Повесть из жизни детского дома

I. ЖИТЬЕ-БЫТЬЕ

Тридцатиградусный сибирский мороз трещал, заползал в щели, в разбитые стекла. Белыми лапами цеплялся по углам.

В приюте холодно. Мишке Козырю не хотелось итти самому за валенками по холодному полу. Он выглянул из-под одеяла: кого бы послать?

Ребята проснулись, но от холода сжимались в комочек, закрывшись с головой одеялом.

— Пашка! принеси валенки! — крикнул Мишка.

— Сам сходишь — не велик барин! — огрызнулся тот с соседней койки.

— А-а — не велик? — и в тот же миг Пашка получил подзатыльник. — Не пойдешь?

— Да ладно, чего дерешься, — занюнил Пашка и отправился на кухню.

— На-а! — бросил он, вернувшись, в Мишку валенками.

— Покидайся... мало тебе еще! Получишь? — грозил тот.

— Ох, генерал какой выискался! — раздался из угла насмешливый голос Гошки Косого. — Пашка, его благородию штаны надень!

Ребята фыркнули, но сдержались, боясь, как бы от Мишки и им не досталось.

Мишка был самый старший, и кто шел против него, тому влетало.

— Пашка, барину сапоги почисть! — не унимался Гошка.

— Ты, косой, смотри... я тебе всю заячью морду разобью, — обозлился Мишка.

— Ишь, какой выискался... фу-ты, ну-ты, ваше благородье!.. А это видал? — и Гошка, кривляясь на кровати, показал Мишке нос.

Гошка один из немногих мальчишек не уступал Мишке, хотя он и был и меньше и слабосильнее его.

— Я и мараться-то о тебя не буду, — подумаешь, храбрец какой!.. Только стоит Катерине Астафьевне сказать, останешься без обеда, — отступал Мишка.

— За то ты двойную порцию получишь. Жри, подлиза!

— Подлиза? Так я подлиза? — и Мишка бросился на Гошку. Гошка в одной рубашке и подштанниках как заяц скакал по кроватям, наступая ребятам на ноги.

— Гошка, чорт, не видишь скоса-то! — ругались возмущенные ребята. А сами были рады, что Гошка не уступает Мишке.

— Погоди, косой, я тебе припомню, попадешься когда-нибудь!

— А вот и не попадусь... Ha-ко, выкуси! — и Гошка показал фигу.

Мишка по кроватям бросился за Гошкой, а тот, хлопнув дверью, босиком выскочил во двор и убежал в избушку Тайдана.

— Это безобразие! — закричал вбежавший в спальню в одном белье мастер Шандор с прутом в руках. — Начальничке скажу... Мишко большой... безобразие.

Расстрепанный мастер ребятам показался смешным, — фыркнули, кто-то мяукнул, кто-то свистнул.

У Шандора побледнели губы, глаза сделались злыми, и он начал хлестать прутом по одеялам. Ребята корчились под одеялами не столько от боли, сколько ради озорства и от хохота. Кто-то крикнул:

— Начальничка идет! — и Шандор скрылся в свою комнату.

Начальничка, как называл мастер заведующую Катерину Астафьевну, старая, сморщенная, как сушеный гриб, старуха, бомбой влетела в спальню.

— Как вам не стыдно! Спать не даете. Озоруете, как большевики какие-нибудь. Ты, Козырь, большой — других бы унимал: а ты сам заводишь... — напустилась она на Мишку. — Что на вас старшего что ли нет?

Мастер опять выскочил, но уже одетый.

— Это безобразие! Гвалт... мальчишки... Мишко, Гошко... — размахивал он руками и что-то бормотал по-своему, по-венгерски, так как русских слов он знал очень мало.

На шум прибежала Степанида, приютская кухарка, с подойником в руках.

— Не мой ли варнак Гришка тут озорует? Пробери его хорошенько, матушка Катерина Астафьевна.

— Не мыркай!.. Не видала, а лезешь... "Пробери"... — грубо огрызнулся на мать Гришка.

— Гришка, грубиян! — возмутилась заведующая, — выдрать тебя мало за такую грубость.

— А чего она лезет? — оправдывался Гришка.

— Встать сейчас же! — приказала Катерина Астафьевна, — Шандор, засадите их за работу без чаю... Озорники!

По уходе "начальнички" мастер покрикивал, торопил ребят:

— В Венгрии так нет... Мальчишка Венгрии карош... Руссиш не карошо...

Наскоро умывшись, ребята перешли в мастерскую, рядом со спальней.

Мастер, рассерженный ребятами, был угрюм. Молча раздавал неоконченные вчера большие бельевые корзины.

Ребята присмирели, только хруст прутьев да поворачивание корзин на досках нарушали тишину.

Мишка Козырь, униженный в глазах ребят выговором заведующей, молчал, как будто что-то замышлял.

Гошка после всех явился в мастерскую и, как ни в чем не бывало, не глядя на Мишку, сел на свое место.

Руки у всех ныли от работы; заказ корзин был срочный: "Попечительный комитет города", на средства которого содержался приют, два раза напоминал заведующей, чтобы к сроку выполнить непременно.

Колька разминал пальцы: ему не хотелось сегодня приниматься за большую корзину.

— Колько! — сердито сказал мастер, — дай корзинко!

Мастер еще издали заметил, что корзина косая:

— Не карош корзинко!

— Не умею лучше, — оправдывался Колька.

— Нэ умей! А кушать умэй? Нэ кочу! — и выругался по-своему. — Надо карош форма корзинка! — ткнул мастер Кольке корзинкой в лицо.

Колька вспыхнул.

— Не дерись! — и от обиды, как будто кто схватил его за глотку, на глазах выступили слезы и сжались кулаки. — Сам делай!

Мастер не понял слов, но, почувствовав дерзость, выругался и, выхватив из пучка прут, ударил Кольку по голым ногам.

Колька вскрикнул, схватился за ногу и громко заплакал, потом вдруг сорвался с места и своей корзинкой пустил в мастера.

— Н а вот тебе, когда так! — закричал он злобно и бросился вон из мастерской на улицу.

Шандор побежал за Колькой, но после неудачной погони вернулся еще злее: кричал, ругался, размахивал прутом, выгнал подвернувшегося под ноги Сеньку.

— Город надо... Комитет заявить... Нэ карош руссиш, — потом приказал ребятам сегодня кончить корзинки, а сам ушел из мастерской.

Тотчас Сенька прибежал назад, прошел в спальню, вытащил из постели два пальто и две шапки, прихватил Колькины валенки и убежал в избушку Тайдана. Там на печке за трубой сидел Колька и плакал.

— Колька, слезай скорей, одевайся да айда на улицу.

Колька живо соскочил с печки, оделся.

— Совсем убегу... чорт с ними... Давно собирался, да как-то боязно было, а теперь убегу, — решительно заявил Колька.

— И я с тобой, Колька, — ладно?

— Айда! Подвяжись вот веревкой — теплее.

Оделись, только бы итти, а в дверь Тайдан, приютский сапожник, седенький старикашка.

— Куда?

— Катерина Астафьевна за молоком посылает, — соврал Колька.

— A-а, добре... Ну, жарьте, чай с молоком будем пить... Нате-ка вот рукавицы, все теплее, — и Тайдан подал Кольке свои рукавицы.

Кольке стало неловко, что он обманывает Тайдана, и он не хотел брать рукавиц.

— Ну вот, что за разговоры? бери, бери... сегодня мороз здоровый.

Вышли из избушки, забежали на задний двор; Колька достал спрятанную им корзинку, они перемахнули через забор, ударились в проулок.

— Хлеба не захватил! — спохватился Сенька, — все время думал, что надо, а как выбежали, так забыл.

— Ничего, на корзинку выменяем, — сказал Колька и зашел в крайнюю избу.

— Видишь, вот и хлеб есть, — показал Колька краюху хлеба и спрятал ее за пазуху.

Скоро они вышли за деревню в поле. Остановились и разыскали глазами крышу приюта.

Кольке представилась вонючая тесная спальня, Мишка Козырь, грязная мастерская с злым мастером, сухая, старая заведующая, — никогда не улыбающаяся, вечно ворчливая, с постоянными наставлениями, выговорами, наказаниями...

— Тьфу! — плюнул Колька, — Тайдана только жалко, а то бы спалил — пусть все горит!.. Побежим, Сенька, а то еще, пожалуй, догонять пустятся.

И два невольника, вырвавшиеся на свободу, рысью побежали к лесу.

II. НА СВОБОДЕ

В сосновом бору было тихо и бело. Только изредка потрескивали сухие сучки под тяжестью осыпающегося с вершин снега.

— Стой, Сенька!

Остановились, перевели дух... В лесу никого.

— Чувствуешь, Сенька, — ни старухи, ни Шандора, ни Козыря, ни проклятых корзин! Понимаешь, одни мы! Хорошо... Ура! — крикнул Колька, и где-то звонко-звонко отозвалось: а? — а?

— Кто-то кричит, — испугался Сенька.

— Никто... это мой голос отдается. Слушай, я крикну: прощай!

А в лесу, как будто кто убегая кричал: ай, ай, ай!

— Мы убежали совсем! — кричал Колька.

А в лесу отвечало: ем, ем, ем!

— Не вернемся никогда!

А веселое эхо подтверждало: да, да, да!

— Ну, Колька, бежим, у меня ноги мерзнут, — торопил Сенька. — Скоро будет деревня?

— Деревня еще не скоро, — побежим!

Пробежали верст пять. Лес стал реже, дорога у же.

— Что ж это за дорога? — соображал Колька, — никак времянка, по дрова ездят.

Дорога свернула вглубь леса, ребята пошли по следу. Влезли по колена, снег проваливался под ногами, насыпался в валенки.

— Колька, однако, заблудились... не вернуться ли назад? Замерзнем!

— Замерзну, да не вернусь! — решительно заявил Колька и пошел вперед.

Стало под ногами тверже: узенькая тропинка; вытрясли из валенок снег и направились дальше. Колька бодро шагал первым, а Сенька, съежившись от холода, едва поспевал за ним и уж готов был расплакаться.

— Скоро выйдем из лесу, — подбадривал его Колька, — вон и поле видать.

Вышли на поляну, к заброшенной избушке.

— Вона куда вышли, — удивлялся Колька, — тут раньше монастырская пасека была. Зайдем в избушку!

— А если там разбойники или бродяги какие? — испугался Сенька.

— Ну, какие могут быть разбойники! Наверное, никого нет.

Из трубы показался дымок.

— Колька, дым! — испуганно сказал Сенька и пододвинулся ближе к Кольке.

— Да, кто-то есть, — ответил Колька и в нерешительности остановился. — Постой тут, а я посмотрю в окно, кто там, — сказал Колька и быстро направился к сторожке.

Осторожно пройдя около стенки, Колька долго всматривался в щели окна, забитого изнутри досками.

— Сюда! — махал он рукой Сеньке, — скорей!

Сенька, с трудом переставляя окоченевшие ноги, также осторожно прошел у стенки.

— Смотри, кто, — сказал Колька, подсаживая Сеньку.

Сенька сначала ничего не мог разобрать, потом, присмотревшись, увидел черного человека, сидевшего на корточках перед железной печкой.

— Бродяга, как пить дать... либо жулик какой, — упавшим голосом сказал Сенька. — Дальше итти не могу, замерз! — и слезы сами покатились по Сенькиным щекам.

— Айда в избу, — скомандовал Колька, — еще лучше, что там человек есть, — отогреемся!

III. ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Колька дернул за скобку, — дверь на крючке.

— Кто? — послышалось из-за двери.

— Дяденька, пусти погреться! — попросил Колька.

Дверь отворилась.

— Вались. У меня как раз печка топится, тепло!

У Сеньки душа в пятки ушла: захлопнет дверь и капут! — не выпустит.

Колька смело шагнул через порог и перетащил Сеньку.

— Разувайся, садись к печке, грей ноги! — приглашал черный.

Колька стащил с Сеньки валенки.

— Эх, брат, поморозился, — сказал хозяин, ощупывая Сенькины ноги.

Сенька своих ног не чувствовал, сидел беспомощно на полу и дул на озябшие руки.

Черный принес снегу и стал оттирать Сенькины ноги.

— Ой, щиплет, больно! — всхлипывал Сенька.

— А это хорошо, что щиплет. Потерпи еще маленько, ноги твои оживут.

Ноги скоро сделались совсем красные.

—- Ну вот, и готово! — сказал черный, вставая с пола.

Сенькины ноги горели, кололо в пальцы, и по всему телу разливалась теплота.

Страх исчез, Сеньке приятно было смотреть на раскрасневшегося черного человека.

А сейчас чаю попьем, — весело сказал черный, ставя на печку жестяной чайник, набитый снегом, — живо отогреетесь! А что это вы по лесу гуляете в такую морозину, — или заблудились?

Колька не знал, хитрить или рассказать всю правду.

— С дороги сбились, — неопределенно ответил он.

— Откуда вы?

— Из Красного Яра, в колонию пошли, — неожиданно для себя соврал Колька.

— Зачем?

— Так пошли, да и все.

— Путаете вы, что-то, ребята... Сознавайся, ничего не будет. Я судья строгий, но милостивый.

Черный, улыбаясь, испытующим взором следил за беглецами. Колька с Сенькой переглянулись и окончательно растерялись.

— Может быть, вы дезертиры, перебежчики и, — шутливо допрашивал черный, — может быть, большевики?

— У нас вил нет, — набравшись храбрости, — ответил Сенька.

— Каких вил? — удивился черный.

— А которыми ребят и баб большевики колют.

— Где это ты слышал?

— Нам деревенский старик — Кундюков — вчера сказывал. Сам, говорит, в городе видел, вот такие картинищи на заборах наклеены. Рожи, говорит, страшнущие, а в руках вилы трехрогие, а на них ребята как картошка натыканы.

— Врет ваш Кундюков, просто пугает, а вы и верите. Отроду не слыхал, чтобы где-нибудь такие люди были. А вы как думаете, могут быть такие люди?

— Не знаем, — ответили ребята.

Закипел чайник, стал поплевывать на горячую печь из рыльца.

— Ну вот, и чай готов, пейте! — пригласил их черный, ставя на стол кружку и жестяную банку.

Горячий чай совсем разогнал всякий страх. Колька и Сенька ломали мерзлый хлеб, запивая горячим чаем.

— А ты, дяденька, откуда? — спросил Колька.

— Вы знаете меня, чего спрашивать-то, — сказал черный.

Колька с Сенькой переглянулись — отродясь не видали.

— Нет, не знаем.

— Ну, как не знаете! Кабы не знали, не говорили бы, кто я такой.

У ребят вся храбрость пропала.

— Ничего не говорили, — робко ответил Колька.

— Ну, не говорили, так подумали, — не все равно?

Ребята в недоумении: к чему он разговор ведет?

Черный улыбается, а сам как будто недоволен.

— Ой, ребята, лукавите! Не люблю, когда ребятишки врут! Говорили ведь, что я бродяга или разбойник, — верно?

У Сеньки на глазах навернулись слезы: это он назвал его бродягой. Как он узнал? Ведь он только одному Кольке сказал, да и то совсем тихо.

— Я больше не буду, — занюнил Сенька, — я думал...

— Ха-ха-ха! — засмеялся черный. — Да ты о чем плачешь-то? Эх ты кукса-вакса! Ну, и чудак... Как тебя звать-то?

— Сенька, а его Колька.

— Чего ж ты, брат Сенька, испугался-то? Ну, подумал, — бродяга, эка важность! Всякий бы так подумал, потому — лес, заброшенная сторожка, и вдруг человек какой-то... Кто же, как не бродяга? Бродит человек с места на место, вот и бродяга, ничего особенного.

Колька с Сенькой не знали, что и подумать, шутит он или вправду говорит. Ишь ты, мысли ихние отгадал! Это заставило ребят призадуматься: все равно, от него ничего не скроешь, узнает; лучше рассказать ему все начистую.

А черный продолжал:

— Может быть, иному человеку и нельзя на одном-то месте жить; может быть, его какие-нибудь злодеи ищут, чтобы погубить, — ну, он и бродит из деревни в деревню, из города в город, в лес или еще куда-нибудь укрывается до поры до времени, а придет время, и объявится.

У ребят отлегло от сердца: не обиделся!

— Мы приютские, — решил сознаться Колька, — обманули тебя... Убежали оттуда.

— Как убежали? Почему, куда? — удивился черный.

— Так, совсем убежали... Не вернемся никогда!

— Да почему? В такой-то холод?

— Надоело, да и Шандор дерется.

— Кто это Шандор?

— Мастер наш, венгерец, — пленный он, с германской войны еще... Три года у нас живет, замучил на корзинках. По-русски плохо говорит, ребята не понимают, а он думает, что не слушаются, — ну, и прутом... Мишка Козырь задается: думает, что больше всех, так может и обижать. Меньше всех работает, все на маленьких выезжает, а кто не слушается, бьет!

Все свои обиды выложили ребята перед черным, а тот уже не смеялся, а внимательно слушал и что-то думал.

— Ну, вот что, — сказал он, — бежать вам не стоит; еще где-нибудь замерзнете, либо с голоду свалитесь. Сейчас возвращайтесь обратно, смирнехонько поживите до лета. Летом тепло, сухо, хорошо. Иди, куда хочешь, — дороги тебе на все четыре стороны открыты. А до тех пор, как плохо вам будет, приходите сюда, вместе чего-нибудь и придумаем... А летом... может быть, и я с вами двинусь, втроем-то веселее. Катнем куда-нибудь в хорошие края! Да всем не болтайте, что я живу здесь, а то монахи — народ жадный, живо выгонят, а платить мне нечем — ни копейки нет. Идет, что-ли?

И черный весело улыбнулся.

Колька подумал, подумал, — ему уж очень не хотелось возвращаться назад в приют; но опять же летом... и втроем ловчее...

— Ладно! До лета как-нибудь проживем, — ответил Колька, — пойдем, Сенька. Спасибо, дяденька, что отогрел.

— Спасибо, — повторил Сенька, и попрощались за руку.

— Не ст о ит. Чего там! Прощайте.

Ребята вышли из сторожки и той же дорогой направились назад.

IV. У ТАЙДАНА

Колька с Сенькой прошли прямо в избушку к Тайдану — так безопаснее.

— Ах, вы обманщики, беглецы несчастные! — полушутя, полусерьезно выговаривал Тайдан. — Мы тут всю милицию на ноги поставили, телеграмму в город дали. Вот-вот, гляди, попечитель заявится! А Шандор за свежими прутьями ушел, тыщи полторы, наверно припрет. Я уж котел вскипятил, чтобы прут распарить: распаренными-то хлестать ловчее. Будете обманывать!

— Пугаешь, Тайданушка, — сказал Сенька: ясно видел по глазам, что Тайдан говорит шутя.

— Ну, ладно, рассказывайте, где были? — уж совсем по-веселому спросил Тайдан.

— Нигде не были, — в лес ходили. Намерзлись и назад пришли, — сказал Колька и посмотрел на Сеньку, чтобы тот не болтал лишнего.

А Сеньке страшно хотелось поделиться с Тайданом о черном человеке.

Улучив время, когда Колька залез на печку и заснул, Сенька спросил:

— Тайдан, какие это люди бродят с места на место, скрываются до поры до времени, а потом объявляются?

— Хм, какие? Жулики, вот какие... либо воры... Слямзят где-нибудь, — ну и прячутся...

— А не воры бывают?

— Не воры? — бывают и не воры. У нас был такой случай, давно это было. Становой приехал подати выколачивать с нашей деревни; ну, у вдовы Саватеихи последнюю корову уводит со двора; та в слезы, ревет на всю улицу. А у нас матрос с парохода зимовал, здоровый такой парень, — на станового! "Не имеешь, говорит, права последнюю скотину отбирать, нет такого закона!" Становой на дыбы: "С кем разговариваешь, такой растакой!" — да в ухо. А матрос, где же стерпеть? — станового! Тот за саблю, матрос саблю вырвал, станового за шиворот да и спустил с обрыва, тот и летел сажен десяток по снегу. Урядник да сотский обалдели, стоят столбами. А матрос за избы и ушел. На другой день нагнали солдат, урядников, окружили матросову хату. А он, его счастье, в лес ушел, прут на корчажки резать; ну, видим, что парень ни за что пропадет, за правду стоял. Надо предупредить. Я и вызвался — на лыжи да за реку; хлеба краюху с собой захватил на случай. А он из лесу с прутом — как ни в чем не бывало. "Ну, говорю, Петруха, беда тебе", и рассказал ему все. Отдал лыжи, хлеб, кисет свой с табаком, беги, говорю, на Кундюковский покос, там тебя никакая собака не найдет, а, я, говорю, к тебе потом понаведаюсь. Так и скрывали его да самого водополья, а там он — на свой пароход — и ищи ветра в поле.

— Он так всю зиму в землянке и жил? — спросил Сенька.

— Какое всю зиму, на его след напали — туда, а он, по счастью, на другое место ушел, так всю зиму и бродяжил.

— А тебе ничего не было?

— Как не было! Какой-то прохвост меня выдал, в волость таскали, сколько в городе в остроге сидел. "Ни сном, говорю, ни духом не знаю, куда делся". Ну, подержали, подержали, видят, что от меня ничего не добьешься, — выпустили.

— А ты его после видел?

— Как же, в то же лето на пароходе... Славнецкий парень!

"Сказать или не сказать Тайдану про черного? — думал Сенька. — Он никому не скажет, ведь не сказал же про матроса".

Только Сенька хотел начать свой рассказ про черного, как Степанида крикнула в дверь:

— Тайдан, выдь скорее: Петр Васильевич приехал!

Действительно, через минуту заиндевелый, в богатой шубе, ввалился в избушку попечитель приюта, купец Петр Васильевич.

— Старина, здорово! Все чинишь, подколачиваешь? — шутил попечитель.

— Да приходится: не мала семейка; по сапогу, так сорог сапогов, а по паре — вон куда хватит! — шутил в ответ Тайдан.

— Привяжи Савраску-то, да сенца кинь... Сама-то дома?

— Была дома, да, наверно, и сейчас дома, куда бы ей деться, — сказал, одеваясь, Тайдан. — Сенька, сбегай-ка к заведующей, скажи!

— Нет, зачем бежать, я сам пойду; вот только сверточки в санях; отнеси их к Катерине Астафьевне, — сказал Петр Васильевич, отряхивая снег с бобрового воротника.

Сенька, сломя голову, бросился во двор, к саням. "Не иначе — конфеты", — соображал он выбирая из саней свертки, — "что ему! своя фабрика, ничего не ст о ит".

— Попечитель! Петр Васильевич! — крикнул Сенька в мастерскую, мчась со свертками наверх.

Как тараканы, высыпали ребята на крыльцо, шумели, кричали, радовались. Еще бы: новый человек приехал!

Кольке с Сенькой приезд попечителя был особенно на руку: они совсем будут забыты, не придется объясняться ни с заведующей, ни с мастером.

Девочки спешно прибирали в комнатах, мальчики в мастерской стопками ставили наготовленные корзины: начальство, наверное, осматривать пойдет.

V. ГОСТИ

Петр Васильевич выразил желание познакомиться с офицерами кавалерийского отряда, стоявшего в Красном Яру, и от них узнать вернее новости о неприятеле — о ненавистных большевиках: в городе было настроение тревожное, много говорили об успехах красных — будто, не сегодня-завтра они нагрянут и захватят город. А может быть, они и не так уж близко, можно успеть куда-нибудь уехать в более безопасное место...

И вот Катерина Астафьевна пригласила офицеров на "чашку чаю". В комнате ее стол был накрыт по-праздничному: белоснежная скатерть, белые тарелки, серебряные ложки. На кухне спешно жарили, рубили, кипятили...

Вкусный запах жареного мяса, кипящего кофе наполнил кухню, проник в столовую; там ребята с неохотой доедали за ужином послеобеденные остатки прогорклой ухи, и кухонные ароматы раздражали их.

Шутник Гришка кричал дежурным девочкам:

— Зойка, — скоро ли котлеты подашь?

— Дашка, что кофей не разливаешь?

— Как же! Рылом не вышли. — "Котлеты", хороши и без котлет! — на ходу отвечали дежурные.

— Думаешь, не умею котлеты есть? Давай на пробу, увидишь!

— Не едал, что ли? Отец был жив, все свое было: корова, куры, поросята. Еще получше ели... "Рылом не вышли"... Ах ты, подлизуля! — погрозил кулаком Гришка.

Мальчишки выскакивали из-за стола, заглядывали в кухню, дразнили дежурных.

— Ай, ай, кто это? Вот варначье! — кричала Степанида в кухне, — стащили! Со сковороды стащили котлеты... Вот ненасытные утробы!.. Ну, что я теперь буду делать-то?

Явилась Катерина Астафьевна.

— Кто котлеты стащил? Сознавайтесь. Все равно узнаю, потом хуже будет. Ну?

Все молчали.

— Ты, Яцура? Тебе все мало!

— Я?! Да ребят спросите. Вот Андрейко тут сидел, Сенька. Я и из-за стола-то не выходил. Все на меня! Девчонки съели, а я виноват, — оправдывался Яцура...

— Да мы из-за стола не выходили, сейчас умереть! — божился Гришка. — Вот хоть Зойку спросите. Зойка, выходили мы из-за стола?

Гришка был твердо уверен, что Зойка, если и видела, так не скажет: знает, что ей за это влетит.

— Я наверх уходила, не видела, — увильнула Зойка.

— Ну, так и знайте, что я вам все равно не верю. Петр Васильевич привез конфет, но вы их не получите... Девочкам будет, а вам нет. Озорники! Ну, на молитву и спать! Завтра чуть-свет подниму вас, и за работу, — сухо распорядилась Катерина Астафьевна.

Ребята не двигались.

— Чего ждете? Встать! — крикнула заведующая.

— Котлетку бы! — кто-то насмешливо пискнул в темном углу.

У Катерины Астафьевны забилось сердце, кровь прилила к щекам, но она промолчала, будто не слыхала.

Пропели уныло молитву и разошлись — девочки наверх, а мальчики в свою спальню, где, не раздеваясь, легли на кровати полежать, так как спать никому не хотелось.

Да и до спанья ли было! День выдался какой-то неладный: много обид, неприятностей. Хотелось какую-нибудь штуку выкинуть, созоровать, кому-то отомстить...

Гошка с Яцурой придумывали самые фантастические планы похищения котлет или чего-нибудь вкусного, так как раздражающий запах из кухни проник и в спальню и дразнил теперь тощие ребячьи желудки.

Пошли к кухне, толкнулись в дверь, но она оказалась припертой изнутри кочергой.

Около Мишки Козыря собрался кружок, шептались, кому-то грозили и как какие-нибудь страшные заговорщики.

Любопытный Сенька то и дело бегал наверх, подсматривал и каждый раз сообщал заговорщикам:

— Едят котлеты... А конфет что!.. Рюмки стоят!

У Яцуры от таких сообщений в животе все перевертывалось.

А у Гошки уже новый план готов.

— Знаешь, Яцура, вывернем шубы, сажей вымажемся да и подстережем девчонок под лестницей — напугаем!

Сказано — сделано.

Нарядились, намазались и притаились под лестницей в темных сенях.

Скрипнула дверь: идут!

Гошка выскочил из засады.

— Ай! Кто здесь! — обезумевшим голосом заорал Сенька.

— Тьфу, Сенька! — плюнул Гошка. — Выходи, Яцура, не вышло!

— Черти, напугали... На офицера бы напоролись — лежали бы без головы... Один там выхватил саблю, хвалился, по десяти, говорит, немцев зарубал, а красных — по полсотне сразу.

— Ого-го!..

— Красные, говорит, недалеко, да бояться их нечего, они не страшны нам: еще сабли наши остры, говорит, кони лихие, а вот свои, говорит, у нас красные, — эти поопаснее; вот их нам нужно переловить... Если вы, говорит, знаете каких большевиков, — скажите, мы их, говорит, живо, без суда! Во!

У Гошки мурашки по коже забегали... Он не раз схватывался из-за красных с Мишкой Козырем, который стоял за белых. Остальные ребята все — куда Мишка; только Колька с Сенькой против них шли, Гошкину сторону держали, да Жихарка иногда, назло Мишке, переходил к Гошке.

— Кофей пьют и вина подливают! — приносил новые сведения Сенька.

Яцура страдал. Он завертывал голову одеялом, чтобы не чувствовать сладко-раздражающего запаха.

— Что это, никак поют?

Прислушались: пели девчонки наверху. Звонкие голоса девчонок будоражили заговорщиков. Им казалось, что там, наверху, светло, тепло, весело, а их туда не пускают.

— Девчонкам конфет дали, петь заставили, — снова докладывал Сенька.

— Сенька, чорт, ляжешь ли ты спать, только дразнишь! — ругался Яцура.

— Не пойду больше, выгнали меня и дверь на крючок заперли. Чего, говорят, все подглядываешь, точно шпион какой.

Наверху заиграл граммофон, раздалось топанье ног, потолок затрясся.

— Танцуют! погоди завтра узнают! — грозил кулаком к потолку Мишка.

На улице завыл ветер, застучали ставни, у окон поднималась непогода.

Над головой застучали каблуками, будто дробь сыплют, потолок сильнее затрясся.

— Офицеры пляшут, либо попечитель разошелся. Что им! Наелись всего вдоволь, напились, отчего не плясать. Черти! — выругался Сенька.

А там захлопали в ладоши, засмеялись, заговорили...

— Поджечь бы, поплясали бы тогда! — засмеялся Колька.

— Вот бы здорово! — поддержал Жихарка, — мне бы нисколько не жалко.

Наверху заходили, послышались голоса в сенях.

— Уходят!

Сенька приоткрыл дверь в сени, по ногам пошел холод. Слышал как расходились гости, успокаивали Катерину Астафьевну: бояться нечего, отряд у них в 200 сабель.

— После ваших рассказов и ночь спать не будешь, — отвечала Катерина Астафьевна, запирая двери.

Слышно было, как наверху на-скоро прибирали, что-то выносили в кладовку.

Заскрипели ворота, — это Тайдан затворял их за уехавшими гостями.

Все стихло, только назойливо стучали ставни, да ветер все причудливее выводил свои песни.

VI. ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ

Катерина Астафьевна погасила лампу. Ночь была темная, — хоть глаз выколи. Страшные картины большевистских зверств, о которых рассказывали гости, вставали перед глазами Катерины Астафьевны.

Страх все больше сковывал ее, и она с головой укрылась одеялом. За окнами стонало, выло, и кто-то настойчиво тряс ставни.

Что-то скрипнуло, — неужто дверь? Прислушалась — тихо. Отлегло от сердца.