Прошло уже болѣе двухъ недѣль, какъ я находился въ тюрьмѣ, и за это время моя дорогая Оливія ни разу не навѣстила меня; а мнѣ сильно хотѣлось повидать ее. Я сказалъ объ этомъ женѣ, и на другое утро моя бѣдная дѣвочка вошла въ мою келью, опираясь на руку сестры. Я былъ пораженъ перемѣной, происшедшей въ ея наружности. Куда дѣвались безчисленныя прелести ея миловиднаго личика! На немъ какъ будто лежала уже печать смерти. Сердце мое сжалось отъ ужаса, глядя на ея впалые виски, рѣзко очерченный лобъ и мертвенную блѣдность.
— Ну, какъ же я радъ, что ты пришла, моя дорогая! воскликнулъ я:- но къ чему такое уныніе, Ливи? Надѣюсь, моя душа, что, изъ любви ко мнѣ, ты не допустишь свою печаль уморить тебя, зная, что твоя жизнь для меня такъ же дорога, какъ и моя собственная. Развеселись, мое дитятко, Богъ дастъ, еще мы доживемъ до счастливыхъ временъ.
— Вы всегда папенька, были добры ко мнѣ, отвѣчала она:- и мнѣ особенно прискорбно, что я никогда не могу стать участницей того счастія, о которомъ вы говорите. Для меня ужъ не будетъ больше счастья на землѣ, и я желала бы поскорѣе избавиться отъ жизни, въ которой испытала столько горя. И еще, папенька, мнѣ бы хотѣлось, чтобы вы покорились мистеру Торнчилю: это, вѣроятно, послужило бы къ смягченію вашей участи, и я могла бы умереть спокойно.
— Никогда этого не будетъ, возразилъ я:- чтобы я согласился признать свою дочь обезчещенной; хотя бы весь свѣтъ съ презрѣніемъ относился къ твоему проступку, я-то, по крайней мѣрѣ, буду знать, что ты совершила его по довѣрчивости, а не изъ порочности. Милочка моя, мнѣ здѣсь вовсе не дурно живется, хотя обстановка и можетъ показаться мрачною; но знай и помни, что лишь бы ты доставляла мнѣ отраду своимъ существованіемъ, никогда я не дозволю ему жениться на другой и тѣмъ сдѣлать тебя еще болѣе несчастной.
Когда она ушла домой, мой товарищъ по заключенію, бывшій свидѣтелемъ нашего свиданія, началъ довольно дѣльно осуждать меня за упрямство и нежеланіе, посредствомъ нѣкоторыхъ уступокъ, заслужить свое освобожденіе. Онъ замѣтилъ, что нельзя же жертвовать спокойствіемъ цѣлаго семейства изъ-за одной дочери, и притомъ той самой, которая была единственною причиной всѣхъ нашихъ бѣдъ.
— Къ тому же, прибавилъ онъ, — еще вопросъ, хорошо ли вы дѣлаете, что не хотите согласиться на бракъ этой четы; вѣдь вы въ сущности не имѣете возможности предупредить его, а можете только способствовать къ тому, чтобы онъ былъ несчастливъ.
— Сэръ, возразилъ я, — вы не знаете человѣка, насъ притѣсняющаго. Я убѣжденъ, что никакая покорность съ моей стороны не доставитъ мнѣ ни одного часа свободы. Я знаю, что годъ тому назадъ, въ этой самой комнатѣ жилъ и умеръ отъ нищеты задолжавшій ему фермеръ. Но хотя бы моя покорность и одобреніе его поступковъ могли доставить мнѣ помѣщеніе въ великолѣпнѣйшемъ изъ его домовъ, я все-таки не могу сдѣлать ни того, ни другого, потому что совѣсть нашептываетъ мнѣ, что это было бы потворствомъ прелюбодѣянію. Пока жива моя дочь, въ моихъ глазахъ никакой иной бракъ его не будетъ законенъ. Вотъ если бы Господь прибралъ ее — тогда другое дѣло, и съ моей стороны было бы просто низостью, если бы я изъ личной мстительности разлучалъ людей, желающихъ соединиться! Нѣтъ! Хоть я и считаю его негодяемъ, но самъ желалъ бы видѣть его женатымъ, чтобы отвратить послѣдствія его будущаго распутства. Но теперь я былъ бы безчеловѣчнымъ отцомъ, если бы взялся подписать такой документъ, который свелъ бы въ могилу дочь мою, и это единственно ради того, чтобы избавиться отъ тюремнаго заключенія; вѣдь это значило бы, во избѣжаніе собственной непріятности разбить сердце моего дитяти на тысячу ладовъ?
Онъ согласился, что такое сужденіе правильно, но намекнулъ, что здоровье моей дочери такъ уже надорвано, что едва ли она еще долго послужитъ мнѣ препятствіемъ къ освобожденію изъ тюрьмы.
— Но положимъ, продолжалъ онъ:- что вы рѣшились ни въ какомъ случаѣ не сдаваться племяннику; я все-таки не вижу, почему бы вамъ не обратиться съ этимъ дѣломъ къ его дядѣ, который пользуется во всей странѣ такимъ общимъ уваженіемъ и почетомъ? Совѣтую вамъ послать ему по почтѣ письмо, съ изложеніемъ всѣхъ мерзостей, надѣланныхъ вамъ его племянникомъ. И я готовъ ручаться жизнью, что черезъ три дня вы получите отвѣтъ.
Я поблагодарилъ его за совѣтъ и хотѣлъ немедленно ему послѣдовать; но у меня не было бумаги, а всѣ наши деньги, къ несчастію, съ утра были потрачены на съѣстные припасы. Однако, мистеръ Дженкинсонъ снабдилъ меня бумагой.
Всѣ три послѣдующихъ дня провелъ я въ тревожныхъ догадкахъ, какое впечатлѣніе могло произвести посланное мною письмо; но жена все время твердила мнѣ, что надо соглашаться на какія бы то ни было условія, лишь бы меня отсюда выпустили. Вмѣстѣ съ тѣмъ, мнѣ говорили, что старшая дочь моя съ каждымъ часомъ становится слабѣе. Прошелъ и третій, и четвертый день, отвѣта на письмо все не было. И то сказать, трудно было ожидать успѣха отъ жалобы, приносимой совершенно постороннимъ человѣкомъ на любимаго племянника! Вскорѣ исчезла и эта надежда, подобно многимъ предыдущимъ. Однако, духъ мой все еще бодрствовалъ, хотя тѣснота и спертый воздухъ подтачивали мое здоровье, и въ особенности разбаливалась моя обожженная рука. Зато дѣтки не покидали меня и, сидя около меня, пока я лежалъ на соломѣ, поочередно читали мнѣ вслухъ или слушали мои наставленія и плакали. Но силы моей дочери истощались быстрѣе моихъ, и съ каждою новою вѣстью о ней мое безпокойство и горе увеличивались. На пятое утро, послѣ того, какъ было отослано мое письмо къ сэру Уильяму Торнчилю, меня встревожило извѣстіе, что она уже безъ языка. Теперь только я почувствовалъ всю тяжесть тюремнаго заключешя: душа моя рвалась наружу, туда, гдѣ страдала и умирала дочь моя, я жаждалъ быть при ней, утѣшить ее, поддержать, принять ея послѣднюю волю, указать ея душѣ путь къ небесамъ. Слѣдующая вѣсть гласила, что она при послѣднемъ издыханіи, а я не могъ доставить себѣ и слабаго утѣшенія поплакать надъ ней. Мой товарищъ по заключенію пришелъ вскорѣ съ послѣднею вѣстью: онъ взывалъ къ моему терпѣнію… она умерла! — Когда онъ пришелъ на другое утро, то засталъ моихъ маленькихъ дѣтей (они одни оставались при мнѣ), употреблявшихъ всевозможныя старанія утѣшить и ободрить меня. Они умоляли меня послушать ихъ чтенія и уговаривали не плакать, потому что я такой большой, что ужъ это стыдно.
— Вѣдь теперь сестра Ливи стала ангеломъ, папа? говорилъ старшій мальчикъ:- такъ за что же ты ее жалѣешь? Я бы очень хотѣлъ сдѣлаться ангеломъ и улетѣть изъ этого страшнаго мѣста, и папу взялъ бы съ собой.
— Да, прибавлялъ младшій, мой любимецъ:- на небѣ, гдѣ теперь сестра Ливи, гораздо лучше, чѣмъ здѣсь: тамъ все самые хорошіе люди, а здѣсь люди такіе гадкіе!
Мистеръ Дженкинсонъ прервалъ ихъ невинную болтовню замѣчаніемъ, что теперь, когда моей дочери не стало, пора серьезно подумать объ остальномъ семействѣ и постараться сохранить мою жизнь, которая подвергалась несомнѣнной опасности при постоянныхъ лишеніяхъ и отсутствіи здороваго воздуха. Онъ прибавилъ, что я теперь обязанъ откинуть всякую гордость и позабыть свои личныя неудовольствія ради благосостоянія тѣхъ, которые всецѣло отъ меня зависятъ; и что теперь, наконецъ, самое время, и здравый смыслъ и справедливость требуютъ того, чтобы я сдѣлалъ все возможное для умиротворенія своего землевладѣльца.
— Слава Богу! отвѣчалъ я, — у меня не осталось больше и тѣни гордости. Я былъ бы самъ себѣ ненавистенъ, если бы въ моемъ сердцѣ скрывались еще какіе либо признаки гордости и личныхъ неудовольствій. Напротивъ того, помня, что нашъ притѣснитель былъ членомъ моего прихода, я не теряю надежды современемъ представить его душу чистою передъ престоломъ Господиимъ. Нѣтъ, сэръ, я ни на кого не сержусь. И хотя онъ отнялъ у меня сокровище, болѣе драгоцѣнное, чѣмъ всѣ его богатства, хотя онъ и мое сердце разбилъ въ дребезги… Да, любезный другъ мой, плохо мнѣ, очень плохо и я чувствую себя въ полузабытьѣ отъ слабости, — и, однакожъ, все-таки не помышляю о возмездіи. Я готовъ одобрить его женитьбу, и если моя покорность можетъ быть сколько нибудь ему пріятна, доведите до его свѣдѣнія, что я раскаиваюсь въ томъ, что обидѣлъ его.
Мистеръ Дженкинсонъ взялъ перо и чернила, записалъ почти дословно мое приведенное выше извиненіе и заставилъ меня подписаться подъ этимъ документомъ. Потомъ мы позвали Моисея и поручили ему снести письмо къ мистеру Торнчилю, который былъ на ту пору у себя въ имѣніи. Сынъ мой пошелъ и часовъ черезъ шесть возвратился со словеснымъ отвѣтомъ. Онъ разсказалъ, что трудно было добиться свиданія со сквайромъ, потому что слуги отнеслись къ нему подозрительно и дерзко; но онъ увидѣлъ сквайра случайно, въ ту минуту, какъ онъ куда-то уѣзжалъ по дѣламъ своей свадьбы, назначенной черезъ три дня; Моисей сообщилъ намъ далѣе, какъ смиренно онъ подошелъ къ мистеру Торнчилю, какъ подалъ ему письмо и какъ сквайръ, прочитавъ его, сказалъ, что оно слишкомъ поздно пришло и теперь уже безполезно; что онъ знаетъ, какъ мы на него жаловались его дядѣ, знаетъ также и то, что наша жалоба встрѣчена была вполнѣ заслуженнымъ презрѣніемъ; чтобы отнынѣ за всѣми подобными дѣлами обращались бы къ его стряпчему, а не къ нему; но что, такъ какъ онъ весьма лестнаго мнѣнія о смышленности нашихъ барышень, то пусть онѣ и являются ходатаями за насъ, и для нихъ онъ, можетъ быть, что нибудь и сдѣлаетъ.
— Ну вотъ, сэръ, сказалъ я товарищу по заключенію, — видите теперь, каковъ нравъ у моего притѣснителя. Онъ умѣетъ быть въ одно и то же время шутливымъ и жестокимъ; но что онъ ни дѣлай, какъ крѣпко ни запирай меня, я скоро, очень скоро освобожусь. Я быстрыми шагами иду къ той обители, которая, по мѣрѣ приближенія къ ней, кажется мнѣ все прекраснѣе: надежда на нее просвѣтляетъ самыя печали мои, и я думаю, что хотя послѣ меня останется цѣлая семья безпомощныхъ сиротъ, но не будутъ онѣ безъ призора: найдется, вѣроятно, добрый человѣкъ, который протянетъ имъ руку помощи ради памяти ихъ бѣднаго отца; найдутся и такіе, что помогутъ имъ ради Отца Небеснаго.
Пока я говорилъ, въ дверяхъ показалась жена моя, которую я еще въ этотъ день не видалъ: въ глазахъ ея я прочелъ ужасъ, она тщетно пыталась говорить и не могла произнесть ни слова.
— Что ты, моя милая, воскликнулъ я, — не усиливай моего горя видомъ твоего отчаянія. Что-жъ дѣлать, когда ничѣмъ нельзя умилостивить нашего суроваго хозяина? Правда, что онъ осудилъ меня умереть въ этомъ жалкомъ углу; правда и то, что мы лишились безцѣнной нашей дочери! Ну, будемъ надѣяться, что остальныя дѣти послужатъ для тебя лучшимъ утѣшеніемъ, когда меня не станетъ.
— Мы и то потеряли дочь, еще болѣе драгоцѣнную! сказала она: — мою Софію, мое лучшее сокровище — схватили ее, утащили подлые грабители!..
— Какъ, сударыня! вскричалъ Дженкинсонъ:- миссъ Софію утащили? Не можетъ этого быть.
Она не отвѣчала, но, стоя съ остановившимся взглядомъ, вдругъ разразилась потокомъ слезъ. Тогда жена одного изъ заключенныхъ, вошедшая вмѣстѣ съ ней и бывшая свидѣтельницей происшествія, дала намъ болѣе опредѣленныя показанія. Оказалось, чтой она, вмѣстѣ съ моей женой и дочерью, пошла прогуляться по большой дорогѣ; когда онѣ зашли немного за околицу селенія, навстрѣчу имъ мчалась почтовая карета, запряженная парой лошадей, которая, поровнявшись съ ними, внезапно остановилась: изъ нея выскочилъ очень хорошо одѣтый господинъ, но не мистеръ Торнчиль, ухватилъ мою дочь за талію, насильно посадилъ ее съ собою въ карету, приказалъ кучеру скорѣе ѣхать дальше, и въ одну минуту они скрылись изъ вида.
— Теперь, воскликнулъ я, — покончены мои счеты съ судьбою, и на землѣ ничто больше не въ силахъ нанести мнѣ новаго удара. Какъ! Ни одной не осталось? Ни одной ты мнѣ не оставилъ, чудовище? Дитя мое милое, ближайшая моему сердцу! Прелестная какъ ангелъ и разумъ у ней былъ ангельскій… Поддержите кто нибудь несчастную жену мою, — она упадетъ… Ни одной не осталось у насъ! и одной!
— Охъ, дорогой мой! говорила жена:- ты, видно, еще больше моего нуждаешься въ утѣшеніи. Велики наши бѣдствія; но я все претерплю, и даже худшее, лишь бы ты былъ спокойнѣе. Хотя бы лишиться всѣхъ дѣтей и всего остального въ мірѣ, но ты остался бы со мною.
Сынъ мой, бывшій тутъ же, пытался утѣшить ее: онъ ободрялъ насъ и выражалъ надежду, что еще будетъ за что благодарить Бога.
— Дитя мое! сказалъ я ему:- ищи хоть по всему міру, ты не найдешь ничего, что могло бы теперь доставить намъ счастіе. Ни одного свѣтлаго луча не видать намъ въ этомъ свѣтѣ, и лишь за гробомъ вся наша надежда на отраду.
— Милый отецъ, возразилъ онъ, — а я все-таки надѣюсь васъ порадовать немного: я принесъ вамъ письмо отъ брата Джорджа.
— Что же онъ пишетъ? спросилъ я:- извѣстно ли ему наше положеніе? Надѣюсь, голубчикъ, что ты не дѣлалъ его участникомъ семейныхъ нашихъ страданій?
— О нѣтъ, сэръ! Возразилъ Моисей:- братъ совершенно здоровъ, веселъ и счастливъ. Въ письмѣ все только хорошія вѣсти: полковникъ очень полюбилъ его и обѣщалъ при первой же открывшейся вакансіи произвесть его въ поручики.
— Да вѣрно ли это? воскликнула моя жена съ тревогой:- увѣренъ ли ты, что съ братомъ ничего дурного не случилось?
— Право же ничего такого не было, отвѣчалъ Моисей:- я покажу вамъ письмо, оно навѣрное доставитъ вамъ величайшее удовольствіе; ужъ если что способно теперь утѣшить васъ, такъ именно это письмо.
— А ты навѣрное знаешь, продолжала она, — что это письмо отъ него, что онъ самъ его писалъ и что съ нимъ все благополучно?
— Навѣрное, матушка! отвѣчалъ онъ:- письмо несомнѣнно написано имъ самимъ и показываетъ, что онъ современемъ будетъ украшеніемъ и опорой всей нашей семьи.
— Ну, слава Богу! воскликнула жена:- значитъ, до него не дошло мое послѣднее письмо. Видишь ли, дорогой мой (продолжала она, обращаясь ко мнѣ), я тебѣ во всемъ признаюсь: хоть и тяжко испытуетъ насъ Господь въ остальномъ, а тутъ проявилъ свое милосердіе. Въ послѣдній разъ я писала сыну въ большомъ горѣ и раздраженіи, и заклинала его своимъ материнскимъ благословеніемъ, если только у него мужественное сердце, вступиться за честь отца своего и сестры и отомстить за насъ. Но вотъ Богъ-то лучше насъ знаетъ, что нужно, письмо, очевидно, затерялось, и моя душа теперь спокойна.
— Женщина! воскликнулъ я: — ты поступила очень дурно и будь это не въ такую минуту, я бы строже выговорилъ тебѣ за это. О, въ какую страшную бездну ты стремилась и какъ бы она поглотила и тебя, и его! По-истинѣ Богъ къ намъ милостивѣе насъ самихъ: Онъ сохранилъ намъ сына, чтобы онъ могъ замѣнить отца нашимъ малюткамъ, когда меня не станетъ. А я-то, неблагодарный, смѣлъ жаловаться, что для меня больше нѣтъ въ жизни утѣшенія, тогда какъ вотъ слышу, что сынъ мой счастливъ и ничего не вѣдаетъ о нашихъ горестяхъ; пощадила его судьба, и онъ еще станетъ опорою матери, когда она овдовѣетъ, и покровителемъ братьевъ, сестеръ… Впрочемъ, какихъ же сестеръ? Нѣтъ у него больше сестеръ! Всѣ ушли, всѣхъ я лишился… Погибли, погибли!
— Отецъ, прервалъ Моисей, — позвольте же прочесть вамъ письмо; я знаю, что оно вамъ понравится.
Я согласился, и онъ прочелъ слѣдующее:
«Высокочтимый батюшка. Отрываю на нѣкоторое время свое воображеніе отъ окружающихъ меня удовольствій, дабы обратить его на предметы еще болѣе пріятные, то есть къ любезному моему сердцу семейному очагу нашему. Мечта рисуетъ мнѣ эту группу дорогихъ мнѣ людей, прислушивающихся къ каждой строкѣ настоящаго письма со спокойнымъ вниманіемъ. Съ восхищеніемъ взираю мысленно на милыя лица, до которыхъ никогда не касалась искажающая рука честолюбія или страданія. Но какъ бы вы ни были благополучны дома, я знаю, что сдѣлаю васъ еще болѣе счастливыми, сказавъ, что вполнѣ доволенъ своимъ положеніемъ и во всѣхъ отношеніяхъ счастливъ. Нашъ полкъ получилъ иное назначеніе и остается въ Англіи. Полковникъ дружески расположенъ ко мнѣ и беретъ меня съ собою въ гости во всѣ дома своихъ знакомыхъ; и послѣ перваго визита, когда я отправляюсь въ эти дома во второй разъ замѣчаю, что меня принимаютъ съ еще большимъ радушіемъ и уваженіемъ. Вчера на балѣ я танцовалъ съ леди Г… и если бы для меня возможно было позабыть извѣстную вамъ особу, я думаю, что могъ бы имѣть успѣхъ; но мнѣ суждено помнить все и всѣхъ, тогда какъ большинство друзей моихъ позабыло о моемъ существованіи; въ томъ числѣ, сэръ, чуть ли не изволите состоять и вы, ибо давно уже я понапрасну ожидаю писемъ изъ дому. Оливія и Софія также обѣщали писать ко мнѣ, но, кажется, вовсе обо мнѣ позабыли. Скажите имъ, что онѣ дрянныя дѣвочки и что я на нихъ сердитъ; но хотя мнѣ и хочется хорошенько поворчать на нихъ, при мысли о нихъ моимъ сердцемъ поневолѣ овладѣваютъ болѣе нѣжныя чувства. И потому, сэръ, передайте имъ, что я ихъ все-таки искренно люблю и остаюсь вашимъ покорнымъ сыномъ».
— При всѣхъ нашихъ несчастіяхъ, воскликнулъ я, — какъ же не возблагодарить намъ Бога за то, что хоть одинъ изъ насъ избавленъ отъ всего, что мы пережили! Да сохранитъ его Господь и да помилуетъ отъ всякихъ бѣдъ, дабы онъ сталъ опорою своей одинокой матери и замѣнилъ отца этимъ двумъ дѣтямъ, которыхъ оставляю ему въ наслѣдство! Дай Боже, чтобы онъ уберегъ эти чистыя сердца отъ соблазновъ и нищеты и съумѣлъ бы направить ихъ на путь чести и долга!
Едва я успѣлъ произнести эти слова, какъ въ нижней тюрьмѣ подъ нами раздались крики и возня; потомъ этотъ шумъ затихъ, въ коридорѣ, ведшемъ въ наше отдѣленіе, раздалось бряцаніе цѣпей, и вошелъ смотритель тюрьмы: онъ поддерживалъ обагреннаго кровью, раненаго человѣка, закованнаго въ самыя тяжелыя цѣпи. Я съ состраданіемъ взглянулъ на несчастнаго, но каковъ былъ мой ужасъ, когда я узналъ въ немъ собственнаго сына! — Джорджъ! Мой Джорджъ! Тебя ли я здѣсь вижу? Раненый? Въ оковахъ? Такъ вотъ каково твое благополучіе! Вотъ какъ ты воротился ко мнѣ! О, пусть бы ужъ разомъ разбилось мое сердце, пусть бы это зрѣлище меня окончательно убило!
— Батюшка, куда же дѣвалась ваша твердость? возразилъ сынъ мой безтрепетнымъ голосомъ: — я страдаю не понапрасну: я рисковалъ своею жизнью и долженъ ея лишиться.
Я собралъ всѣ свои силы, чтобы сдержать порывы отчаянія, и мнѣ казалось, что я сейчасъ умру отъ этого усилія. Помолчавъ нѣсколько минутъ, я заговорилъ снова:
— О мой мальчикъ, сердце мое рыдаетъ, на тебя глядя, и я не могу, не могу съ собою сладить! Только сейчасъ я думалъ, что ты благополученъ, молился за твое преуспѣяніе, и вдругъ вижу тебя въ цѣпяхъ, израненнаго!.. Да, лучше умирать, пока еще молодъ; а вотъ я, такой старикъ, такой старый, старый человѣкъ и до чего я дожилъ! Пришло такое время, когда всѣ мои дѣти вокругъ меня безвременно погибаютъ, а я все живу, жалкій обломокъ среди развалинъ! О, пусть всѣ проклятія, могущія постигнуть человѣка, обрушатся на убійцу дѣтей моихъ! Пусть онъ доживетъ, какъ я теперь, до такой поры…
— Батюшка, опомнись, перестань! прервалъ меня сынъ: — не заставляй меня краснѣть за тебя. Какъ возможно въ твои лѣта, въ твоемъ священномъ санѣ присвоивать себѣ верховное правосудіе и возсылать къ небесамъ проклятія, которыя должны пасть на твою же сѣдую голову! Нѣтъ, батюшка, теперь не этимъ надо тебѣ заняться: приготовь меня лучше къ казни, которая меня ожидаетъ. Укрѣпи меня рѣшимостью и надеждой; придай мнѣ бодрости выпить до дна приготовленную мнѣ горькую чашу…
— Дитя мое, ты не умрешь! Я убѣжденъ, что ты не провинился ни въ чемъ такомъ, что наказуется смертью. Мой Джорджъ не способенъ совершить преступленія и тѣмъ осрамить своихъ благородныхъ предковъ.
— Нѣтъ, сэръ, я совершилъ нѣчто такое, что врядъ ли могу ожидать прощенія, отвѣчалъ сынъ: — получивъ изъ дому матушкино письмо, я тотчасъ отправился въ эти края, рѣшившись непремѣнно наказать нашего обидчика, и послалъ ему вызовъ на поединокъ; но онъ отвѣтилъ на него не лично, а прислалъ четверыхъ людей изъ своей прислуги съ приказаніемъ схватить меня. Перваго напавшаго на меня я ранилъ, и боюсь, что смертельно; остальные меня скрутили. Подлый трусъ вознамѣрился донять меня на законныхъ основаніяхъ: улики налицо; я самъ послалъ ему вызовъ, слѣдовательно я первый зачинщикъ, на меня и падаетъ вся отвѣтственность. На прощеніе нечего надѣяться. Но вы не разъ очаровывали меня проповѣдью о твердости въ несчастіяхъ: поддержите же меня теперь собственнымъ примѣромъ.
— Да, сынъ мой, да; я подамъ тебѣ примѣръ. Воспрянемъ духомъ за предѣлы этого міра, отвлечемся отъ всѣхъ земныхъ радостей. Съ этой минуты порвемъ всѣ свои связи съ міромъ и будемъ готовиться къ вѣчности. Да, сынъ мой; я буду указывать тебѣ путь, и моя душа будетъ сопровождать твою въ ея стремленіи къ небу, когда мы вмѣстѣ предстанемъ. Теперь я вижу, самъ убѣдился, что тебѣ нечего ждать прощенія на землѣ; такъ будемъ же искать помилованія тамъ, предъ высшимъ судилищемъ, куда вскорѣ оба будемъ призваны. Но зачѣмъ же заботиться только о себѣ? Не будемъ скупиться, подѣлимся молитвой со своими товарищами по заключенію. Добрый смотритель, позвольте имъ придти сюда и еще разъ послушать моей проповѣди, пока я еще могу потрудиться о ихъ душевномъ благѣ.
Съ этими словами я попытался встать съ соломы, но не могъ и остался въ полулежачемъ положеніи, прислонившись къ стѣнѣ. Узники собрались по моему призыву: они полюбили мои поученія. Жена моя и сынъ поддерживали меня съ обѣихъ сторонъ. Я окинулъ глазами собраніе, убѣдился, что всѣ до одного пришли, и обратился къ нимъ въ слѣдующихъ выраженіяхъ.