В саду у Зыковых. Слева — широкая терраса барского дома, против неё, под липой, за столом Павла вышивает что-то, Михаил с гитарой, Тараканов — длиннобородый старик, одетый в парусину, очень странный, смешной. В глубине сада, у конца террасы Целованьева варит варенье, около неё девочка-подросток — Стёпка.
Тараканов. Это всё оттого, что образовалось смятение понятий и никто не знает точно — где его место…
Павла (задумчиво повторяет). Смятение понятий.
Тараканов. Именно.
Михаил (перебирая струны). Вы бы, Матвей Ильич, рассказали что- нибудь из жизни и без философии…
Тараканов. Без философии — ничего нет, ибо во всём скрыт свой смысл, и его надобно знать.
Михаил. Зачем?
Тараканов. Как это — зачем?
Михаил. А если я не хочу ничего знать?
Тараканов. Этого нельзя.
Михаил. А я — не хочу…
Тараканов. Каприз юности.
Павла. Вы не спорьте, вы говорите просто…
Тараканов. Тебе скажут — посторонись, а ты не поймёшь…
Михаил. Ну?
Тараканов. Ну, и сшибут с дороги.
Михаил. Посторониться, Матвей Ильич, я всегда сумею, я — брезглив…
Павла (мельком взглянув на него). Не надо сердиться… В сердцах чаще всего ошибаются…
Тараканов. Не понимаю — что значит брезглив?
Целованьева. Перестаньте вы тоску-то сеять! Павля, хочешь пенок?
Павла. Нет, спасибо! Ты лучше вели сделать мне блинчики к ужину…
Михаил. Почему же только вам? Я тоже люблю блинчики, может быть…
Павла (вздыхая). Пьющие — сладкого не любят.
Михаил. Это называется афоризм.
Павла. Что?
Михаил. То, что вы сказали.
Павла. Почему — афоризм?
Михаил. Чорт его знает…
Тараканов. Странный вы человек, Миша…
Михаил. Все люди — странные, и понять ничего в них нельзя. Вы тоже странный, вам надо бы служить, взятки брать, а вы — философствуете.
Тараканов. Мне взятки брать не к чему, я человек одинокий.
Павла. А я слышала — сын у вас есть?
Тараканов. Я от него отрёкся…
Павла. Совсем? За что?
Тараканов. Окончательно. За то, что он Россию не любит…
Павла (вздохнув). Не понимаю…
Михаил. Матвей Ильич сам ничего не понимает.
Целованьева. Со стариками-то как нынче говорят!..
Михаил. Старики сами сознаются, что живут в смятении понятий. Значит — подождите учить!
Целованьева. Разве я учу? Бог с тобою!..
(Идёт на террасу. Стёпка, оглянувшись, насыпает в карман себе сахар.)
Павла. Да не обижайтесь вы друг на друга! Зачем?
Тараканов. Для развлечения больше.
Михаил. Вот именно…
Павла. Миша, сыграйте вашу песенку про девушку…
Михаил. Не хочется…
Павла. Ну, пожалуйста…
Михаил (взглянув на неё). Родителей надо слушаться.
(Настраивает гитару, Тараканов набивает трубку, раскуривает.)
Михаил (говорит речитативом, аккомпанируя тихонько на гитаре).
Полем девушка тихо идёт.
Я не знаю — кто она?
Не её ли моё сердце ждёт,
Грустью околдовано?
Тараканов. Что же это за девушка?
Павла (с досадой). Не мешайте! Это — мечта.
Тараканов (вздыхая). Вообще, значит, девушка. Понимаю. Но в этом случае — надобно жениться…
Павла. Ах, да не мешайте же!
(Во время чтения на террасе явился Муратов, в костюме для верховой езды, с хлыстом в руках. Слушая Михаила, он иронически морщится.)
Муратов (сходя в сад). Какая поэтическая картина: варенье варят, сладкие стихи читают… Добрый день, Павла Николаевна, вы всё хорошеете! Отставной проповедник правды и добра — приветствую! Здравствуй, Миша…
(Его встречают молча, он садится рядом с Павлой; она жмётся, отодвигаясь от него. Тараканов, молча поздоровавшись, уходит в глубь сада, угрюмо оглядываясь на лесничего.)
Муратов. Прошёл насквозь весь дом — пусто!
Павла. Тётя Соня дома…
Муратов. Потом услыхал тихий звон гитары… Чьи это стихи, — твои, Миша?
Михаил. Мои… А — что?
Муратов. Плоховато. Впрочем, для домашнего употребления, вероятно, и это годится.
Павла. Позвать тётю?
Михаил (усмехаясь). Сиди, я позову…
Павла. Лучше я…
Муратов. Почему же — лучше?
Павла. Не знаю. Ну, пускай Миша…
(Михаил идёт, оставив гитару; Муратов взял её, наклонил голову к Павле.)
Муратов. Хорошо быть военным писарем, — это очень смелые люди — они прекрасно ухаживают за барышнями и дамами. Как вы находите?
Павла. Я не знаю, не видала.
Муратов. Писаря — и парикмахеры тоже — очень любят играть на гитарах.
Павла. Да?..
Муратов. Вы — плохая Ева, у вас мало любопытства… Вас не интересует, почему я стал так часто бывать здесь, а?
Павла (смущённо). Нет… Не интересует…
Муратов. Очень сожалею. Хотелось бы, чтобы вы подумали об этом…
Павла. Вы — старый знакомый тёти Сони…
Муратов. Знакомый я старый, но душа у меня молодая, и её влечёт к молодому, как вас, например, к Мише, очень глупому парню…
Павла (волнуясь). Он — вовсе не глупый…
Муратов. Я его знаю лучше, чем вы… Он же постоянно пьянствует со мною…
Павла. И меня вовсе не влечёт…
Муратов (тихо напевает). «Старый муж, грозный муж…»
Павла (встала). Это — неправда!
Муратов. Что — неправда?
Павла. Всё! Всё, что вы говорите! И я не хочу с вами… Вы нарочно меня…
Муратов. Что — нарочно?
Павла. Я не знаю, как сказать. Вы надо мной смеётесь…
(Быстро идёт прочь.)
Муратов (вынимая портсигар, следит за нею, вздыхает). Дурочка…
(Тихонько бьёт кончиком хлыста по струнам гитары. Из-за угла террасы выглянула Целованьева и — спряталась. Из дома выходит Софья, остановилась на верхней ступени, глубоко вздохнула.)
Софья. День-то какой прекрасный…
Муратов (вставая навстречу ей). Жарко и пыльно… Здравствуете?
Софья. Вы чем Павлу расстроили?
Муратов. Я?
Софья. Ну, ну, не играйте, не поверю ведь…
Муратов. Она меня очень забавляет.
(Анна Марковна у жаровни. Стёпка около неё.)
Муратов. Что — скоро идиллия превратится в драму?
Софья (строго). Не говорите пустяков! Вы привезли, наконец, бумаги?
Муратов. Нет. Мой письмоводитель такой лентяй!
Софья. Ну, и вы тоже трудолюбием не отличаетесь.
Муратов. Я — принципиально ленюсь. С какой стати я буду трудиться для диких людей, которые неспособны оценить значение моего труда?
Софья. Это вы говорили не однажды…
Муратов. Значит — я говорю это серьёзно.
Софья. А не ради оригинальности?
Муратов. Я живу среди людей бесчестных, ленивых, некультурных… и не хочу, нахожу бесполезным делать для них что-либо… Это — понятно, надеюсь?
Софья. Понятно, но — не лестно для вас…
(Анна Марковна, взяв Стёпку за ухо, ведёт её куда-то.)
Муратов. Да? Что ж делать! Кстати, этот ваш Хеверн…
Софья. Не станем говорить о нём…
Муратов. Почему?
Софья. Я не хочу…
Муратов. Чтоб я говорил о нём?
Софья. Да.
Муратов. Вот как? Гм! А я отчасти затем и явился, чтобы сообщить вам об этом господине…
Софья (спокойно). Этого господина зовут Густав Егорович, и я его очень уважаю…
Муратов. А если окажется, что он — жулик?
Софья (встала, твёрдо и гневно). Вам что угодно?
Муратов (немножко испугался). Позвольте…
Софья. Я только что сказала вам, как я отношусь к этому человеку…
Муратов. Но — ведь можете же вы ошибаться!
Софья. За ошибки мои я расплачусь сама. И я чувствую людей не хуже, чем вы…
Муратов. Моего отношения к вам вы, однако, не чувствуете.
Софья. Это — неправда! (Усмехнулась.) Вы, я знаю, не верите мне, не уважаете меня…
Муратов (вздохнув). О! Как вы ошибаетесь…
Софья. Да не — о!.. И — не ошибаюсь. Я для вас — купчиха, бывшая замужем за помещиком, испорченная и утомлённая им. Женщина богатая, хитрая, в мыслях грешная, но — трусливая. И — глупая; ведь это в расчёте на глупость вы рисуетесь предо мною цинизмом?.. Да?
Муратов. Я не циник, а скептик, как все неглупые люди…
Софья. Я хорошо помню ваши первые атаки, тогда ещё, при жизни мужа… (Вздохнула.) Знали бы вы, как я тогда нуждалась в участии, в честном отношении ко мне…
Муратов. Я относился к вам честно, как умею…
Софья. Ну, вы плохо умеете! И вы тогда нравились мне: вот, думала я, хороший, умный человек…
Муратов. Я тогда был глупее, чем теперь…
Софья. Я вам не уступила, и на время это зажгло ваше самолюбие, ваше упрямство.
Муратов. Не упрямство, а — страсть!
Софья. Ах, полноте! Вы — и страсть…
Муратов. Мы, кажется, ругаемся?..
Софья. Да, я горячусь, извините…
Муратов (кланяясь). Ничего! Я готов слушать и дальше. Какой-то такой разговор должен был быть между нами…
Софья. Да? И мне тоже кажется.
Муратов (оглянувшись). Так продолжайте.
Софья (смотрит на него). Однажды я едва не поверила в ваше чувство…
Муратов. Когда?
Софья. Это всё равно для вас.
(Встаёт, ходит.)
Муратов (помолчав). А хотел бы я знать, что вы обо мне думаете?
Софья. Нехорошо я о вас думаю.
Муратов. Ну — начистоту! И если попадёте в сердце…
Софья. То — что будет?
Муратов. Как сказать? Что-то будет…
Софья (подумав). Знаете, ведь вы вашим якобы роковым чувством ко мне пользуетесь, чтоб прикрыть вашу лень, оправдать вашу плохонькую жизнь…
Муратов. Для начала — недурно.
Софья. Вы очень нечестный человек…
Муратов (встаёт, усмехаясь). Позвольте однако…
Софья (подходит близко к нему). Нечестный. Честный человек не может всем пользоваться, ничего не платя, ничем не отвечая за то, что берёт…
Муратов. Не помню, что я взял у вас…
Софья. Говорят — вы строгий законник, а я думаю, что вы преследуете людей потому, что не любите их, скучно вам с ними, и вы мелко и злобно мстите им за то, что вам скучно… Властью, данной вам, вы пользуетесь, как пьяница или как мой покойный муж, больной человек… Плохо я говорить умею, всё какие-то не свои слова на языке. Но — я очень чувствую всё и — скажу по душе: жалко мне вас…
Муратов. Не благодарю…
Софья. Ужасно вы живёте…
Муратов. Да?
Софья. Никого и ничего не любя…
Муратов. Да, я не люблю людей…
Софья. И дело ваше вы не любите.
Муратов. И дело не люблю. Охранять леса? Нет, это меня не забавляет. Далее!
Софья. А ведь вы этому учились — охранять леса.
Муратов. Именно этому.
Софья. Как же так?
Муратов. Ошибся. Что ж, это обычная ошибка русского! Русский человек стремится прежде всего уйти из своей родной среды, а — куда, каким путём — это всё равно! С тем нас возьмите. Вы всё сказали, что хотелось?
Софья. Да.
Муратов. Какой же вывод?
Софья. Сделайте вывод сами.
Муратов. Может, вы надеетесь, что я, после сей философической беседы, застрелюсь? Нет, я не застрелюсь. Таких, как я, — тысячи, и жизнь — наше поле, сударыня! Таких, как вы — единицы, десятки; вы совершенно лишние люди в жизни сей. И девать вам себя — некуда. Раньше вы в революцию ходили, но революция никому больше не нужна, и — сделайте-ка отсюда вывод!
Софья (усмехаясь). Я, кажется, попала-таки в сердце вам.
Муратов. В сердце? Нет!
Софья. Но — мы кончили?
Муратов. Вы — умнее, чем я думал. Удивляюсь, как вы можете терпеть всё это… эту пошлость вокруг вас… (Вздохнув.) Всё-таки есть у меня к вам нечто в душе…
Софья. Совершенно ненужное ни вам, ни мне…
Муратов. Простенько вы смотрите на людей, сударыня; очень уж несложно!
Софья (пылко). Ах, оставьте вы эту сложность, постыдитесь её, наконец! Ведь вы за нею скрываете только ложь и разврат.
Муратов. Вы сердитесь? Ухожу. Я люблю сам сердиться, но когда другой — особенно женщина — отдаёт себя наслаждению злостью, это мне не нравится… (Не торопясь идёт в дом, на ступенях террасы остановился.) А я не считаю, что мы поссорились, — можно?
Софья (негромко). Как хотите….
Муратов. Не считаю. До свидания, более приятного для меня.
(Софья, оставшись одна, ходит, пожимает плечами, усмехаясь.)
Стёпка (выглядывает). Софья Ивановна, меня бабушка за ухи оттрепала…
Софья (не глядя на нее). А ты что сделала?..
Стёпка. Сахарку немножко взяла…
Софья. Надо было попросить.
Стёпка. Так ведь не дала бы она…
Софья. А ты у меня спроси.
Стёпка. А тебя не было!
Софья. А ты бы подождала меня…
Стёпка. Разве что так! Дура я…
Софья (гладя её волосы). Конечно — дурочка…
Стёпка. А когда я умной-то буду?
Софья. Подожди, будешь… Ступай, посмотри, кто приехал.
Стёпка (убегая). Гляди — немец твой…
Софья (усмехается, заглядывает за угол террасы). Анна Марковна, вы что прячетесь?
Целованьева. Беседовали вы тут… У меня вон варенье-то прикипело. Девчонку эту напрасно вы ласкаете, она сахар ворует…
Павла (с террасы). Тётя Соня — там приехали!
Софья. Знаю, иду… Ты что грустная?
Павла. Миша рассказывал про училище…
Целованьева. Охо-хо…
Софья. Нужно приготовить холодного чего-нибудь, наверное, спросят.
(Ушла в дом.)
Целованьева. Ох, Павленька, напрасно мы домишко свой продали!
Павла. Пустяки, мамочка…
Целованьева. Свой угол — никогда не пустяки!.. (Понизив голос.) Софья-то тут лесничего отшивала, ай, какая смелая женщина! Видно, решила за немца выйти…
Павла (задумчиво). Она — хорошая…
Целованьева. Все хороши, да — не наши!
Павла. И умная она…
Целованьева. Ну, уж это довольно глупо, ежели женщина всегда умна. Ты бы вот не часто с Михаилом-то…
Павла. Мамаша, оставьте это! Как вы можете напоминать?.. Фу, как скучно с вами! Вы стали злая. На кого злитесь? Удивительно, право…
Целованьева. Ну, ну… На себя обернись… Погляди, какая сама-то стала…
(Скрылась за угол.) (Павла раздражённо толкает гитару. С террасы сходит Шохин, в руках пакеты.)
Павла. Вам кого?
Шохин. Никого. Сахар принёс.
Павла. Вы — Шохин?
Шохин. Шохин. Старшой объездчик.
Павла (тихо). Это вы убили человека?..
Шохин (не сразу). Я-с.
Павла. Господи! Ах вы, несчастный…
Шохин (тихо). Меня оправдали.
Павла. Разве это не всё равно? Ведь вы сами-то себя не оправдаете… Как это вы…
Шохин (сердито). Топором… обухом…
Павла. Ой, я не про то…
Шохин. Ну… Куда это положить? (Кладёт пакеты на стол и вдруг говорит поспешно, резко.) Они в седьмом году — чего делали? Приедут — лес рубят чужой…
Павла. А вы — били их?
Шохин. На то нанят…
Павла. Ах, боже мой! Разве можно из-за этого убивать!..
Шохин. И за меньше убивали…
Павла (смотрит на него и жалобным, ребячьим голосом зовёт). Мамочка!
Шохин (тихо и обиженно). Вы — напрасно это… И ведь ничего…
(В доме шум, он оглядывается, скрывается быстро. Выходит Антипа, усталый, пыльный.)
Антипа (оглядывая сад). Это кто убежал?
Павла. Шохин…
Антипа. Чего он?
Павла. Я не знаю.
Антипа. А Михаило где?
Павла. У себя, должно быть…
Антипа (сошёл, обнял её за плечи). Почему грустная, а?
Павла. Шохин этот…
Антипа. Ну?
Павла. Он ведь человека убил…
Антипа (хмуро). Как же… убил, дурак! Я адвоката ему нанимал, отсудили. Теперь он — собачка верная моя… А если хочешь — могу прогнать…
Павла. Ой, не надо! Тогда он меня…
Антипа. А ты — полно-ка!
Павла. Ну, другого кого… Не надо!
Антипа. Эх ты… Гляжу я на тебя… большие слова в душе ворочаются, а сказать — не умею… Кабы ты поняла! Без слов…
Павла (робко). Я — пойму, подождите…
Антипа. Жду. (Вздохнул.) Только — гляди: времени у меня мало. Я человек короткой жизни. И люблю, чтобы всё сразу открывалось мне…
Павла. Вон, про вас говорят, что переменились вы…
Антипа (хмуро). Я? Как это — переменился? Отчего?
Павла. Не знаю отчего…
Антипа. Кто говорит-то?
Павла. Люди.
Антипа. Лю-уди! (Свистнул.)
Павла. Дела забросили…
Антипа (усмехаясь). Мои дела; хочу — брошу, хочу — нет… (Присматривается к ней, обняв за плечи.) Удивительно слышать это от тебя, — ребёнок ты, а туда же — дела!
Павла (негромко, оглянувшись). А ещё говорят, что всё хозяйство забирает в свои руки тётя Соня…
Антипа (вспыхнув, сердито). Ну, если я узнаю, кто это говорит, — башку сверну! Да. И ты этих пакостей не повторяй — это я тебе приказываю! Слышишь? Меня с сестрой никому не поссорить — дудки! (Оттолкнул её тихонько.) Скажи, пожалуйста, — куда метят!..
Павла (обиженно и медленно отходит прочь). Вот уж вы и рассердились… А ещё просите — говори со мной обо всём, что думаешь…
Антипа (порывисто схватил её за плечо). Погоди, ты и говори, всё говори! Не обижайся, — это я так, — досадно мне! А ты — говори! Только — своё говори, а не людское… Людское — это от злости больше, от зависти. Несчастливы люди, малосильны, оттого завистливы и слабы…
Павла. Миша и слаб, а — не злой и не завистник.
Антипа (отшатнулся от неё). Что такое? Зачем ты про него?
Павла. Затем, что неверно вы говорите о людях.
Антипа. Неверно? Потому что — сын… да, вот как вышло…
Павла (беспокойно). Вы, пожалуйста, не думайте…
Антипа (пристально смотрит на неё, торопливо). Про что не думать?
Павла (смущённо). Про то, о чём в четверг говорили… Нисколько он мне не интересен…
Антипа (снова обняв её, смотрит в глаза). Я — не про это, ей-богу! Я тебе верю… Сказала — ну, и кончено! Спасибо. Люблю я тебя, Павла… так, что даже задыхаюсь от этого, от силы. Идём к пруду… идём, я те поцелую там…
Павла (тихо). Ну, что это, днём — нехорошо…
Антипа (уводя её). Хорошо будет! Иди, милая… иди, вечера моего заря ясная…
(Ушли. На террасу выходит Хеверн, прищурился и смотрит вслед им. Стёпка приносит серебряное ведёрко со льдом и бутылками в нём.)
Софья (выходит). Ну-с, продолжайте…
Xеверн. Вы сегодня очень весело настроены, и это меня стесняет…
Софья. Да-а? Вам больше нравятся унылые женщины?
Xеверн. О, вы знаете, кто мне нравится…
Софья (с улыбкой). Будь вы богаче, я говорила бы с вами серьёзнее — не обижайтесь!
Xеверн (чуть поморщился). Это очень драгоценная ваша черта — сказать всегда прямо. Но — я буду богаче! Я уже есть богаче! Я хорошо понимаю, что нигде не нужно так быть богату, как в России, где только деньги дают независимость и почтение. И я знаю, что в сорок лет я буду иметь сто тысяч, — мне тридцать четыре года.
Софья. Слишком много арифметики вводите вы в жизнь.
Xеверн. А! Это — необходимость. Нужно уметь считать, хотя бы для того, чтоб в пятьдесят лет не жениться на двадцатилетней девушке. Это никогда не составит семьи и может очень вредить делу.
Софья (холодно). Вы думаете?
Xеверн. О, я уверен! Поздние браки в России всегда неудачное дело. Когда человек торопится домой — дело теряет. От этой торопливости могут пострадать интересы третьих лиц.
Софья. Мои, например…
Xеверн. И ваши. А также — мои…
(Вышел Михаил, молча поздоровался с Хеверном, налил стакан вина, сел на верхней ступени, рассматривает вино на свет. Хеверн смотрит на него сверху вниз, Софья курит и следит за ним.)
Хеверн. Утром ловили окуней, Миша?
Михаил. Ловил.
Хеверн. И — что же?
Михаил. Поймал.
Хеверн. Много?
Михаил. Одного.
Хеверн. Большой?
Михаил. Около фунта…
Хеверн. Очень плохо! Ничто не берёт так много время, как ловля рыб. (Софье.) Вчера я разговаривал с вашим предводителем дворян — это очень странное лицо!
Софья. Да? Почему же?
Хеверн. Очень! Бывал в Европе, интересуется искусством, посетил музеи — и ни однажды не был в рейхстаге! Он не понимает, что социализм — явление историческое, и смеётся над тем, что нужно изучать. Один голый инстинкт собственника-индивидуалиста не может победить социализм, — чтоб успешно бороться, нужно знать врага, — так!
Софья (задумчиво). Я — тоже не интересуюсь социализмом.
Хеверн. О, для женщины это необязательно! Да, странный человек предводитель… Он так… с яростью говорил о честных заслугах дворян перед Россией — очень красиво! Но, если ему предложить две с половиной тысячи рублей, — он без усилия покривит себе душу…
Софья (смеясь). Почему именно две с половиной?
Хеверн. Так, для примера…
Софья. Вы предлагали?
Хеверн (строго). Н-но, зачем! (Михаилу.) Вы живёте дружелюбно с Павлой Николаевной, да?
Михаил. Она очень хороший человек — честный и добрый…
Xеверн. Да? Это приятно. Но — многие русские, мне кажется, добры только по слабости характера?
Михаил. Не знаю… Вам — виднее.
(Из сада идут Антипа, Павла, порознь, оба притихшие. Все молчат, видя их.)
Антипа (ворчливо, угрюмо). Когда сердце не горит, а тлеет только — это, брат, ещё не жизнь… Ты погоди рассуждать…
Павла (устало). То вы говорите, что я глупая, то — не рассуждай…
Антипа (с досадой). Эх, да ты пойми — о разном говорю!.. (Увидал сына, выпрямился, строго спрашивает.) Ведомость готова?
Михаил. Нет ещё.
Антипа. Отчего? Ведь я сказал…
Михаил. Счета Чернораменской дачи не доставили мне…
Антипа. Как не доставили? Врёшь!
Софья. Счета у меня, не кричи! Их нужно проверить…
Антипа (входя на террасу). Ну, ты всегда заступаешься… где не надо! Проверить… что ж он сам — не может?
(Софья что-то строго шепчет ему, он мычит.)
Xеверн (Павле). Как поживаете?
Павла. Благодарю вас, хорошо…
Xеверн. Я очень рад.
Павла. Это вы — серьёзно?
Xеверн. Что именно?
Павла. Вас серьёзно радует, когда людям хорошо?
Xеверн (удивлён). О, конечно! Как же иначе? Несомненно. Когда всем хорошо вокруг меня — я выигрываю…
Павла. Как это просто и верно…
Xеверн. О, я очень люблю всё простое, оно именно — верно!
Антипа (Хеверну). Идём план-то смотреть…
Хеверн. Пожалуйста…
Антипа. Иди-ка ты с нами, Михаил! Софья, купили мы лес-то у предводителя — знаешь?
Софья. Нет, не знаю…
Антипа (Хеверну). Ты что ж, не сказал компаньонке-то?
Xеверн (хмурясь). Я был уверен…
Софья (брату). Сколько?
Антипа. Двадцать три…
Софья. Ты не хотел давать больше восемнадцати?
Антипа. Не хотел, а пришлось дать.
Софья. Почему же?
Антипа. Конкурент явился новый. После расскажу. Идёмте… Михаило — иди!
(Уходят. Хеверн идёт сзади. Софья, задумчиво покуривая, наблюдает за ним. Павла, прислонясь к перилам, стоит, опустя голову.)
Софья. Ты что грустишь?
Павла. Устала.
Софья. О чём беседовали?
Павла. Да… всё о том же… Он всё говорит, как любит меня… Я же знаю ведь это! А он — всё говорит, говорит…
Софья. Поди ко мне. Эх ты… птица!
Павла. Нет, право, ну — люблю, люблю… нельзя же всё об этом только!
Софья (грустно). Дитя моё, это очень худо, если нельзя говорить только об этом…
Павла. Да и все мужчины… Как он странно смотрит на тебя!
Софья. Кто?
Павла. Густав Егорович.
Софья. А! Он на всё так же смотрит. Хозяин.
Павла. Нравится он тебе?
Софья. Ничего, мужчина крепкий. С ним хорошо по железным дорогам ездить — нигде не опоздаешь…
Павла. Не понимаю. Это ты шутишь?
Софья. Многого ты, дружок, не понимаешь…
Павла (грустно). Да. Всё не так, как я думала…
Софья. Скажи ты мне — зачем ты вышла замуж за брата?
Павла. Я думала — иначе будет. Видишь ли — я очень боюсь всего… Всё чего-то жду… До двенадцати лет — отец пугал, потом — пять лет — в монастыре. Там тоже все в страхе живут; сначала боялись, что ограбят, — и тревожный год казаки стояли у нас и каждую ночь свистели все. Пьяные, песни поют. Монахинь — не уважали, и всё было нехорошо как-то. Все грешат против устава, злые все и друг друга боятся. Бога — тоже боятся, а не любят. Я и подумала: нужно мне встать под сильную руку — не проживу я одна как хочется…
Софья (задумчиво). Ты думала — Антипа сильный?
Павла. Он сам сказал. Мише — ничего не нужно, он чужой всем. А прежде сватались всё какие-то жадные…
Софья (лаская её). А я подумала о тебе плохо, Павля… Сначала, помнишь?
Павла. Да. Нет, я плохого не люблю, я боюсь его. Ты очень строго, бывало, смотрела на меня, и я от этого плакала в уголках… Хотелось подойти к тебе, сказать: я — не плохая, не жадная, — а смелости не хватило…
Софья. Ах, девочка, девочка, господь с тобою… Трудно тебе будет…
Павла. Мне уж стало трудно! Тут — Шохин ходит. Убил человека и — ничего, ходит!
Софья. Ты его оставь, не бойся! Он — не злодей, а несчастный…
Павла. А я думала пожить тихо, чтобы все вокруг были добрые, улыбались бы и верили, что ты никому зла не хочешь…
Софья. В это — не поверят, нет…
Павла. Отчего же, отчего?
Софья (встала, ходит). Не поверят… Ты очень хорошо сказала: чтобы все улыбались…
Павла. Как перед праздником: уже всё сделано, убрались, устали и с тихой радостью ждут светлого дня.
Софья. До праздника — далеко, дружок! И сделано для праздника — мало…
Павла. Ах, господи! Тётя Соня — научи меня!
Софья. Чему?
Павла. Как лучше жить с людьми…
Софья. Сама не знаю… не знаю! Жизнь проходит в пустяках, в тумане…
Павла. Чего тебе хочется?
Софья. Мне? (Остановилась, говорит негромко, с большой силой.) Мне хочется нагрешить, набуянить, нарушить все законы, всё спутать, а потом, как взойдешь высоко над людьми, — броситься под ноги им: милые люди, родные мои люди! не владыка я вам, а низкая грешница, ниже всех, и — нет вам владык, и не нужно нам владык…
Павла (испуганно, тихо). Зачем это? Что ты?
Софья. Чтобы освободить людей от страха друг пред другом… Некого бояться! А все — напуганы, подавлены, живут в страхе — ты сама видишь это! Никто не смеет сказать до конца своё слово…
(Антипа стоит в дверях, прислушиваясь.)
Павла. Это… я не понимаю! Ведь так — погубишь себя?..
Софья. Людей ради — бог погиб, говорил отец Шохина.
Антипа. О чём толкуете?
Павла. Ой!
Антипа (подходя к ней, обиженно). Чего же испугалась? Не виновата — не бойся. Про что говорили?..
Павла. Так — разное…
Антипа (сестре, грубовато). Говорить надо меньше…
(Софья ходит, не глядя на него, скрывая волнение.)
Павла (ласково). Кричать меньше надо… вы вот всё кричите, это не нужно…
Антипа (мягко). Я — не со зла, а… просто такой голос грубый. Надо бы чайку попить, а, хозяйка? Поди-ка, снаряди… Здесь накрыть вели. И — закуску… Иди, милая! (Павла уходит; проводив её глазами, он говорит сестре обиженным тоном.) Портишь ты мне её… (Софья молча прошла мимо. Он повторяет настойчиво.) Портишь ты мне жену-то, говорю!
Софья (вдруг, резко). Молчи!
Антипа (отшатнулся). Постой… что ты?
Софья. Ну — хорошо тебе — спокойно, сладко — с молодой?
Антипа (опускается в кресло, тихо). Она — жаловалась?
Софья (успокаиваясь). Нет. Поверь мне — нет! Извини меня, я дурно настроена… тяжело на душе у меня… извини!
Антипа (тихо). Испугался я. Господи помилуй! Я, брат, так люблю её… сказать не могу!
Софья (снова ходит). Счастья это не дает ни тебе, ни ей…
Антипа. Ну… ты погоди ещё! (Молчание.) Соня?
Софья. Что?
Антипа. А… как она с Михаилом — ничего?
Софья (останавливаясь пред ним). Ты это брось — слышишь? Не внушай этой мысли ни себе, ни кому! Хеверн где?
Антипа (махая рукой). Там… в планы залез. Ну его… надоел!
Софья. Ты для него становишься слишком выгодным компаньоном…
Антипа (настораживаясь). Как это?
Софья. Так. Не разевай рта.
Антипа (ухмыляясь). Во-он что! А я думал, у тебя с ним…
Софья. Не о том думаешь…
Антипа (вздохнув). Трудно тебя понять, Соня!
Софья. При Павле на Мишу орать не надо — понимаешь?
Антипа. Ну, ну… Досаден парень… беда как! Что живёт, чего ради?
Софья. О себе подумай…
Антипа (задумчиво). Павлу я не обижу…
Софья. Над матерью её не смейся…
Антипа. Не люблю бабу эту…
Софья (прислоняясь к перилам). Устала…
Антипа (вскочил, подходит к ней). Что ты? Воды дать?..
Софья (прислоняясь к нему). Нехорошо…
Антипа. Отчего? Ах ты, господи!.. Соня — в чём дело-то?
Софья. Подожди… О, боже мой…
Антипа (обнял её). Эх ты, головушка! Пойдём, ляг, отдохни…
(Уводит её. Из сада выходит Тараканов; на террасе — Михаил, остановился у стола, наливает вина, пьёт.)
Тараканов. Уехал немец-то?
Михаил. Он — швед. Или — грек.
Тараканов. Это всё равно — чужой. Уехал?
Михаил. Останется ужинать…
Тараканов. Гм… Удивительно!
Михаил. Что?
Тараканов. Неужто никто не слышит, что от него жуликом пахнет?
Михаил. Ну-у… У вас все жулики!
Тараканов. Не все, а — девять, десятый — дурак., Где Софья Ивановна? Она всё видит…
Михаил. Не знаю я… не знаю! (Садится на ступени, закуривает. Тараканов, жестикулируя, что-то бормочет, уходит. Из дома выходит Павла, улыбаясь, останавливается сзади Михаила и концом шарфа щекочет ему шею.)
Михаил (не оборачиваясь, грубовато). Смотрите, отец увидит — шум будет…
Павла (с гримасой). Уж и пошутить нельзя… Я молодая, мне скучно…
Михаил. Всем скучно…
Павла. Есть же где-нибудь весёлая жизнь!
Михаил. Поищите…
Павла. Пойдёмте в сад…
Михаил. Мне — в контору нужно. Докурю и пойду зарабатывать хлеб мой, в поте лица…
Павла (сходя по ступеням). Ну, я одна… Вот пойду так и буду идти неделю, месяц — прощайте!.. Вам будет жалко меня?
Михаил. Мне давно вас жалко…
Павла. Это — неправда… Не верю я… (Идёт. Обернулась, грозит ему пальцем.) Неправда!
(Михаил угрюмо смотрит вслед ей, гасит папиросу, встаёт, сзади его — отец.)
Антипа. Куда?
Михаил. В контору…
Антипа. Про какую это неправду говорила она?..
Михаил. Не знаю… не понял я…
Антипа. Не понял? (Смотрит на сына хмуро, видимо, хочет что-то сказать — отмахнулся от него.) Иди! (Опустив голову, медленно идёт за Павлой, из-за угла выглядывает Анна Марковна, грозит ему кулаком.)
Занавес