывѣ отчаянія бросилась на полъ, мысленно прощаясь со всѣми надеждами своей жизни.

ГЛАВА IV.

Саванарола поступаетъ въ монастырь.

Перемѣна правителя въ наслѣдственныхъ монархіяхъ далеко не имѣетъ такого значенія, какъ въ государствахъ, гдѣ господствуетъ выборное начало. Такимъ образомъ въ средніе вѣка избраніе на папскій пре -- столъ того или другого лица въ большинствѣ случаевъ вело къ полнѣйшему перевороту всѣхъ внутреннихъ и внѣшнихъ отношеній. Папская власть достигла тогда наибольшаго развитія своего могущества, и всякій, кто занималъ, хотя бы на самый короткій срокъ, престолъ св. Петра, могъ многое сдѣлать для своей партіи. Это было также время, когда пилигримовъ привлекали въ Римъ всевозможными способами, и торговля индульгенціями достигла значительныхъ размѣровъ. Благодаря наплыву денегъ все болѣе и болѣе усиливалась потребность въ роскоши, какъ въ матеріальномъ, такъ и въ умственномъ отношеніи, и Римъ вторично сдѣлался средоточіемъ высшихъ интересовъ для цѣлаго міра. Тѣмъ не менѣе въ областц искусства Флоренція оспаривала пальму первенства у е вѣчнаго" города; но уже при Сикстѣ IV Римъ получилъ особенную притягательную силу для выдающихся талантовъ. Во время его владычества извѣстный зодчій Баччіо не только построилъ мостъ, но и капеллу въ Ватиканѣ, которая навсегда получила названіе Сикстинской и служитъ для папъ домашней капеллой. Многія другія церкви увѣковѣчили на будущія времена память маэстро Баччіо.

Франческо Альбескола делла Ровере, сынъ бѣднаго генуэзскаго рыбака, поступивъ въ орденъ францисканцевъ въ Падуѣ, поднимался все выше и выше по ступенямъ церковной іерархіей, наконецъ, благодаря вліянію могущественнаго кардинала Ворджіа, былъ выбранъ на папскій престолъ подъ именемъ Сикста IV.

Римъ былъ тогда опустошаемъ продолжительными междоусобными войнами между Орсини и Колонна, и въ то же время щедрость папъ, раздававшихъ титулы и должности своимъ сыновьямъ и родственникамъ, вредила церкви и истощала сокровища апостольскаго престола. Сикстъ IV, желая скрыть отъ народа свое незнатное происхожденіе, возвелъ въ санъ кардиналовъ своихъ двухъ племянниковъ: Пьетро Ріаріо и Джульяно де Ровере и наградилъ ихъ большими помѣстьями и доходами. Это были люди совершенно различныхъ характеровъ: Ріаріо любилъ роскошь и проводилъ время въ празднествахъ и пирушкахъ, между тѣмъ какъ де Ровере посвятилъ все свое вниманіе искусству, особенно архитектурѣ. Пластика приближалась къ періоду своего высшаuj процвѣтанія; изъ художниковъ, украшавшихъ Римъ произведеніями искусства при Сикстѣ IV, особенно важное значеніе имѣли Лука Синьорелли и Сандро Боттичеди.

Подобно тому, какъ нѣкогда папа Николай V шелъ рука объ руку съ флорентинцемъ Косьмой Медичи относительно возрожденія классической литературы, такъ и папа Сикстъ IV не уступалъ Лоренцо Медичи въ своихъ художественно-литературныхъ стремленіяхъ.

Въ то время, какъ Косьма Медичи устраивалъ библіотеку Санъ-Марко, папа Николай V положилъ начало ватиканской библіотеки; онъ не только поручилъ греческимъ ученымъ отыскивать старыя рукописи, но по его иниціативѣ сдѣлана была попытка переводить Гомера, Аристофана и греческихъ трагиковъ. Такимъ образомъ римскій дворъ, наравнѣ съ флорентинскимъ, служилъ убѣжищемъ музъ, для которыхъ открылось новое обширное поприще съ введеніемъ книгопечатанія. Послѣ смерти Николая V наступила пора затишья въ виду другихъ интересовъ, поглотившихъ общее вниманіе, такъ что его преемникъ Каликстъ III изъ дома Борджіа, войдя въ книгохранилище Ватикана воскликнулъ: "Вотъ на что потрачены напрасно сокровища церкви божіей!" Послѣ Каликста III избранъ былъ кардиналъ Энео Сильвіо Пикколомини, который вступилъ на папскій престолъ подъ именемъ Пія II. Это былъ любитель просвѣщенія и одинъ изъ самыхъ плодовитыхъ писателей своего времени; онъ оказывалъ особенное покровительство греческому ученому Іоанну Агрипулу, воспитателю Лоренцо и Джульяно Медичи, который впослѣдствіи переселился въ Миланъ и жилъ при дворѣ Людовика Сфорцо (il Moro). При слѣдующемъ папѣ, занявшемъ престолъ св. Петра подъ именемъ Павла II, развитію умственной жизни грозила серіозная опасность, потому что изученіе древнихъ поэтическихъ произведеній, а равно изслѣдованіе катакомбъ съ цѣлью открытія надписей и предметовъ, относящихся къ жизни стараго Рима, принималось за доказательство склонности къ язычеству. Въ Римѣ образовалась тогда своего рода академія, которая преслѣдовала тѣ же самыя цѣли, какъ и флорентинское ученое общество, основанное подъ руководствомъ Лоренцо Медичи, члены котораго изучали греческую философію Платона и пробовали свои силы въ самостоятельныхъ поэтическихъ произведеніяхъ. Подобныя стремленія считались подозрительными въ Римѣ. Члены литературнаго общества приняли за правило называть себя въ своихъ собраніяхъ греческими и латинскими именами; но и эта невинная выдумка послужила поводомъ къ обвиненію въ язычествѣ, послѣ чего папа воздвигъ противъ нихъ упорное гоненіе.

При Сикстѣ IV изученіе древняго міра получило болѣе широкое развитіе нежели когда либо, хотя и въ его время не разъ поднимался вопросъ о томъ, что увлеченіе классицизмомъ представляетъ опасность для церкви.

Долгое время катакомбы, бывшія нѣкогда каменоломнями, а затѣмъ древнехристіанскими кладбищами, оставались нетронутыми и ихъ существованіе предано было полнѣйшему забвенію. Первые послѣдователи евангелія воспользовались ходами прежнихъ каменоломенъ и начали ставить гробы въ глубокія стѣнныя ниши, такъ какъ не хотѣли сжигать своихъ покойниковъ и въ то же время не смѣли хоронить ихъ въ землѣ. Изслѣдованіе началось съ древне-христіанскихъ усыпальницъ, а именно съ катакомбъ С. Себастіано и Каликста. Вскорѣ послѣ того начались раскопки языческихъ могилъ на Via Арріа, отчасти по иниціативѣ папы и частью благодаря двумъ флорентинскимъ путешественникамъ, которые случайно открыли древнюю могилу и нашли въ ней разрушенный саркофагъ съ прекрасно сохранившимся трупомъ молодой дѣвушки. На ея головѣ была ворона изъ множества драгоцѣнныхъ камней; золотистые волосы были связаны зеленой шелковой лентой. Трупъ не подвергся ни малѣйшему разложенію, такъ что казалось будто смерть наступила за день передъ тѣмъ. Суди по надписи, это была дочь римскаго императора. Весь Римъ пришелъ въ волненіе отъ этой находки, потому что до сихъ поръ католическое духовенство доказывало, что только тѣла святыхъ нетлѣнны. Папа изъ боязни распространенія языческихъ идей въ народѣ, долженъ былъ наложить запрещеніе на всякія раскопки и изученіе древностей. Между тѣмъ любовь въ классической древности изъ Италіи перешла въ другія страны Европы. Весьма знаменательнымъ фактомъ можно считать пребываніе знаменитаго Рейхлина въ Римѣ, который даже говорилъ латинскую рѣчь передъ Сикстомъ IV.

Громадное зданіе базилики св. Петра, начатое въ первыя времена христіанства и строившееся въ продолженіи столѣтій, представляло въ тѣ времена родъ крѣпости съ своими многочисленными пристройками, монастырями, капеллами, жилищами духовенства и Ватиканскимъ дворцомъ. Здѣсь короновались императоры; папа изрекалъ церковныя проклятія и вновь отмѣнялъ ихъ. Два длинныхъ ряда древнихъ колоннъ подпирали сводъ крыши. На дворѣ, окруженномъ колоннадами, стоялъ массивный бронзовый шлицъ снятый съ мавзолея Адріана. Фасадъ церкви былъ украшенъ фресками.

Папа Николай V впервые задумалъ передѣлать заново Ватиканъ и церковь; но едва начатыя работы прекратились послѣ его смерти.

Если Сиксту IV можно было поставить въ упрекъ, что онъ раздавалъ огромныя суммы и земли своимъ родственникамъ, то на его преемника Иннокентія VIII пало еще болѣе серіозное обвиненіе. Говорили, что онъ обязанъ папской тіарой цѣлому ряду подкуповъ, съ помощью которыхъ онъ обезпечилъ за собой большинство избирательныхъ голосовъ; при этомъ весьма знаменателенъ былъ тотъ фактъ, что воинственный кардиналъ делла Ровере (впослѣдствіи занявшій папскій престолъ подъ именемъ Юлія II) потребовалъ въ видѣ награды за свой голосъ нѣсколько крѣпостей и цолучилъ ихъ. Иннокентій VIII не имѣлъ ничего общаго съ своимъ предшественникомъ и держался совсѣмъ другой политики. Онъ былъ родомъ изъ Генуи, что само по себѣ ставило его во враждебныя отношенія къ венеціанцамъ и побудило его съ самаго начала искать сближенія съ Лоренцо Медичи и неаполитанскимъ королемъ. Члены фамиліи Орсини, принадлежавшіе къ противникамъ прежняго папы, пользовались особенной милостью новаго церковнаго владыки, который вездѣ выдвигалъ ихъ на первый планъ, преслѣдуя при этомъ свои личныя цѣли.

Если тщеславіе Лоренцо Медичи играло не послѣднюю роль въ выборѣ жены изъ знатнѣйшей и наиболѣе уважаемой римской фамиліи, то непомѣрная гордость Клары Орсини въ свою очередь повліяла на него, и въ большинствѣ случаевъ была одной изъ главныхъ побудительныхъ причинъ его многихъ безтактныхъ поступковъ. Деньги служили ему только средствомъ для достиженія политическихъ и художественныхъ цѣлей. Честолюбіе никогда не развилось бы у него въ такой степени безъ вліянія Клары, тѣмъ болѣе, что онъ всегда чувствовалъ особенную склонность къ поэзіи и искусству. Съ самаго ранняго дѣтства онъ былъ окруженъ талантливыми людьми; его покойная мать Лукреція, изъ фамиліи Торнабуони, славилась своимъ поэтическимъ талантомъ. Любою къ искусству, отличавшая Лоренцо Медичи, подобно многимъ изъ его современниковъ, въ значительной мѣрѣ поддерживалась открытіемъ многочисленныхъ древнихъ изваяній, которыя казались неистощимыми. Его поиски въ этомъ направленіи увѣнчались блестящимъ успѣхомъ, такъ что Флоренція главнымъ образомъ обязана ему своимъ художественнымъ значеніемъ, и онъ несомнѣнно положилъ первое основаніе позднѣйшему процвѣтанію искусства у флорентинцевъ.

Между тѣмъ Клара не переставала думать о возвышеніи фамиліи Медичи. Но къ несчастію этого рода сильныя энергическія натуры, прямо идущія къ цѣли, рѣдко бываютъ способны составить счастье окружающихъ. Потомство восхищается грандіозными произведеніями зодчества и безсмертными сокровищами искусства; но ему рѣдко приходится узнать о томъ, какой цѣной творцы ихъ достигли цѣли своихъ честолюбивыхъ стремленій и сколько вблизи ихъ пролито было горькихъ слезъ.

Сестра Лоренцо Медичи, Біанка, но прежнему жила съ мужемъ въ своей прекрасной виллѣ близъ Флоренціи. Прошло нѣсколько лѣтъ со времени неудавшагося заговора Пацци и кромѣ смерти второй дочери, Ренаты, ничто не нарушало счастья этого примѣрнаго супружества. Само собою разумѣется, что матеріальное положеніе Гуильельмо Пацци, женатаго на Медичи, было вполнѣ обезпечено. Обстановка его дома не уступала въ роскоши жилищамъ владѣтельныхъ особъ, и хотя онъ не могъ располагать такими огромными суммами, какъ Лорендо Медичи для украшенія комнатъ, но въ нихъ было много цѣнныхъ произведеній искусства. Равнымъ образомъ воспитаніе обоихъ дѣтей старшаго Пьетро и сестры его Маріи, которая была нѣсколькими годами моложе его, было направлено къ тому, чтобы дать имъ лучшее образованіе, какое было возможно по тому времени.

Хотя Лоренцо Медичи рѣдко видѣлся съ зятемъ и сестрой, но между ихъ дѣтьми существовали самыя дружескія отношенія, чему способствовало и то обстоятельство, что между ними не было большаго различія въ возрастѣ. У Лоренцо было трое дѣтей: старшій сынъ Пьетро живой и веселый, второй -- Джьованни молчаливый и задумчивый, и, наконецъ, дочь Маддалена, которая по своему самостоятельному и рѣшительному характеру живо напоминала свою мать, Клару Орсини. Молодой Пацци былъ на три года старше своего двоюроднаго брата Пьетро, между тѣмъ какъ его сестра Марія Пацци была моложе всѣхъ Медичисовъ.

Маддалена Медичи пользовалась особеннымъ расположеніемъ матери; но несмотря на свой самостоятельный характеръ должна была подчиниться волѣ родителей. Въ Италіи было принято держать молодыхъ дѣвушекъ въ полномъ отчужденіи отъ молодежи другаго пола; этотъ обычай соблюдался съ двойной строгостью относительно Маддалены, такъ какъ ея родители были убѣждены, что вправѣ располагать ея рукой и что она будетъ безпрекословно повиноваться имъ. Само собой разумѣется, что Маддалена была болѣе свободна въ своихъ сношеніяхъ съ ближайшими родственниками, нежели съ остальными молодыми людьми, которыхъ она встрѣчала только на большихъ празднествахъ, гдѣ строгій этикетъ и тяжелая одежда стѣсняли всякое свободное движеніе. Во время танцевъ кавалеръ едва смѣлъ прикоснуться кончиками пальцевъ до руки дамы; церемоніалъ предписывалъ почти каждое слово, которое произносилось въ подобныхъ случаяхъ.

Но въ саду виллы Пацци молодежь обоихъ родственныхъ домовъ пользовалась полной свободой. Здѣсь прекращался строгій надзоръ, не было дорогихъ стѣснительныхъ платьевъ; никто не смущался, если волосы приходили въ безпорядокъ, и это доставляло даже особенное удовольствіе. Естественно, что при частыхъ свиданіяхъ преждевременно развившаяся Маддалена почувствовала родъ сердечной склонности къ своему двоюродному брату Пьетро Пацци, которая отчасти выражалась въ шаловливомъ поддразниваніи и частью въ томъ напряженномъ вниманіи, съ какимъ она слушала его во время серіознаго разговора. Пьетро съ своей стороны никогда не оскорблялся шутками своей молодой родственницы, тѣмъ болѣе, что онъ былъ сильный, ловкій юноша, искусный во всѣхъ рыцарскихъ упражненіяхъ и сознававшій вполнѣ свое умственное превосходство. Но влюбленный юноша никогда не выдавалъ себѣ вопроса относительно послѣдствій этой взаимной привязанности, равно и сама Маддалена, пока разговоръ съ матерью не убѣдилъ eй, что она не можетъ располагать своимъ сердцемъ. Извѣстіе сообщенное ей матерью было коротко и ясно и почти имѣло видъ приказанія:

-- Отецъ нашелъ тебѣ жениха, сказала Клара Орсини,-- онъ обѣщалъ папѣ, что ты выйдешь замужъ за принца Чибо.

-- Принца Франческетто? спросила съ непритворнымъ ужасомъ Мадделена.

-- Принца Франческо Чибо, племянника папы, который недавно сдѣлалъ его горцогомъ Массы и Каррары, возразила синьора Клара, бросивъ на дочь уничтожающій взглядъ, не допускавшій дальнѣйшихъ возраженій. Но Маддалена привыкла къ подобнымъ взглядамъ, и, какъ извѣстно, этого рода средства теряютъ всякое значеніе, когда слишкомъ часто прибѣгаютъ къ нимъ.

-- Франческетто! повторила еще разъ непокорная дочь, въ ея голосѣ слышенъ былъ гнѣвъ и презрѣніе,-- всѣ смѣются надъ нимъ, онъ такъ малъ ростомъ, что едва доходитъ до моего плеча, и вдобавокъ сынъ папы!

-- Маддалена! воскликнула синьора Клара строгимъ тономъ; губы ея дрожали отъ негодованія.

Но молодая дѣвушка не обратила на это никакого вниманія.-- Всѣмъ извѣстно, сказала она, что онъ сынъ папы и даже открыто признанъ имъ. Еслибы дѣло не получило такой огласки, то мнѣ не могло прійти въ голову, что глаза католической церкви имѣетъ собственную семью! Прежде никто не зналъ объ этомъ, но папа Иннокентій позаботился, чтобы даже дѣти на улицѣ толковали объ его сынѣ. Вы хотите, чтобы я породнилась съ папой; дѣйствительно, это совершенно новое и почетное званіе! Но я никогда не соглашусь на это и вообще не желаю выходить замужъ... Впрочемъ, добавила она съ глубокимъ вздохомъ,-- я хотѣла бы сдѣлаться женой Пьетро Пацци и не выйду ни за кого другого! Что же касается этого карлика Чибо, то о немъ и говорить не стоитъ!..

Нужно было имѣть извѣстнаго рода мужество, чтобы сопротивляться такимъ образомъ волѣ матери, потому что въ тѣ времена, даже въ знатныхъ семьяхъ принуждали взрослыхъ дѣтей къ послушанію строгими мѣрами. Но Маддалена знала свою мать, и при этомъ она была такъ возмущена предполагаемымъ бравомъ, что въ данную минуту никакая сила на свѣтѣ не могла бы вынудить у ней согласіе.

Но кромѣ насилія были другія, болѣе дѣйствительныя средства. Разгнѣванная мать вышла изъ комнаты и заперла за собою дверь на ключъ. Она поспѣшила къ мужу, чтобы посовѣтоваться съ нимъ относительно дальнѣйшаго способа дѣйствій. Полчаса спустя она вернулась назадъ и объявила, что Маддалена за свое непослушаніе будетъ отправлена на неопредѣленное время въ женскій монастырь св. Аннунціаты. Веселая дѣвушка внутренно содрогнулась при этомъ извѣстіи; но изъ упрямства ничего не отвѣтила. Приготовленія были вскорѣ окончены, и молодую дѣвушку отнесли въ закрытыхъ носилкахъ въ монастырь, гдѣ настоятельница уже была предупреждена.относительно цѣли этой мѣры.

Большая часть флорентинскихъ монастырей пользовалась милостью фамиліи Медичи; такіе же правильные и щедрые вклады вносимы были и въ монастырь св. Аннунціаты. Кромѣ того, Лоренцо Медичи недавно пожертвовалъ въ монастырскую церковь образцовое художественное произведеніе Перуджино. Поэтому настоятельница считала своей прямой обязанностью исполнить желаніе своего благодѣтеля, тѣмъ болѣе, что ей не разъ случалось приводить къ смиренію закоснѣлыя души грѣшницъ, и она была довольно опытна въ подобныхъ дѣлахъ.

Первая принятая ею мѣра заключалась въ томъ, что Маддалена должна была подчиниться во всей строгости порядку монастырской жизни.

Ночью едва молодая дѣвушка заснула первымъ крѣпкимъ сномъ, какъ ее разбудилъ рѣзкій эвонъ церковнаго колокола, призывающій къ ранней обѣдни. Нѣсколько дней спустя, когда утомленные нервы утратили свою воспріимчивость, и колоколъ уже не въ состояніи былъ разбудить ее, примѣнены были другія средства, чтобы принудить гостью къ исполненію обязанностей, предписанныхъ монастырскимъ уставомъ. Монахини выполняли въ точности и съ невозмутимымъ хладнокровіемъ всѣ приказанія настоятельницы, которая позаботилась о томъ, чтобы слезы и просьбы Маддалены не возбуждали состраданія въ ея окружающихъ. Между прочимъ запрещено было строжайшимъ образомъ говорить съ нею, кромѣ необходимыхъ отвѣтовъ. Черезъ каждые два часа ее водили въ церковь и заставляли слушать безконечныя молитвы, не представлявшія для нея ни малѣйшаго умственнаго интереса. Окружавшія ее монахини, пріученныя къ слѣпому повиновенію, дошли до полнаго отупѣнія или были воодушевлены религіознымъ фанатизмомъ; кромѣ того у нихъ были различныя занятія въ монастырѣ и внѣ его; но несчастная Маддалена не въ состояніи была выносить томительное однообразіе этой жизни.

Сначала она рѣшила не покоряться ни въ какомъ случаѣ, хотя бы ей пришлось провести всю жизнь въ монастырѣ; но такъ какъ это не соотвѣтствовало желаніямъ ея родителей, то настоятельница еще болѣе усилила ея религіозныя обязанности. Кромѣ того, запрещены были какія либо облегченія и даже всякія дружескія изъявленія со стороны монахинь, такъ что Маддалена цѣлыми днями не говорила ни единаго слова.

Это была медленная пытка, которая черезъ нѣсколько дней вѣрнѣе привела къ цѣли, нежели минутныя физическія мученія. Маддалена дошла до такого угнетеннаго душевнаго и умственнаго состоянія, что настоятельница сочла возможнымъ написать родителямъ, что дочь ихъ смирилась и готова исполнить все, что они потребуютъ отъ нея.

Затѣмъ слѣдовала торжественная сцена: Доренцо и Клара явились въ монастырь за своей дочерью. Монахини собрались въ монастырской столовой; настоятельница привела Маддалену къ нетерпѣливо ожидавшимъ ее родителямъ. Лоренцо спросилъ дочь: намѣрена ли она покориться ихъ воли и выйти замужъ за Франческо Чибо? Наступило довольно продолжительное молчаніе. Сердце несчастной дѣвушки еще разъ возмутилось противъ ненавистнаго брака; отчаяніе и чувство полной безпомощности овладѣло ею. Глаза ея наполненные слезами на минуту остановились на безучастныхъ физіономіяхъ монахинь и на неподвижномъ лицѣ настоятельницы; затѣмъ она снова взглянула на своихъ родителей. Ихъ лица выражали томительное ожиданіе, мольбу и вмѣстѣ съ тѣмъ какую-то неумолимую безжалостную жестокость. Маддалена не отличалась сентиментальностью, которая была почти немыслима у дѣвушки такой знатной фамиліи въ тѣ суровыя времена; но до сихъ поръ она была увѣрена, что родители любятъ ее и желаютъ ей счастья. Теперь ей пришлось убѣдиться, какъ безумны были ея надежды, что ей позволятъ устроить жизнь по ея собственному желанію и влеченію сердца. Въ эту минуту единственная дочь Лоренцо Медичи, которой всѣ завидовали, охотно промѣняла бы свою участь на участь бѣднѣйшей дѣвушки Флоренціи.

Мысль о бѣгствѣ на минуту промелькнула въ ея головѣ; но гдѣ можетъ она найти сколько нибудь надежное убѣжище? Изъ ея глазъ полились горькія слезы; она бросилась съ судорожнымъ рыданіемъ на грудь матери. Безвыходность положенія, заставила ее рѣшиться на ненавистное замужество; но въ эту минуту навсегда поблекли розовыя надежды ея молодаго сердца, какъ цвѣты побитыя ледянымъ сѣвернымъ вѣтромъ. Одному небу было извѣстно къ чему приведетъ ее этотъ бракъ: будетъ ли она искать забвенія на сторонѣ въ непозволительныхъ сношеніяхъ, или дойдетъ до ожесточенія и станетъ мстить нелюбимому мужу за испорченную жизнь злыми выходками и капризами?

Такимъ образомъ нельзя было ожидать дальнѣйшаго сопротивленія со стороны молодой дѣвушки; но тѣмъ не менѣе встрѣтились непредвидѣнныя препятствія къ предполагаемому браку. Хотя сношенія между домами Медичи и Падди были окончательно порваны и Маддалена должна была отказаться отъ своей романической привязанности къ Пьетро Падди, но она искренно радовалась при мысли, что будетъ избавлена отъ брака съ Франческо Чибо.

Дружба Лоренцо Медичи съ неаполитанскимъ королевскимъ домомъ получила еще большую прочность въ продолженіи года. Самолюбіе Доренцо было въ высшей степени польщено тѣмъ уваженіемъ, какое выказывалъ ему неаполитанскій король не только, какъ представителю республики, но и по отношенію къ его собственной личности. Но само собою разумѣется, что король Фердинандъ въ данномъ случаѣ руководился своекорыстными цѣлями, потому что союзъ съ Лоренцо Медичи имѣлъ для него большую цѣну.

Онъ властвовалъ въ своемъ государствѣ, какъ неограниченный тиранъ и настолько возстановилъ противъ себя высшее неаполитанское дворянство, что оно возмутилось противъ него. Рѣшено было провозгласить королемъ его втораго сына Федериго, потому что наслѣдный принцъ Альфонсъ заслужилъ общую ненависть. Между тѣмъ принцъ Федериго, хотя и осуждалъ жестокость своего отца, но никогда не согласился бы встать во главѣ бунтовщиковъ, которые нашли поддержку не только въ Венеціи, но и въ папѣ.

Лоренцо Медичи напротивъ того открыто принялъ сторону неаполитанскаго короля, равно и могущественные предводители партіи Орсини, такъ что почти дошло до открытаго разрыва между домомъ Медичи и папскимъ престоломъ. При этихъ условіяхъ конечно не могло быть рѣчи о брачномъ союзѣ между Маддаленой и Франческо Чибо. Но дѣло внезапно приняло неожиданный оборотъ: король Фердинандъ не только далъ торжественное обѣщаніе исполнить всѣ требованія дворянъ, но даже простилъ всѣхъ виновныхъ. Такимъ образомъ снова былъ возстановленъ миръ.

Но вслѣдъ затѣмъ король коварно захватилъ главныхъ бунтовщиковъ, осудилъ ихъ на жестокую казнь и присвоилъ себѣ ихъ помѣстья. Теперь онъ могъ безъ всякаго преувеличенія написать папѣ, что въ его государствѣ не осталось ни одного недовольнаго магната.

Около этого времени въ Римѣ былъ заключенъ бракъ Франческо Чибо съ Маддаленой Медичи. Клара встрѣтила самый почетный пріемъ въ родномъ городѣ; тогда же возвратился изъ ссылки ея отецъ и другіе члены фамиліи Орсини, изгнанные во время ссоры папы съ Неаполемъ. Вскорѣ они снова пріобрѣли прежнее могущество; папа обѣщалъ кардинальскую шляпу второму сыну Лоренцо Медичи, по достиженіи имъ восемнадцатилѣтняго возраста, хотя до сихъ поръ ни одинъ юноша этихъ лѣтъ не былъ удостоенъ подобной чести.

Чтобы составить себѣ нѣкоторое понятіе о невѣроятной роскоши пиршествъ, устроенныхъ по поводу брака дочери Лоренцо Медичи съ принцемъ Чибо, необходимо принять во вниманіе, что въ тѣ времена совмѣщались величайшія противоположности. На ряду съ грубыми чувственными наслажденіями и безпощадной жестокостью можно было встрѣтить глубокое пониманіе художественныхъ произведеній и любовь къ роскоши, которая проявлялась въ блистательныхъ рыцарскихъ турнирахъ и живописныхъ одеждахъ. Богатство дома Медичи почти вошло въ пословицу, и такъ какъ, съ другой стороны, власть папскаго престола была безгранична, то естественно, что эта свадьба обратила на себя вниманіе всего цивилизованнаго міра. Но и въ то время многіе патріоты и благомыслящіе люди Италіи не ожидали добра отъ родственной связи между могущественнымъ римскимъ дворомъ и фамиліей богатаго флорентинскаго купца.

Въ это время Джироламо Саванарола, противъ воля своихъ родителей и втайнѣ отъ нихъ, поступилъ въ доминиканскій монастырь въ Болоньи. Хотя при своемъ серіозномъ умѣ и любви къ наукѣ, онъ давно чувствовалъ склонность къ созерцательной жизни, но едва ли ему пришло бы въ голову добровольно отречься отъ міра, еслибы непозволительное кокетство Ореолы Кантарелля не подвергло его тяжелымъ испытаніямъ и не дало внезапно другое направленіе его дальнѣйшей будущности. Этотъ внѣшній толчокъ невидимому былъ необходимъ для него, какъ и для многихъ другихъ выдающихся личностей, чтобы окончательно посвятить себя своему призванію. Онъ не чувствовалъ прежде никакого влеченія къ монашеству, хотя условія общественной жизни возмущали его съ ранней юности Онъ видѣлъ съ глубокимъ огорченіемъ, какъ высокія идеи христіанства все болѣе и болѣе заглушались грубымъ эгоизмомъ и господствомъ необузданныхъ страстей. Не разъ приходило ему въ голову заступиться словомъ и дѣломъ за страждущее человѣчество и открыто обличатъ великихъ міра, не признававшихъ другихъ законовъ, кромѣ своей собственной похоти. Но до сихъ поръ ему недоставало самаго главнаго, а именно личнаго импульса; онъ чувствовалъ себя связаннымъ отношеніями къ родителямъ и братьямъ. Между тѣмъ, чтобы нераздѣльно слѣдовать своей судьбѣ и идти къ извѣстной цѣли необходимо было отречься отъ личныхъ привязанностей, желаній и надеждъ и отказаться отъ всѣхъ суетныхъ земныхъ помысловъ.

Джироламо Саванарола суждено было сдѣлаться великимъ проповѣдникомъ, чтобы призвать людей къ покаянію и возстановленію истиннаго христіанскаго ученія; но нуженъ былъ внѣшній поводъ, чтобы вывести его на этотъ путь. Такимъ поводомъ былъ капризъ тщеславной дѣвушки. Легкомысленное пари, предложенное Орсолой Кантарелли, могло имѣть печальныя послѣдствія для обманутаго юноши и довести его до полнаго отчаянія и даже самоубійства. Но вмѣсто этого оно только послужило средствомъ, чтобы закалить его характеръ и окончательно убѣдить въ суетности всѣхъ земныхъ благъ.

Ореола ловко начала игру и выдержала свою роль съ искусствомъ, которое трудно было ожидать отъ неопытной молодой дѣвушки. Еслибы у ней было сердце, то она могла бы навсегда привязать къ себѣ Саванаролу, между тѣмъ она сдѣлалась злымъ демономъ его жизни, потому что ея необыкновенная красота преждевременное развитіе и гибкость ума послужили только къ тому, чтобы обратить его въ жертву ея безпощаднаго кокетства. Для молодой дѣвушки, обладающей такими преимуществами, не трудно одурачить самого умнаго человѣка, потому что онъ видитъ ее въ моменты, когда она слѣдитъ за собой и является передъ нимъ въ наиболѣе выгодномъ свѣтѣ.

Джироламо не отдавалъ себѣ отчета, какъ это случилось, что онъ почти ежедневно сталъ видѣться съ Орсолой, то на улицѣ, то въ церкви; вскорѣ послѣ того они встрѣтились въ домѣ однихъ общихъ знакомыхъ. Сначала сама молодая дѣвушка устраивала эти повидимому случайныя встрѣчи; но вслѣдъ затѣмъ очарованіе ея красоты начало такъ сильно дѣйствовать на Джироламо, что онъ бросалъ самыя серіозныя занятія, если надѣялся гдѣ либо встрѣтить прекрасную Ореолу. Но такъ какъ она всегда ласково отвѣчала на его поклоны и пользовалась всякимъ случаемъ, чтобы вступить съ нимъ въ болѣе или менѣе продолжительный разговоръ, то между ними скоро установились дружескія непринужденныя отношенія, которыя все болѣе и болѣе опутывали довѣрчивую душу юноши. Достаточно было веселой улыбки Ореолы, мимолетнаго взгляда, чтобы лишить его всякой силы воли, пока въ одинъ прекрасный день для него самого стало ясно, что имъ овладѣла страсть, охватившая все его существо. Онъ ощутилъ такое невыразимое чувство блаженства, что ему не приходило въ голову, что онъ долженъ бороться съ этимъ чувствомъ. Вслѣдъ затѣмъ у него явилось непреодолимое желаніе сообщить Ореолѣ о сдѣланномъ открытіи, чтобы узнать: раздѣляетъ ли она его чувства и на что онъ можетъ разсчитывать въ будущемъ.

Хотя у него были всевозможныя доказательства, что красавица отвѣчаетъ на его любовь; но колебаніе между сомнѣніями и блаженной увѣренностью доставляло ему такое безконечное наслажденіе, что ему хотѣлось какъ можно долѣе продлить его. Онъ не замѣчалъ, что Ореола также охотно встрѣчается съ другими молодыми людьми и что ея отношенія къ Ипполиту Бентиволіо принимаютъ довольно сомнительный характеръ.

Согласно строгимъ нравамъ того времени Ореола могла только украдкой обмѣниваться взглядами съ Ипполитомъ въ церкви или на прогулкахъ.

Но такъ какъ влюбленный юноша давно уже не довольствовался этимъ и Ореола вполнѣ сочувствовала его желанію поговорить съ нею наединѣ, то они условились между собой относительно правильныхъ свиданій въ опредѣленныхъ мѣстахъ.. Въ этихъ случаяхъ веселая и рѣзвая дѣвушка часто смѣялась надъ любовью Джироламо Саванаролы; нотамъ какъ его привязанность была вполнѣ серіозная и искренняя, то молодая дѣвушка невольно чувствовала по временамъ нѣчто похожее на раскаяніе. Она хотѣла только довести его до признанія, а затѣмъ ласково и рѣшительно удалить его отъ себя въ убѣжденіи, что это не причинить ему особеннаго горя и что онъ скоро утѣшится среди своихъ ученыхъ занятій.

Въ это время неожиданно вернулся въ Болонью Оньибене Саванарола, потому что распря между Венеціей и Падуей кончилась благополучно и вспомогательное войско оказалось лишнимъ. Оньибене прожилъ нѣсколько дней въ Болоньи и ни раэу не вспомнилъ о пари между Орсолой и Ипполитомъ Бентиволіо, пока его не поразило странное настроеніе его брата. Никогда не видалъ онъ серіознаго Джироламо такимъ веселымъ и счастливымъ, и поэтому тотчасъ же догадался о причинѣ такой перемѣны. Онъ чувствовалъ глубокое сожалѣніе къ обманутому юношѣ, но не рѣшался сразу сказать ему правду. Когда Джироламо открылъ ему тайну своего сердца, то онъ ограничился тѣмъ, что выразилъ нѣкоторыя сомѣнія и многозначительно покачалъ головой. Но тутъ онъ еще больше убѣдился, какъ сильна и непоколебима любовь Джироламо, который не только равнодушно отнесся къ его намекамъ, но послѣ ихъ разговора невидимому еще больше укрѣпился въ своемъ намѣреніи сдѣлать признаніе Ореолѣ.

-- Мнѣ кажется, сказалъ Оньибене, что ты придаешь слишкомъ большое значеніе ея ласковому обращенію съ тобою. Насколько мнѣ извѣстно, она смѣется и шутитъ со всякимъ молодымъ человѣкомъ, который до извѣстной степени нравится ей, хотя ея серце не принимаетъ въ этомъ ни малѣйшаго участія.

-- Если бы ты не былъ моимъ братомъ, возразилъ Джироламо, то я принялъ бы за личное оскорбленіе твое легкомысленное сужденіе объ Ореолѣ; но теперь она только огорчаетъ меня. Неужели ты думаешь, что я неспособенъ внушить привязанность молодой дѣвушкѣ и даже не могу отличить настоящаго чувства отъ пустаго кокетства.

Оньибене не зналъ что отвѣтить на это: -- Быть можетъ я ошибаюсь, сказалъ онъ послѣ минутнаго молчанія, но, насколько я могъ замѣтить, между Орсолой и Ипполитомъ Бентиволіо существуетъ какое-то соглашеніе... Очень жаль, что мнѣ приходится нарушить твое веселое настроеніе духа! Во всякомъ случаѣ переговори самъ съ Орсолой и постарайся выяснить свои отношенія къ ней... Если мои опасенія окажутся напрасными, то повѣрь, что я буду искренно радоваться этому!

Джироламо, въ первый разъ въ жизни, разсердился на своего брата; но у него не было ни малѣйшаго опасенія относительно того, что быть можетъ въ его словахъ есть извѣстная доля правды.

Въ этотъ день онъ съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ искалъ случая переговорить съ Орсолой, и поэтому выбралъ какъ разъ самую неудобную минуту для объясненія. Онъ зналъ, что молодая дѣвушка будетъ у обѣдни въ соборѣ; большей частью она приходила вмѣстѣ съ матерью, и тогда Джироламо могъ только издали любоваться ею. Но сегодня,-- что было принято имъ за особенно счастливую случайность,-- она пришла одна и заняла мѣсто на скамьѣ около колонны, къ которой онъ могъ прислониться. Въ соборѣ было мало публики, такъ что Джироламо осмѣлился при выходѣ изъ церкви шепнуть ей нѣсколько словъ, хотя при этомъ голосъ его сильно дрожалъ отъ волненія.

Подавая ей воду изъ кропильницы, онъ выразилъ сожалѣніе что такъ долго не видѣлся съ нею и въ первый разъ заговорилъ о своей любви. Онъ сказалъ, что ея образъ преслѣдуетъ его днемъ и ночью, во снѣ и на яву, и что онъ не можетъ найти себѣ покоя до тѣхъ поръ, пока не услышитъ отъ нея самой, насколько она расположена къ нему.

Ореола торжествовала въ душѣ; ея тщеславіе было вполнѣ удовлетворено одержанной побѣдой. Она не чувствовала никакого сожалѣнія къ несчастной жертвѣ и поспѣшила воспользоваться преимуществами своего положенія:

-- Вы неудачно выбрали мѣсто и время для такого объясненія, синьоръ Джироламо, сказала она; поэтому прошу васъ скорѣе кончить этотъ допросъ. Я пришла сюда для молитвы и считаю не приличнымъ продолжать начатый вами разговоръ.

Слова эти поразили Джироламо какъ ударъ грома.-- Если бы вы имѣли хотя малѣйшее понятіе о томъ чувствѣ, которое я питаю къ вамъ, сказалъ онъ взволнованнымъ голосомъ, то не дали бы мнѣ подобнаго отвѣта. Врядъ ли когда нибудь болѣе чистая и теплая молитва возносилась въ Богу, нежели тѣ слова святой и непорочной любви, которыя я произнесъ у Божьяго алтаря. У меня нѣтъ ни единой нечестивой мысли и я не вижу грѣха въ томъ, что открылъ вамъ завѣтную тайну моего сердца...

-- Никто не можетъ запретить вамъ имѣть свое мнѣніе; но я не раздѣляю его! сухо замѣтила Ореола. Вы можете видѣть изъ различія нашихъ взглядовъ, что наши сердца далеко не такъ симпатизируютъ другъ друга, какъ вы предполагали до сихъ поръ. Теперь прошу васъ не прерывать болѣе моей молитвы; я должна вернуться въ церковь, чтобы очистить мою душу отъ невольнаго грѣха, который я совершила, слушая васъ...

Она вернулась въ церковь и, преклонивъ колѣна передъ ближайшимъ алтаремъ, углубилась въ молитву. Ее не интересовали больше душевныя муки несчастнаго юноши, хотя за минуту передъ тѣмъ она разрушила своимъ рѣзкимъ отвѣтомъ всѣ надежды его молодой жизни.

Трудно передать словами то нравственное состояніе, въ какомъ находился Саванорода. Порывы отчаянія смѣнялись въ его сердцѣ полнымъ упадкомъ духа. Но вскорѣ любовь переселила это тяжелое настроеніе, и онъ почувствовалъ глубокое раскаяніе въ своемъ поступкѣ. Почему онъ не отложилъ это несчастное объясненіе до болѣе удобнаго времени. Ему не слѣдовало упускать изъ виду, что женщины строже относятся къ религіи, нежели мужчины! Но разумѣется ссора будетъ непродолжительна, и вмѣстѣ съ прощеніемъ онъ услышитъ отъ нея признаніе во взаимной любви...

Минуты казались ему вѣчностью. Онъ вернулся въ церковь я, вставъ у колонны на прежнемъ мѣстѣ терпѣливо ожидалъ, когда Ореола кончитъ молитву и выйдетъ на паперть. Онъ намѣревался идти за ней и вымолить у ней прощенье.

Наконецъ молодая дѣвушка встала съ колѣнъ и медленно направилась къ выходу. Пальцы ея механически перебирали четки; но мысли были заняты признаніемъ Джироламо. Она не чувствовала никакого разскаянія, что такъ рѣзко поступила съ своимъ поклонникомъ. Но глаза ея сверкнули гнѣвомъ, когда она снова увидѣла его у колонны. Ей неприлично было идти по улицѣ съ Джироламо, поэтому она остановилась на паперти, чтобы объясниться съ нимъ. Сердце ея усиленно билось, тѣмъ болѣе, что она намѣревалась покончить дѣло однимъ ударомъ. Никто изъ знакомыхъ не сомнѣвался больше въ любви Саванаролы къ ней; Ипполитъ Бентиволіо уже давно сдѣлалъ заявленіе, что убѣдился во всемогуществѣ ея красоты и вполнѣ! признаетъ ея побѣду надъ молодымъ ученымъ.

Когда Саванарола подошелъ къ ней, она первая заговорила съ нимъ, чтобы предупредить новое объясненіе.-- Вы дали мнѣ полезный урокъ синьоръ Джироламо, сказала она, теперь я вижу, что молодая дѣвушка должна быть осторожна въ своемъ обращеніи съ мужчинами и не выказывать имъ особенной благосклонности или участія. Мнѣ не хотѣлось бы огорчать васъ, потому что то чувство, о которомъ вы говорили, требуетъ пощады. Но одно несомнѣнно, что мужчины тщеславнѣе насъ, женщинъ; если бы было иначе, то вамъ никогда бы не пришло въ голову придать такое значеніе невиннымъ проявленіямъ моего расположенія къ вамъ и приписать ихъ любви!

Мертвенная блѣдность покрыла лицо Джироламо; ему стоило большихъ усилій, чтобы не упасть.

-- Значитъ все это былъ только обманъ?... проговорилъ онъ глухимъ прерывающимся голосомъ.

-- Вы сами виноваты, если обманулись относительно моихъ чувствъ, возразила Ореола. Во всякомъ случаѣ, добавила она со смѣхомъ, я отъ души жалѣю васъ и надѣюсь, что вы не примете этого дѣла слишкомъ горячо въ сердцу.

Съ этими словами она сошла съ церковной паперти и, свернувъ въ сосѣднюю улицу, занялась разглядываніемъ прохожихъ съ такимъ веселымъ и беззаботнымъ видомъ, какъ будто бы съ нею не случилось ничего особеннаго.

Саванарола съ трудомъ добрался домой, такъ какъ онъ едва различалъ дорогу подъ вліяніемъ одной давящей мысли, что онъ сдѣлается теперь посмѣшищемъ людей. Онъ чувствовалъ себя такимъ несчастнымъ, отверженнымъ и одинокимъ, что ему даже не приходило въ голову, что во всемъ виновата одна Ореола. Даже теперь онъ готовъ былъ оправдать ее и считать себя тщеславнымъ глупцомъ, такъ какъ его незлобливое сердце не могло допустить мысли объ обманѣ.

Оньибене засталъ его сидящимъ неподвижно, съ глазами устремленными въ одну точку, и тотчасъ же догадался, что у него было непріятное объясненіе съ Орсолой. Поэтому Оньибене былъ въ сильной нерѣшимости: сообщить ли брату свою неожиданную встрѣчу съ Ипполитомъ Бентиводіо, который нѣсколько минутъ тому назадъ разсказалъ ему съ веселымъ смѣхомъ о неудачной любви Джироламо и добавилъ, что получилъ премилую записку отъ обворожительной Ореолы. Молодая дѣвушка извѣщала его, что сегодня она избавлена отъ строгаго надзора матери, и если онъ придетъ послѣ обѣдни въ общественный садъ, то ничто не помѣшаетъ ихъ свиданію.

Сначала Джироламо отвѣчалъ упорнымъ молчаніемъ на всѣ вопросы брата, и только послѣ его настойчивыхъ просьбъ настолько собрался съ силами, что могъ передать ему результатъ своего объясненія съ Орсолой. Онъ приписывалъ себѣ всю вину и старался представить въ возможно лучшемъ свѣтѣ личность молодой дѣвушки. Но это еще больше раздражило Оньибене, такъ что онъ сразу рѣшился разочаровать своего брата, чтобы у него не оставалось никакого сомнѣнія относительно коварства Ореолы.

Онъ пригласилъ, его немедленно слѣдовать за собою, и при этомъ взявъ съ него честное слово, что онъ постарается сохранить хладнокровіе и ни въ какомъ случаѣ не прибѣгнетъ къ насилію относительно себя или кого либо другаго.

Затѣмъ Оньибене повелъ своего брата въ обширный садъ, нѣкогда принадлежавшій дому Бентиволіо, но который уже нѣсколько лѣтъ тому назадъ-сдѣлался общественнымъ достояніемъ и служилъ мѣстомъ прогулки для публики. Оба брата осторожно прокрадывались вдоль аллей величественныхъ пиній и платановъ, красивыхъ акацій и высокихъ лавровъ; Оньябене постоянно оглядывался по сторонамъ въ надеждѣ увидѣть влюбленную пару, составлявшую цѣль его поисковъ.

Они дошли до отдаленной части сада, гдѣ былъ небольшой прудъ, окаймленный группами деревьевъ я цвѣточными клумбами. Здѣсь въ уединенномъ мѣстѣ за изгородью ровъ и лавровъ Оньнбене увидѣлъ на скамьѣ молодаго Бентиволіо сидящаго рядомъ съ Орсолой Кантарелли.

Влюбленные вели оживленный разговоръ и были настолько поглощены имъ, что оба брата незамѣтно подошли на такое близкое разстояніе, что могли разслышать каждое ихъ слово.

-- Я все-таки чувствую къ нему нѣкоторое сожалѣніе, сказала Ореола.-- Онъ никогда не разгорячился бы до такой степени, еслибы не былъ ослѣпленъ страстью. Но для меня это былъ вопросъ чести. Еслибы мнѣ не удалось довести его до прянаго объясненія, то меня могли бы упрекнуть въ пустомъ хвастовствѣ, а это также невыгодно для насъ женщинъ, какъ для рыцаря, который хвалится заранѣе, что выполнитъ геройскій подвигъ.

-- Не безпокойся объ этомъ моя дорогая, возразилъ Ипполитъ,-- не велика бѣда, если пострадаетъ его самолюбіе и немного поболитъ сердце. Вольно этому безумцу вообразить себѣ, что ты можешь полюбить его, когда у него нѣтъ ни одного качества, которое даетъ молодому человѣку право разсчитывать на любовь молодой дѣвушки. Развѣ у него нѣтъ главъ и ушей, что онъ не замѣчаетъ, кто его соперникъ? Бентиволіо никому не уступитъ своего мѣста, а тѣмъ болѣе школьнику, который возится съ своими книгами и не умѣетъ владѣть оружіемъ.

При этихъ словахъ вблизи послышался дикій крикъ. Влюбленные вскочили въ испугѣ; Орсоло прижалась къ груди Бентиволіо; въ слѣдующую минуту Джироламо, раздвинувъ вѣтви кустовъ, однимъ прыжкомъ очучился передъ ними, съ блѣднымъ искаженнымъ лицомъ. Вмѣстѣ съ нимъ появился его брать, который дѣлалъ напрасныя усилія, чтобы удержать его; Ипполитъ Бентиволіо обнажилъ шпагу и сдѣлалъ шагъ впередъ.

-- Вотъ поведеніе вполнѣ достойное мужчины! воскликнулъ онъ съ презрительной насмѣшкой.-- Что можетъ быть лучше, какъ подкараулить соперника изъ засады и внезапно напасть на него! Такъ всегда поступаютъ рыцари! Не мѣшало бы хорошенько проучить васъ, какъ это дѣлаютъ съ трусами.

Джироламо не помнилъ себя отъ ярости и сжавъ кулаки бросился на своего противника, но Оньибене оттолкнулъ его и сказалъ Ипполиту:

-- Остановитесь синьоръ и не забывайте, что если мой братъ безоруженъ, то моя шпага умѣетъ мстить за оскорбленія не хуже вашей. Я самъ привелъ сюда Джироламо, чтобы убѣдить его, что онъ жертва гнуснаго обмана. Но довольно объ этомъ, всѣмъ извѣстно, что Бентиволіо можетъ многое позволить себѣ въ Болоньи, чего не простили бы ему въ, другомъ мѣстѣ. Наслаждайтесь любовью прекрасной синьорины, и если возможно постарайтесь забыть въ ея объятіяхъ, что вы ради своей забавы разрушили счастье цѣлой жизни честнаго и порядочнаго человѣка. Пойдемъ Джироламо, добавилъ онъ, обращаясь къ своему брату, который стоялъ неподвижно на мѣстѣ и повидимому находился въ состояніи полнаго отупѣнія.

Бентиволіо сдѣлалъ движеніе какъ будто хотѣлъ еще разъ броситься на своего противника, но Ореола, въ порывѣ расканія, встала передъ нимъ, умоляя оставить дѣло безъ дальнѣйшихъ послѣдствій.

Оба брата вышли изъ сада и отправились на квартиру Джироламо, который былъ настолько убитъ нравственно, что лишился способности дѣйствовать самостоятельно. Оньибене не стоило большаго труда уговорить его немедленно уложить свои вещи и ѣхать съ нимъ въ ихъ родной городъ Феррару, куда онъ долженъ былъ отправиться по дѣламъ.

Это предложеніе до нѣкоторой степени вывело несчастнаго юношу изъ его мрачнаго настроенія. Ему казалось, что онъ не можетъ болѣе дышать воздухомъ Болоньи и оставаться въ томъ мѣстѣ, гдѣ онъ испыталъ столько горя и униженій.

Пріѣздъ обоихъ братьевъ въ Феррару искренно обрадовалъ ихъ родителей, которые были убѣждены, что Джироламо рѣшился исполнить ихъ давнишнее желаніе и намѣренъ приняться за какое нибудь опредѣленное занятіе. Тѣмъ не менѣе отъ ихъ вниманія не могло ускользнуть, что мечтательный и серіозный Джироламо сдѣлался еще болѣе соередоточеннымъ и какъ будто умеръ для всего окружающаго. Всѣ попытки младшихъ сестёръ развлечь его оказались безуспѣшными: онъ не обращалъ никакого вниманія на ихъ шутки и поддразниванія. Между тѣмъ Оньибене не считалъ нужнымъ сообщить кому либо о причинѣ мрачнаго настроенія своего брата, въ надеждѣ, что время излечитъ раны его больнаго сердца. Но такъ какъ Джироламо часто проводилъ ночи безъ сна и не только прогуливался по своей комнатѣ, но даже совсѣмъ уходилъ изъ дому, то родные пришли къ убѣжденію, что онъ ясновидящій, и стали еще больше слѣдить за нимъ. Когда они замѣтили, что Джироламо нерѣдко вслухъ разговариваетъ самъ съ собою, и повидимому находится въ внутренней борьбѣ съ непріязненными силами, то у нихъ явилось подозрѣніе, что его мучатъ по ночамъ таинственныя видѣнія и даже, быть можетъ, злые демоны, которые хотятъ совратить его съ истиннаго пути.

Такимъ образомъ даже ближайшіе родственники поняли превратно странное настроеніе юноши, а за ними и посторонніе люди стали говорить, что онъ склоненъ къ сомнамбулизму и ему кажутся видѣнія. Вслѣдствіе этого окружающіе стали чувствовать къ Джироламо неопредѣленный страхъ и набѣгать его; это было тѣмъ пріятнѣе для него, что ему одному не приходилось бѣгать отъ ихъ общества.

Трудно передать на словахъ все то, что происходило въ душѣ несчастнаго юноши. Онъ вынесъ тяжелую борьбу и чѣмъ яснѣе становилось въ немъ сознаніе, что имъ руководило всегда одш" желаніе добра и что ему нѣтъ никакого повода упрекать себя за свое увлеченіе, тѣмъ больше слабѣла его вѣра въ благость провидѣнія. Но вскорѣ лучшія чувства заговорили въ его душѣ и ваяли верхъ надъ эгоистическими помыслами. Постигшее его горе находилось въ тѣсной зависимости отъ печальныхъ общественныхъ условій того времени. Ипполитъ Бентиволіо былъ однимъ изъ первыхъ представителей тѣхъ могущественныхъ домовъ, которые добровольно присвоили себѣ господство надъ своими согражданами и ни въ чемъ не признавали для себя никакого стѣсненія. Точно также относилась къ людямъ и Ореола Кантарелли, эта безсердечная себялюбивая кокетка, которая не имѣла другой цѣля въ жизни, кромѣ удовлетворенія своего тщеславія. Изъ-за высокомѣрія и властолюбія знатныхъ родовъ постоянно приносились жертвы, составлялись заговоры, гибло семейное счастье и благосостояніе многихъ тысячъ людей; мнимыхъ преступниковъ подвергали пыткамъ и казнямъ.

Страданія, вынесенныя Джироламо, были только отраженіемъ зла и бѣдствій, господствовавшихъ въ цѣломъ мірѣ. Мало по малу въ душѣ юноши созрѣло убѣжденіе, что Господь избралъ его своимъ орудіемъ и послалъ ему испытаніе, чтобы указать ему путь, по которому онъ долженъ идти, чтобы принести пользу своимъ современникамъ и всему человѣчеству. Теперь онъ ясно понялъ, противъ чего онъ долженъ бороться я рѣшился всецѣло предаться своему призванію.

Но ему необходимо было сосредоточиться и приготовиться къ великой задачѣ, которой онъ хотѣлъ посвятить свои силы, поэтому съ энергіей фанатика онъ рѣшилъ немедленно поступить въ монастырь. Чтобы убѣдиться самому и убѣдитъ другихъ, что онъ совсѣмъ покончилъ съ прошлымъ, онъ хотѣлъ начать новую жизнь въ томъ самомъ городѣ, гдѣ случилось несчастное событіе, повліявшее на его дальнѣйшую судьбу.

Разъ ночью Джироламо тихо всталъ съ постели, чтобы не разбудить домашнихъ и вышелъ изъ дому, какъ дѣлалъ это часто въ послѣднее время; но теперь онъ навсегда простился съ родительскимъ домомъ. Зная заранѣе, что отецъ будетъ противъ его поступленія въ монастырь, онъ не считалъ нужнымъ спрашивать его согласія, тѣмъ болѣе, что отнынѣ намѣренъ былъ исполнять только то, что ему приказывала принятая имъ на себя обязанность относительно Бога и человѣчества.

Джироламо отправился въ Болонью и шелъ безостановочно до тѣхъ поръ, пока не достигъ доминиканскаго монастыря. Онъ пожелалъ видѣть настоятеля, который съ удивленіемъ выслушалъ просьбу юноши принять его въ число послушниковъ. Но Джироламо такъ ясно сознавалъ свое призваніе и говорилъ такимъ рѣшительнымъ тономъ, что настоятель долженъ былъ уступить его желанію.

Во время своего послушничества Джироламо отличался такимъ точнымъ исполненіемъ обязанностей, самообладаніемъ и безпрекословнымъ послушаніемъ, что по прошествіи положеннаго срока, его приняли въ орденъ и назначили на должность проповѣдника и народнаго учителя.

Обряды, связанные съ поступленіемъ въ орденъ, были настолько торжественны, что могли произвести глубокое впечатлѣніе на религіознаго человѣка. Послушникъ долженъ былъ лечь въ гробъ какъ покойникъ; затѣмъ слѣдовало отпѣваніе, монахи ходили вокругъ него съ пѣшемъ молитвъ, гдѣ его имя упоминалось какъ объ умершемъ; ему кропили лицо святой водой и накрыли саваномъ.

Джироламо Саванарола навсегда умеръ для свѣта. Нервы его, доведенные до болѣзненнаго напряженія долгимъ постомъ, были еще больше возбуждены мрачнымъ церемоніаломъ, который вызвалъ въ его воображеніи рядъ фантастическихъ образовъ и картинъ.