На другой день рано утромъ я былъ разбуженъ моей семьей, которая, собравшись у моей постели, горько плакала. Мрачная обстановка моя произвела на нихъ удручающее впечатлѣніе. Я слегка пожурилъ ихъ за это, увѣряя, что спалъ какъ нельзя лучше, а потомъ освѣдомился о здоровьѣ старшей дочери, которая не пришла съ ними. Мнѣ сказали, что вчерашнія волненія и усталость усилили ея лихорадку, и они сочли болѣе благоразумнымъ оставить ее въ гостинницѣ. Тогда я послалъ сына поискать для семьи удобную квартиру какъ можно ближе къ тюрьмѣ. Онъ повиновался, но не могъ ничего найти кромѣ одной комнатки, которую и нанялъ за самую дешевую цѣну для матери и сестеръ.
Тюремный сторожъ изъ состраданія согласился дозволить Моисею и обоимъ его братишкамъ поселиться вмѣстѣ со мною въ тюрьмѣ. Въ одномъ изъ угловъ комнаты для нихъ устроили довольно удовлетворительную постель, но мнѣ хотѣлось сперва узнать, каково покажется моимъ малюткамъ спать въ этой мрачной комнатѣ, которая, очевидно, испугала ихъ, когда они пришли въ первый разъ.
— Ну-ка, сказалъ я, — посмотрите, мои хорошіе мальчики, какую вамъ приготовили постель: хоть здѣсь и не очень свѣтло, но вы, надѣюсь, не побоитесь спать въ этой комнатѣ?
— Нѣтъ, папа, сказалъ Дикъ:- я нигдѣ не побоюсь спать, если ты будешь со мной.
— А мнѣ, сказалъ Биль (ему было еще только четыре года):- всего лучше тамъ, гдѣ папа.
Покончивъ съ этимъ дѣломъ, я назначилъ каждому изъ членовъ семьи особое занятіе! Софіи поручилъ имѣть особое попеченіе о больной сестрѣ; женѣ предоставилъ ухаживать за мною, младшихъ мальчиковъ опредѣлилъ въ чтецы при своей особѣ.
— Что до тебя, сынъ мой, продолжалъ я, обращаясь къ Моисею, — ты будешь теперь всѣхъ насъ содержать своими трудами. На то, что ты можешь получать поденною работой, мы всѣ, я думаю, можемъ прокормиться, соблюдая извѣстную умѣренность. Тебѣ уже шестнадцать лѣтъ, силы у тебя довольно, и Богъ послалъ ее тебѣ не даромъ: ибо ею ты спасешь отъ голода своихъ безпомощныхъ родителей и все семейство. Поэтому сегодня же вечеромъ ступай поискать работы на завтра и каждый день приноси мнѣ весь свой заработокъ.
Направивъ его такимъ образомъ и распорядившись остальнымъ, я пошелъ въ общую залу, гдѣ было просторнѣе и больше воздуха, но ругательства, распущенность и грубость, обступившія меня со всѣхъ сторонъ, черезъ самое короткое время принудили меня уйти назадъ въ свою келью. Сидя тутъ, я все раздумывалъ, какъ странно, что всѣ эти несчастные, успѣвшіе вооружить противъ себя все человѣчество, изъ всѣхъ силъ стараются о томъ, чтобы и въ будущей жизни уготовить себѣ еще худшаго врага.
Полнѣйшее ихъ равнодушіе къ подобнымъ вопросамъ возбуждало во мнѣ сильнѣйшее состраданіе, притупившее во мнѣ сознаніе собственныхъ бѣдствій; мнѣ даже начинало казаться, что я обязанъ попытаться спасти ихъ. Съ этими мыслями я рѣшился снова пойти въ общую залу и, не обращая вниманія на ихъ презрительное отношеніе, попробовать высказать то, что у меня на душѣ, а тамъ, быть можетъ, и одолѣть ихъ своею настойчивостью. Придя въ заду, я сообщилъ освоемъ намѣреніи мистеру Дженкинсону; онъ расхохотался, однако, взялся передать объ этомъ во всеуслышаніе остальнымъ. Мое предложеніе встрѣчено было очень весело, потому что обѣщало новый источникъ развлеченія людямъ, не имѣвшимъ иныхъ поводовъ къ веселости, какъ только разгулъ и буйныя насмѣшки.
Я началъ громкимъ и ровнымъ голосомъ читать часть обѣдни, и публика нашла это чрезвычайно забавнымъ: одни вполголоса вставляли кощунственныя замѣчанія, другіе притворно стонали и били себя въ грудь, третьи подмигивали, кашляли, и все это возбуждало хохотъ остальныхъ. Тѣмъ не менѣе я продолжалъ читать съ обычною торжественностью, сознавая, что то, что я дѣлаю, можетъ кого нибудь изъ присутствующихъ навесть на благія размышленія, они же съ своей стороны ничѣмъ не могутъ испортить моего дѣла.
Окончивъ чтеніе, я приступилъ къ проповѣди и на первый разъ рѣшился скорѣе позабавить ихъ, чѣмъ укорять. Сначала сказалъ, что имѣю въ виду единственно заботу о ихъ благѣ; что, будучи такимъ же узникомъ, какъ и они, я ровно ничего не пріобрѣтаю своею проповѣдью. Но мнѣ жалко слушать ихъ руготню, говорилъ я далѣе:- потому что отъ бранныхъ словъ ихъ участь не облегчится, но зато они черезъ это самое рискуютъ потерять очень многое.
— Будьте увѣрены, друзья мои, воскликнулъ я, — ибо вы дѣйствительно мои друзья, что бы ни говорилъ свѣтъ, — будьте увѣрены, что, произнося хоть по двѣнадцати тысячъ ругательствъ въ день, отъ этого у васъ въ карманахъ ни одной копѣйки не прибавится.
Такъ что же вамъ за охота то-и-дѣло поминать дьявола, да еще призывать его на помощь, тогда какъ вы сами знаете, какъ скверно онъ вамъ отплачиваетъ за вашу преданность? На этомъ свѣтѣ отъ него только и толку, что полонъ ротъ руготни, да пустой желудокъ; да и въ будущемъ мірѣ отъ него врядъ ли можно ждать чего нибудь путнаго, коли вѣрить слухамъ.
Если мы имѣемъ дѣло съ человѣкомъ, и видимъ, что онъ съ нами дурно обращается, натурально, мы уйдемъ прочь отъ него и обратимся къ другому. Такъ ее лучше ли вамъ перемѣнить хозяина и обратиться къ Тому, Который, призывая васъ къ Себѣ, ласкаетъ благими обѣщаніями? Знаете ли, друзья мои, что нѣтъ глупѣе того человѣка, который, обокравъ цѣлый домъ, бѣжитъ укрыться въ полицію; а вы развѣ умнѣе его? Вы ищете утѣшенія у того, кто ужъ сто разъ обманулъ васъ, и не боитесь его, даромъ что онъ хитрѣе и лукавѣе всѣхъ полицейскихъ сыщиковъ: потому что полицейскіе могутъ только поймать васъ и повѣсить, а онъ хуже того сдѣлаетъ: и поймаетъ, и повѣситъ, да еще и послѣ висѣлицы не выпуститъ изъ рукъ.
Когда я кончилъ, слушатели стали хвалить меня: нѣкоторые подошли поближе, пожимали мою руку, клялись, что я славный парень, и просили о продолженіи знакомства. Я обѣщалъ завтра же побесѣдовать съ ними въ другой разъ, и въ самомъ дѣлѣ возымѣлъ надежду сдѣлать что нибудь для ихъ исправленія. Я всегда былъ того мнѣнія, что ни одного человѣка нельзя считать окончательно погибшимъ: въ каждомъ сердцѣ есть мѣстечко, уязвимое стрѣлою раскаянія, лишь бы нашелся мѣткій стрѣлокъ. Отведя себѣ душу такими соображеніями, я опять ушелъ въ свою комнату, гдѣ жена моя тѣмъ временемъ приготовила скудную трапезу, а мистеръ Дженкинсонъ попросилъ позволенія и свой обѣдъ принести туда же, для того (какъ онъ любезно выразился), чтобы имѣть удовольствіе воспользоваться моею бесѣдой. Онъ еще не видалъ членовъ моего семейства, которые — желая избѣгнуть ужасовъ общей тюремной залы — проходили ко мнѣ чрезъ боковую дверь тѣмъ узкимъ коридоромъ, о которомъ я упоминалъ выше. Встрѣтившись съ моими въ первый разъ, Дженкинсонъ былъ видимо пораженъ красотою моей младшей дочери, которую постоянная теперь задумчивость дѣлала еще прелестнѣе; онъ не могъ пропустить безъ вниманія также и нашихъ малютокъ.
— Увы, докторъ! воскликнулъ онъ:- ваши дѣти слишкомъ красивы и слишкомъ хороши для такого жилища.
— Да, мистеръ Дженкинсонъ, отвѣчалъ я, — дѣти у меня, благодаря Бога, добрыя; а коли душа хороша, остальное пустяки.
— Полагаю, сэръ, продолжалъ мой товарищъ по заключенію, — что для васъ должно быть очень утѣшительно имѣть вокругъ себя такую семейку!
— Утѣшительно? подхватилъ я:- еще бы, мистеръ Дженкинсонъ! они для меня истинное утѣшеніе, и я ни за что въ мірѣ не согласился бы обходиться безъ нихъ; а съ ними для меня всякое логовище покажется чертогами. Вообще, только одно и есть средство сдѣлать меня несчастнымъ, и это — обидѣть кого нибудь изъ нихъ.
— Въ такомъ случаѣ, сэръ, воскликнулъ онъ — я ужасно виноватъ передъ вами и приношу повинную, потому что чуть ли я не обидѣлъ вотъ этого джентльмена (тутъ онъ указалъ на Моисея): не знаю, проститъ ли онъ меня?
Сынъ мой тотчасъ узналъ его по голосу и по лицу, хотя видѣлъ его прежде совсѣмъ въ иномъ видѣ, и, съ улыбкою протянувъ ему руку, сказалъ, что охотно прощаетъ.
— Однако, замѣтилъ Моисей, — я не могу понять, что вы нашли во мнѣ такого? Неужели вы по моему лицу догадались, что легко меня обмануть?
— О нѣтъ, дорогой сэръ, возразилъ Дженкинсонъ:- ваше лицо тутъ не при чемъ; но ваши бѣлые чулочки и черная лента на головѣ, признаюсь, ввели меня во искушеніе… Да что и говорить, мало ли мнѣ случалось надувать людей и поопытнѣе васъ! Однакожъ, какъ я ни хитрилъ, глупость людская въ концѣ концовъ все-таки одолѣла меня!
— Я думаю, сказалъ мой сынъ, — какъ бы интересно было послушать разсказовъ о такой жизни, какъ ваша! Должно быть и занимательно, и поучительно?
— Ни то, ни другое, возразилъ мистеръ Дженкинсонъ:- разсказы, въ которыхъ рѣчь идетъ все о плутняхъ, да о людскихъ порокахъ, только развиваютъ нашу подозрительность и тѣмъ препятствуютъ истинному развитію духа. Путешественникъ, съ недовѣріемъ относящійся по всякому встрѣчному и спѣшащій поворотить оглобли каждый разъ, какъ ему покажется, что у прохожаго разбойничье лицо, ни за что не доѣдетъ во-время до мѣста своего назначенія. Судя по личному моему опыту, я склоненъ думать, что такъ называемые «доки» въ сущности глупѣйшій народъ. Меня съ дѣтства считали пронырой, мнѣ было семь лѣтъ отъ роду, когда я слыхалъ, какъ дамы величали меня «ни дать, ни взять взрослымъ человѣкомъ»; четырнадцати лѣтъ я ужъ многое испыталъ въ жизни, носилъ шляпу на бекрень и ухаживалъ за женщинами; а когда мнѣ минуло двадцать лѣтъ и я былъ еще совсѣмъ честнымъ малымъ, меня считали такимъ хитрецомъ, что никто мнѣ не вѣрилъ. Поневолѣ пришлось постоять за себя, и я занялся шулерствомъ; съ тѣхъ поръ въ головѣ моей вѣчно кипятъ планы разныхъ плутней, а сердце замираетъ со страху, какъ бы меня не поймали. Я все наснѣхался надъ простотой вашего честнаго сосѣда Флемборо и такъ или иначе, хоть разъ въ годъ, непремѣнно его надувалъ; и вотъ, этотъ милый человѣкъ, ничего не подозрѣвая, жилъ себѣ да поживалъ и добра наживалъ; а я сколько ни хитрилъ, на какія штуки ни подымался, все оставался бѣднякомъ, и при этомъ не могъ утѣшать себя мыслью, что, по крайней мѣрѣ, честенъ. Однако, закончилъ онъ, — потрудитесь-ка разсказать мнѣ, какъ и за что вы сюда попали? Хоть я самъ и не съумѣлъ избѣжать тюрьмы, но друзей моихъ, быть можетъ, съумѣю выпутать.
Я исполнилъ его желаніе и разсказалъ ему послѣдовательно обо всѣхъ обстоятельствахъ и безразсудствахъ, повергшихъ меня въ настоящее мое печальное положеніе, а также и о томъ, какъ совершенно я лишенъ всякой возможности возвратить себѣ утраченную свободу.
Выслушавъ мою исторію и подумавъ нѣсколько минутъ, онъ ударилъ себя по лбу, какъ будто напалъ на хорошую мысль, и ушелъ, сказавъ, что попробуетъ сдѣлать все возможное.