I

Желаніе

Ноно — девятилѣтній мальчикъ, умный, шаловливый, но не злой. Какъ у всѣхъ вообще дѣтей, бываютъ и у него иногда минуты, когда онъ кричитъ и шумитъ. Его маленькое, неудержимо рвущееся къ движенію существо выдѣлываетъ прыжки, испускаетъ крики радости, измышляетъ шалости, ничуть не заботясь о томъ, расположены ли его родители переносить ихъ.

Одно нѣсколько портитъ хорошую натуру Ноно: онъ страшно упрямъ, и часто нѣтъ возможности съ нимъ сговориться. Если разъ онъ забралъ себѣ въ голову, что не хочетъ чего-либо сдѣлать, — кончено, нѣтъ никакой возможности его заставить: брань, побои, разсужденія, сладости, обѣщанія, — ничто на него не дѣйствуетъ. Онъ самъ сознаетъ, что не правъ, и все же ничего съ собой не можетъ подѣлать.

Часто съ упрямыми дѣтьми родители не знаютъ другого средства, какъ побои, такъ какъ легче дать шлепка, чѣмъ доказать справедливость своихъ требованій; иные родители прибѣгаютъ къ шлепкамъ даже слишкомъ часто; потому что, если бъ нужно было приводить каждый разъ основанія, — многимъ родителямъ пришлось бы сознаться, что у нихъ нѣтъ никакого иного основанія, кромѣ ихъ личнаго каприза, никакого иного права, кромѣ права сильнаго. Когда вы въ дурномъ расположении духа, вамъ хочется выместить его на комъ-нибудь, и легче это сдѣлать на безотвѣтномъ.

Но родители Ноно, если и не совсѣмъ свободны отъ этого недостатка, если временами и черезчуръ скоры на руку, не слишкомъ все же злоупотребляютъ этимъ способомъ убѣжденія, они пытаются большей частью вразумить маленькаго упрямца, стараясь дать ему понять, что если онъ хочетъ жить свободно и удобно, то онъ долженъ подумать, что и другіе хотятъ того же самаго.

Ноно сознаетъ, что не правъ, отказываясь что-нибудь сдѣлать, но считаетъ какъ бы вопросомъ чести не мѣнять того, что разъ сказалъ. Если онъ отказывается исполнить чью-либо просьбу, лучшій способъ заставить его перемѣнить свое рѣшеніе, — это предоставить ему свободно дуться въ своемъ углу.

А потомъ вѣдь надо помнить, что если родители нерѣдко бываютъ въ дурномъ расположеніи духа, то и дѣти, со своей стороны, не могутъ быть всегда хорошо настроены.

У родителей заботы по хозяйству, непріятности по службѣ: въ мастерской хозяинъ былъ несправедливъ, и нельзя было всего прямо сказать ему, — домой возвращаешься въ дурномъ расположеніи духа и срываешь досаду на женѣ и на дѣтяхъ. Въ такихъ случаяхъ иногда родители, сами того не замѣчая, отдаютъ свои приказанія черезчуръ повелительнымъ тономъ.

Ноно этотъ тонъ сильно оскорбляетъ, и онъ даже тогда, когда особенно хорошо настроенъ и расположенъ исполнять какія угодно порученія, повинуется нехотя и съ ворчаніемъ.

Часто также, когда ему не совсѣмъ понятна необходимость какого-либо приказанія, — нельзя же, наконецъ, въ самомъ дѣлѣ, въ девять лѣтъ знать столько же, сколько знаютъ родители; достаточно было бы одного слова объясненія, но родители слишкомъ привыкли думать, что дѣти должны повиноваться безъ разсужденія, и очень часто, не умѣя говорить съ дѣтьми просто и понятно и воображая, что дѣти ничего не понимаютъ, даже не стараются подумать надъ тѣмъ, какъ говорить съ ребенкомъ. «Дѣти должны повиноваться своимъ родителямъ безъ разсужденія», — эта мысль избавляетъ отъ всякихъ объясненій.

Много книгъ написано уже съ цѣлью научить дѣтей быть умными и послушными, — но, къ сожалѣнію, книги эти написаны родителями, — и еще очень мало написано книгъ, которыя бы старались научить родителей требовать отъ дѣтей лишь то, что доступно ихъ возрасту и пониманію. Быть-можетъ, кто-нибудь изъ дѣтей, читающихъ меня сейчасъ, припомнитъ, когда вырастетъ, что въ отношеніяхъ его родителей къ нему казалось ему особенно несправедливымъ, и самъ напишетъ такую книгу.

Ребенку часто бываетъ жаль оторваться отъ чтенія ради того, чтобы итти купить на гривенникъ масла или мѣрку картофеля, — да еще оторваться на самомъ интересномъ мѣстѣ въ тотъ моментъ, когда герой разсказа захваченъ разбойниками или готовъ потерпѣть кораблекрушеніе: трудно его покинуть въ такомъ критическомъ положеніи. Или еще, — вы, напримѣръ, сильно увлечены занимательной игрой въ прятки, и вдругъ мать безпокоитъ васъ просьбой купить на пятачокъ соли или зоветъ васъ наверхъ мыть посуду. Вотъ по этимъ-то причинамъ и Ноно случалось иногда не особенно быстро исполнять приказанія, не слушаться съ перваго раза, ворчать и волочить ноги по землѣ въ знакъ неудовольствія.

Случается иногда Ноно подраться со своимъ старшимъ братомъ Александромъ, — его обыкновенно зовутъ Тити, — и съ сестренкой Сандриной. Тити гораздо старше Ноно, но ничуть не разумнѣе, и они иногда бранятся, какъ два тряпичника.

Сандрина старше Ноно всего на годъ и часто его сердитъ. Но такъ какъ Ноно моложе ея, то отъ нея требуютъ, чтобъ она во всемъ уступала младшему брату. Она же совсѣмъ не расположена это дѣлать и совсѣмъ не убѣждена, что это нужно.

Начинается обыкновенно съ небольшой ссоры; дѣти вырываютъ другъ у друга изъ рукъ игрушки, а тамъ пускаютъ въ ходъ и кулаки, пока пара безпристрастно распредѣленныхъ затрещинъ не водворяетъ мира между враждующими сторонами.

Есть, правда, еще другой маленькій братъ — Поло, но онъ такъ малъ, — годъ всего, что съ нимъ еще совсѣмъ невозможно спорить; и Ноно бываетъ даже очень радъ присматривать за нимъ, потому что тогда всегда можно полакомиться его кашкой и сухариками.

Но вообще говоря, родители Ноно любятъ своихъ дѣтей, и недостатки ихъ зависятъ скорѣй отъ старыхъ предразсудковъ и привычекъ, привитыхъ имъ воспитаніемъ, чѣмъ отъ нихъ самихъ: въ характерѣ ихъ много доброты.

Ноно любитъ своихъ родителей и умѣетъ, особенно если хочетъ чего-нибудь попросить у нихъ, находить ласковыя слова, которыя всегда достигаютъ цѣли.

Если не считать тѣхъ непріятныхъ минутъ, о которыхъ мы говорили выше, жизнь дома течетъ довольно тихо, и грозы скоро забываются, потому что никто не хочетъ помнить зла.

Въ моментъ нашего знакомства съ семьей Ноно ведетъ себя примѣрно. Ему давно хочется, чтобъ отецъ купилъ ему книжку сказокъ съ раскрашенными картинками! Отмѣтки за недѣлю у него прекрасныя; дома онъ быстро и не ворча, — развѣ про себя, чтобъ не совсѣмъ потерять привычку, — исполняетъ всѣ данныя ему порученія, такъ что отецъ обѣщалъ даже взять его завтра съ собой, — завтра какъ разъ воскресенье, — а пойти въ лавки съ папой, гдѣ Ноно можетъ выбрать себѣ, что ему только понравится, не слишкомъ только дорогое, потому что родители Ноно — рабочіе, а богатые тратятъ на свои прихоти такъ много денегъ, что рабочимъ почти ничего не остается на покупку своимъ дѣтямъ даже самаго необходимаго, — большое удовольствіе. Но на этотъ разъ отецъ хочетъ быть щедръ и обѣщаетъ пожертвовать на покупки Ноно цѣлыхъ семьдесятъ пять копеекъ!

Сегодня Ноно ложится спать, исполненный надеждъ, рисуя себѣ назавтра всевозможныя чудеса. Пока мать укрываетъ его въ постелькѣ, Ноно спрашиваетъ ее:

— Скажи, мама, что будетъ стоить книжка сказокъ, какъ та, что давалъ мнѣ Жанъ, съ красивыми картинками?

— Отецъ, — спрашиваетъ мать, — что можетъ стоить книжка сказокъ съ красивыми раскрашенными картинками?

— Не знаю. Рубля полтора — самое меньшее.

— Мама, — говоритъ Ноно, — обвивая шею матери ручонками и привлекая ее къ себѣ для поцѣлуя, — папа обѣщалъ мнѣ на книжку съ картинками семьдесятъ пять копеекъ, а чего недостанетъ, ты дашь? Попроси папу, пусть купитъ мнѣ сказки съ раскрашенными картинками!

— Ты хорошо умѣешь просить! А будешь ли ты всегда умникомъ?

— Буду, буду, обѣщаю тебѣ, — говоритъ мальчикъ, удваивая ласки.

— Буду, буду! Ты скоръ на обѣщанія, только не всегда ты ихъ держишь.

— Вотъ ты увидишь, мама, вотъ увидишь!

— Ну, хорошо, спи! Завтра увидимъ. Попросимъ папу.

И два сладкихъ поцѣлуя въ глазки съ увѣщаніемъ не слишкомъ ворочаться, чтобы не раскрываться.

Забившись съ головой подъ одѣяло, Ноно мечтаетъ о всѣхъ видѣнныхъ имъ книжкахъ и не знаетъ, которой отдать предпочтеніе. Воображеніе рисуетъ ему цѣлое море томовъ, и онъ не знаетъ, на которомъ остановить свой выборъ. Мало-по-малу все оживаетъ и одушевляется. «Ослиная кожа», «Донъ-Кихотъ», «Али-Баба», «Красная шапочка», «Жаръ-Птица» — принимаются плясать вокругъ него. Постепенно онъ засыпаетъ среди огромнаго множества фей, геніевъ, домовыхъ, волшебниковъ, гномовъ, колдуновъ, волшебныхъ птицъ и чудесныхъ цвѣтовъ.

II

Первыя приключенія

Когда Ноно проснулся, было уже свѣтло. Но, удивительное дѣло, — вмѣсто своей кроватки онъ лежалъ на лужайкѣ, покрытой красивыми цвѣтами.

Солнце освѣщало лужайку, зажигало искры на лепесткахъ цвѣтовъ и отражалось въ блестящихъ крылышкахъ безсчисленныхъ бабочекъ и жуковъ, мелькавшихъ въ его золотыхъ лучахъ или озабоченно сновавшихъ среди былинокъ. Небо, глубокое, синее, было безоблачно.

Ноно приподнялся на локтѣ и вытаращенными отъ удивленія глазами смотрѣлъ вокругъ себя. Мѣсто было ему совершенно незнакомо.

Въ воздухѣ, мягкомъ и нѣжномъ, носился чудный запахъ полевыхъ цвѣтовъ. Въ листвѣ деревьевъ, въ кустахъ, всюду щебетали птички. Видно было, что онѣ живутъ тутъ въ полной безопасности.

Чтобъ понять, наконецъ, гдѣ онъ находится, Ноно всталъ и снова оглядѣлся. Онъ съ наслажденіемъ вдыхалъ чудный воздухъ; но скоро пустота въ желудкѣ заставила его вспомнить о супѣ, который его мать разогрѣвала для него каждое утро, и Ноно еще старательнѣе сталъ искать глазами вокругъ себя слѣдовъ своего дома. Но никакихъ слѣдовъ ни своего ни чужого жилья Ноно такъ и не увидалъ. Ноно никакъ не могъ понять, какъ могъ онъ попасть одинъ въ совершенно незнакомую ему страну. Не видитъ ли онъ во снѣ все это? Неужели какой-нибудь злой духъ или злая волшебница унесли его далеко отъ дому и родителей? Вдругъ ему придется претерпѣть какое-нибудь удивительное превращеніе! И Ноно ощупалъ всего себя, чтобъ убѣдиться, что онъ все тотъ же Ноно, что онъ не обращенъ ни въ обезьяну, ни въ какое другое животное.

Нѣтъ, онъ все тотъ же, даже платье на немъ его обычное, домашнее платье. Ноно опять посмотрѣлъ вокругъ себя, и опять кругомъ никого не было.

Ноно былъ смѣлый мальчикъ и боялся только темноты, — въ темнотѣ онъ начиналъ громко пѣть, чтобы придать себѣ храбрости. И теперь Ноно еще не боялся, онъ только никакъ не могъ сообразить, что съ нимъ случилось. Онъ рѣшилъ поискать какую-нибудь тропинку или дорогу, по дорогѣ-то онъ ужъ добрался бы до жилья человѣка.

Послѣ недолгихъ поисковъ Ноно увидалъ какую-то тропинку и пошелъ по ней.

Опустивъ руку въ карманъ, онъ нашелъ тамъ перочинный ножъ, который подарилъ ему дядя. Это открытіе навело Ноно на мысль срѣзать себѣ тросточку, и Ноно принялся за дѣло. Трость вышла на славу.

Ноно вертѣлъ ее во всѣ стороны, сбивалъ ею верхушки травы по краямъ дорожки и шелъ по тропинкѣ, не думая о томъ, куда она его приведетъ. Должно быть, онъ проснулся очень поздно, потому что солнце теперь было уже высоко, и лучи его, хотя и смягченные листвой, сильно нагрѣвали воздухъ. Ноно захотѣлось пить; онъ сталъ искать, нѣтъ ли гдѣ по близости ключа или какихъ-нибудь плодовъ, ягодъ, которые утолили бы его жажду. Можетъ-быть, тогда ему и ѣсть ужъ не такъ бы сильно хотѣлось.

Но кругомъ не было ничего, кромѣ обыкновенныхъ лѣсныхъ деревьевъ. Вдругъ Ноно услыхалъ жалобный пискъ и увидалъ на полянкѣ зяблика. Птичка старалась спрятаться въ вѣтвяхъ дерева, а огромный ястребъ медленно спускался, разглядывая, какъ бы поудобнѣе ему было броситься на перепуганную пташку.

Ноно кинулся на помощь зяблику, замахнулся своей палкой и въ тотъ моментъ, когда ястребъ приготовился схватить свою добычу, мѣткимъ ударомъ отбросилъ его въ сторону. Зябликъ отъ страха упалъ на землю, вздрагивая всѣмъ своимъ маленькимъ тѣльцемъ. Ноно поднялъ птичку, бережно взялъ ее въ руки и поцѣловалъ.

Мало-по-малу птичка оправилась и запищала слабымъ жалобнымъ голоскомъ. Ноно понялъ, что ей хочется быть на свободѣ. Онъ разжалъ руки, птичка расправила крылышки, взвилась въ высь, насвистывая на прощанье веселую пѣсенку.

Это маленькое приключеніе заставило Ноно забыть на время мучившую его жажду; но когда зябликъ скрылся, онъ почувствовалъ ее съ новой силой, и Ноно снова пустился въ путь, продолжая высматривать, гдѣ бы можно было напиться. Но глазъ его замѣтилъ только маленькаго жука, который зацѣпился за что-то ножкой въ вѣтвяхъ кустарника. Онъ лежалъ вверхъ своимъ черненькимъ брюшкомъ и отчаянно бился.

Онъ, видимо, усталъ, силы его слабѣли, и онъ едва двигался. На вѣткѣ надъ нимъ сидѣла синица и точила свой клювъ.

Ноно подбѣжалъ къ кусту, спугнулъ синицу и осторожно высвободилъ жука. Это была красивая жужелица съ золотисто-зелеными надкрыльями.

Ноно посадилъ жужелицу на землю, она провела ножками по своимъ усикамъ, какъ будто хотѣла поблагодарить своего спасителя, и исчезла въ зеленой травѣ. А Ноно пошелъ дальше.

На перекресткѣ двухъ дорожекъ Ноно увидалъ зяблика. Птичка сидѣла, какъ будто поджидала его. Когда онъ поровнялся съ ней, зябликъ полетѣлъ вдоль новой дорожки. Ноно пошелъ за нимъ. Зябликъ перелетѣлъ на слѣдующее дерево, и сѣлъ тамъ, расправляя крылышки, какъ бы снова поджидая своего спасителя.

— Ты боишься меня? — сказалъ Ноно.

И птичка, казалось, поняла его, стала летать вокругъ него, сѣла къ нему на плечо, но, все еще недовѣрчивая, тотчасъ снова вспорхнула и полетѣла впередъ.

Мѣстность была совершенно незнакома Ноно, и потому ему было все равно, по какой дорогѣ итти. Наконецъ, они вышли на большую поляну, и Ноно на другомъ концѣ ея увидалъ красноватыя скалы, покрытыя мохомъ, лишаями и верескомъ. А среди кустовъ вереска струился свѣтлый, быстрый ключъ.

Ноно подбѣжалъ къ ручью, сталъ на колѣни, зачерпнулъ руками воды и сталъ жадно пить. Вода показалась ему лучше всѣхъ напитковъ.

«А вѣдь безъ зяблика, — подумалъ Ноно, — я бы не пришелъ сюда. Вѣдь это онъ показалъ мнѣ дорожку сюда». — И онъ сталъ искать глазами птичку, чтобы поблагодарить ее. Но она уже исчезла.

Ноно снова наклонился къ ручью, чтобъ вволю напиться свѣжей, чистой воды; вдругъ онъ замѣтилъ посреди ручья большую пчелу. Теченіе уносило ее. Ноно тросточкой вынулъ пчелку изъ воды, осторожно положилъ ее на мохъ, чтобы она могла обсушить на солнышкѣ свои крылья, и наклонился надъ ней, чтобы посмотрѣть, что она станетъ дѣлать. А голодъ по прежнему мучилъ Ноно.

Сначала пчела едва держалась на ногахъ, съ трудомъ передвигая по мху свое отяжелѣвшее отъ сырости тѣльце съ помятыми, мокрыми крылышками. Потомъ она стала проводить задними ножками по крылышкамъ, какъ будто хотѣла ихъ разгладить. Наконецъ, она почувствовала себя достаточно сильной, взвилась вверхъ и утонула въ синевѣ неба. Пчелы не было видно, но жужжаніе ея доносилось до Ноно, и, странное дѣло, мальчику казалось, что онъ понимаетъ это жужжаніе. Ему казалось, что пчела говоритъ: «Тебѣ хотѣлось пить, — птичка, спасенная тобою, привела тебя къ ручью, гдѣ ты могъ напиться и гдѣ бы я утонула безъ твоей помощи. Иди за мною, я поведу тебя туда, гдѣ ты сможешь наѣсться».

Ноно прекрасно зналъ, что насѣкомыя не говорятъ, но онъ прочелъ столько сказокъ, въ которыхъ говорятъ не только мельчайшія насѣкомыя, а даже растенія и минералы, камни, поэтому онъ не былъ ужъ черезчуръ удивленъ, что пчелка заговорила, и онъ пошелъ за ней. Они миновали лѣсъ, начавшійся за скалами, и пришли на лѣсную лужайку, покрытую полевыми цвѣтами.

Цвѣтовъ было такое множество и такъ они были красивы и ярки, что Ноно остановился въ восхищеніи. Но голодъ не далъ ему долго любоваться великолѣпными цвѣтами, и Ноно началъ осматриваться, нѣтъ ли тутъ чего-нибудь такого, что можно бы съѣсть.

Пчела, увидавъ, что Ноно остановился, вернулась и еще сильнѣе зажужжала около него. Ноно снова пустился въ путь. Пчела подлетѣла къ толстому дереву на опушкѣ лѣса, вокругъ вилось много другихъ пчелъ. Онѣ тотчасъ же полетѣли навстрѣчу къ новоприбывшей. Но едва онѣ узнали ее, какъ перемѣнили свое сердитое жужжанье на нѣжное, какъ будто радовались ея возвращенію и ласково упрекали ее за долгое отсутствіе.

Ноно съ любопытствомъ разсматривалъ пчелъ и слѣдилъ, какъ онѣ, здороваясь, терлись другъ о друга усиками. Когда пчелы всѣ узнали о томъ, что случилось съ пчелкой и какъ ее спасъ Ноно, онѣ стали летать вокругъ Ноно, какъ будто съ любопытствомъ его разсматривая и ничуть не собираясь его ужалить. Но Ноно, хорошо зная, какъ больно кусаютъ пчелы, предупредительно отступилъ назадъ.

Вдругъ всѣ пчелы направились къ дереву, гдѣ были у нихъ соты. Нѣкоторыя изъ нихъ возвращались къ Ноно и снова летѣли къ улью, какъ бы звали его подойти поближе.

Ноно не хотѣлъ ихъ понять. Онъ хорошо помнилъ разсказы тѣхъ, кто осмѣливался залѣзать въ ульи. Нѣтъ, онъ не хочетъ, чтобы на него набросился цѣлый рой разъяренныхъ насѣкомыхъ. Въ этомъ живомъ потокѣ пчелъ, совершенно одинаковыхъ, — онъ уже болѣе не различалъ той, которую онъ спасъ. Онъ почувствовалъ себя такимъ одинокимъ, всѣми покинутымъ, что въ отчаяніи опустился на лежавший на землѣ стволъ дерева и со страхомъ спрашивалъ себя, что будетъ съ нимъ дальше?

III

Путешествуя, многому научаешься

Невеселы были размышленія нашего маленькаго друга: въ какой странѣ онъ очутился? Не погибнетъ ли онъ здѣсь съ голоду или онъ, какъ новый Робинзонъ, будетъ принужденъ устроить свою жизнь вдали отъ другихъ людей, одинъ, совершенно одинъ.

Робинзонъ могъ спасти послѣ кораблекрушенія оружіе, припасы, разныя орудія; онъ присталъ къ острову, гдѣ было много плодовъ. Ноно же до сихъ поръ не видалъ никого, кромѣ птицъ, жуковъ, пчелъ, цвѣтовъ, ничего, ничего съѣдобнаго. А изъ орудій и оружія у него былъ одинъ лишь перочинный ножичекъ, которымъ нельзя было ни срубить дерева, ни напилить досокъ, ничего нельзя было сдѣлать.

Погруженный въ свои думы, Ноно не замѣчалъ того, что происходило вокругъ него. Вдругъ громкое жужжаніе вывело его изъ задумчивости: надъ нимъ вилась маленькая пчелка, стараясь жужжаньемъ привлечь его вниманіе.

Къ удивленію Ноно, глухое и неясное жужжаніе пчелки мало-по-малу начало принимать форму рѣчи и становилось понятнымъ:

«…Не грусти, — слышалось ему, — мы тебя не оставимъ. Пойдемъ къ моимъ сестрамъ, я представлю тебя нашей матери, и мы утѣшимъ тебя».

Поднявъ голову, Ноно увидалъ спасенную имъ пчелку. Пчела звала его встать и итти за ней.

И Ноно пошелъ. Пчелка полетѣла къ большому дуплистому дереву. Но чѣмъ ближе подходилъ Ноно, тѣмъ болѣе измѣнялся видъ стараго ствола, какъ будто его заволакивало туманомъ, и вдругъ, когда Ноно былъ отъ него всего въ нѣсколькихъ шагахъ, онъ увидалъ передъ собой великолѣпный дворецъ съ широкой террасой, на которую вела лѣстница съ мраморными перилами.

Во дворцѣ суетилось множество озабоченныхъ пчелокъ. Однѣ изъ нихъ были заняты провѣтриваніемъ комнатъ дворца, другія размѣщали принесенную съ полей и луговъ добычу, третьи исправляли стѣны дворца или перестраивали его комнаты для какого-то новаго назначенія.

Но что было всего удивительнѣе, это то, что пчелы не были уже болѣе простыми насѣкомыми: по мѣрѣ того, какъ стволъ превращался въ дворецъ, пчелы росли и превращались мало-по-малу въ людей, но за спинами этихъ людей попрежнему оставались прозрачныя крылышки, и они свободно носились по воздуху.

Пчелка, за которой шелъ Ноно, также измѣнилась. Она летѣла, а Ноно вслѣдъ за ней подымался по ступенямъ большой лѣстницы. Во дворцѣ они оба остановились предъ феей, сидѣвшей на роскошномъ креслѣ. Вокругъ феи суетилась толпа пчелъ, — онѣ подкладывали ей подушки, на которыя бы она могла облокотиться, приносили изысканную благоухающую пищу, ароматное питье.

Лицо феи дышало кротостью. Она посмотрѣла привѣтливо на Ноно и сдѣлала ему знакъ приблизиться. Но Ноно не могъ двинуться съ мѣста отъ удивленія.

— Ты боишься меня, дитя мое? — сказала фея нѣжнымъ голосомъ.

Въ семьѣ своей Ноно слыхалъ, что короли и королевы, императоры и императрицы сдѣланы изъ того же самаго тѣста, что и простые смертные, и отъ простыхъ смертныхъ отличаются лишь по платью. Но въ школѣ ему столько наговорили о ихъ удивительныхъ подвигахъ, о ихъ могуществѣ, о томъ, что они вершатъ судьбы народовъ, что Ноно все-таки вообразилъ, что они — существа высшія, необычайныя. А такъ какъ онъ слыхалъ, что у пчелъ есть царица, то онъ ни минуты не усомнился, что онъ предъ лицомъ этой высокой особы.

— О, нѣтъ! сударыня… царица… — поспѣшилъ отвѣтить Ноно.

— Кто тебѣ сказалъ, что я царица? — сказала фея, улыбаясь.

— О, это сейчасъ видно, — отвѣтилъ мальчикъ. И ему сдѣлалось не такъ страшно.

— А! Но почему же это видно?

— Потому что я вижу, какъ всѣ другія пчелы суетятся вокругъ васъ и служатъ вамъ; и еще по золотой коронѣ, которая на вашей головѣ.

— Дитя, — разсмѣялась фея, — ты принимаешь за корону мои волосы, что же касается пчелокъ, которыя суетятся вокругъ меня, то онѣ, — запомни это хорошенько, — не рабыни, не придворныя дамы, не служанки, а преданныя мои дочери. Это онѣ заботятся о своей матери. Онѣ всѣ любятъ меня, ихъ мать.

Ноно смутился; онъ, дѣйствительно, вспомнилъ, что провожавшая его пчелка говорила «наша мать», и онъ оглянулся на своего провожатаго. Пчелка стояла около него и полунасмѣшливо улыбалась. Ноно покраснѣлъ, какъ піонъ, и сказалъ въ свое оправданіе, что это его въ школѣ научили, что пчелами правитъ царица.

— Дитя мое, — сказала фея серьезно, — твой учитель, очевидно, говоритъ о томъ, чего не знаетъ. Люди, изучая жизнь нашихъ ульевъ, судили о нашихъ нравахъ по себѣ. Первый ученый, проникшій тайны нашей жизни, увидалъ, что пчелы особенно заботятся объ одной изъ пчелъ и стараются избавить ее отъ всякаго труда, отъ всякой усталости, и рѣшилъ, что эта пчела существо особенное, важное и такое же безполезное, какъ король у людей; что другія пчелы обязаны ей подчиняться, и что воля ея руководитъ всѣми работами въ ульѣ. Ученый и напечаталъ то, что выдумалъ. Это было слишкомъ похоже на то, что творится у васъ, и всѣ ему повѣрили. Люди, которымъ выгодно, чтобы вы, люди, подчинялись своимъ властямъ, учатъ васъ въ школахъ этой глупой выдумкѣ.

У насъ же идетъ совсѣмъ другая жизнь. Каждая изъ насъ дѣлаетъ то, на что она способна по своей природѣ, а царицы у насъ никакой нѣтъ. Однѣ изъ насъ дѣлаютъ медъ, другія заботятся о дѣтяхъ. Когда того требуютъ нужды улья, онѣ могутъ приняться и за другую работу, но безъ всякаго приказанія, а лишь потому, что сами чувствуютъ, что это нужно для общаго блага.

Что касается меня, то я не царица, а просто мать, обязанная класть яйца, изъ которыхъ выйдутъ новые работники для нашей общины, новыя матери для будущихъ поколѣній; и, если другія пчелы берегутъ и нѣжатъ меня, то это просто потому, что я совершаю трудъ, имъ недоступный, они не могутъ сами нести яичекъ, а я, занятая кладкой яицъ, не могу уже заняться какимъ-либо другимъ дѣломъ.

Ноно слушалъ, пораженный, этотъ урокъ по естественной исторіи.

— Но я задерживаю тебя своими разговорами, а твоя пріятельница напоминаетъ мнѣ, что ты страшно голоденъ, — да и у меня очень мало свободнаго времени, мнѣ ужъ пора приниматься за дѣло. Садись къ столу, посмотри, что мои дочери приготовили для тебя, и кушай на здоровье.

При этихъ словахъ Ноно почувствовалъ такой голодъ, что глазъ не могъ оторвать отъ стола, уставленнаго сотами меда, красиво разложенными на листьяхъ.

Не заставляя себя просить, Ноно сѣлъ за столъ и попробовалъ меду. Въ восковой чашѣ, нарочно слѣпленной для него пчелами, былъ налитъ сокъ цвѣтовъ. Ноно съ наслажденіемъ запивалъ чуднымъ сокомъ душистый, сладкій медъ. Онъ уже порядочно поѣлъ меду и выпилъ изъ чашечки цвѣточнаго сока; голодъ началъ проходить, и Ноно почувствовалъ, что медъ и сокъ цвѣтовъ слишкомъ сладки.

Пока Ноно ѣлъ, улей, пчелы — все незамѣтно исчезло, а вдали раздалось странное шуршаніе, — оно доносилось изъ лѣса. Тамъ что-то блестѣло и отливало золотомъ на солнцѣ, и это что-то приближалось къ Ноно. Больше мальчикъ ничего не могъ различить. Вотъ «блестящее» приближается, и, наконецъ, Ноно различилъ гулъ какихъ-то живыхъ существъ. Ноно вообразилъ, что къ нему приближается войско рыцарей. Онъ уже ясно различалъ воиновъ въ золотыхъ доспѣхахъ, въ каскахъ, украшенныхъ рогами и перьями, съ блестящими на солнцѣ изумрудными щитами. Онъ думалъ, что воины казались ему такими маленькими лишь потому, что были слишкомъ далеко.

Но когда «блестящее» приблизилось, Ноно долженъ былъ сознаться, что и на этотъ разъ онъ ошибся. Передъ нимъ были просто жуки бронзовки.

Приблизившись къ Ноно, они стали на заднія ножки, такъ что видно стало лишь ихъ черное брюшко.

Двенадцать жучковъ шли попарно и несли каждый на плечѣ по срѣзанной въ ближайшихъ кустахъ вѣточкѣ, такъ что у нихъ вышли носилки. На носилкахъ лежалъ большой листъ, края листа были собраны и сколоты колючками такъ, что изъ листа вышла корзиночка. Корзиночка была наполнена душистой и сочной лѣсной земляникой и малиной.

За носилками шла группа бронзовокъ. Дальше шли носильщики и опять бронзовки. Свободныя бронзовки смѣняли поочередно уставшихъ носильщиковъ.

Жучки торжественно приближались къ Ноно. А онъ сидѣлъ на старомъ пнѣ, въ который превратился его стулъ.

Когда шествіе подошло совсѣмъ близко, бронзовки выстроились въ полукругъ, носильщики встали нѣсколько впереди.

Одинъ изъ нихъ взобрался на колѣни къ Ноно, отвѣсилъ ему поклонъ, сталъ на переднія ножки и, поднявъ свое тѣльце кверху, сталъ задними ножками тереть свои надкрылья. Раздались странные звуки. Ноно они очень понравились, потому что онъ понималъ ихъ.

— Дитя, я тотъ, кому ты помогъ въ опасности. Самъ того не понимая, ты исполнилъ тотъ великій законъ, благодаря которому все живо въ мірѣ, — законъ единенія, законъ взаимопомощи. Въ природѣ всѣ существа помогаютъ другъ другу. Мы не можемъ, какъ пчелы, угостить тебя плодами нашего труда; но вотъ здѣсь собрали мы для тебя малину и землянику. Надѣюсь, онѣ тебѣ понравятся.

Онъ далъ знакъ, и носильщики сложили свои ноши у ногъ Ноно.

Я вижу, вы недовѣрчиво улыбаетесь, юные читатели. Вамъ смѣшно, что мой жучокъ, говоря благодарственную рѣчь, всталъ вверхъ ногами?

Но, милые мои, пчела-мать ужъ указала намъ, чтобы мы ни о чемъ не судили по себѣ. Очень можетъ быть, что если бъ люди, произносящіе благодарственныя, ученыя, политическія и другія рѣчи, стояли въ это время вверхъ ногами, — это было бы лучше: можетъ-быть, тогда въ ихъ головахъ оказалось бы больше разумныхъ, глубокихъ мыслей, а то теперь, должно быть, всѣ разумныя мысли, какъ наиболѣе тяжелыя, лежатъ въ ихъ ногахъ, а въ голову попадаютъ лишь самыя легковѣсныя, легкомысленныя.

При видѣ вкусныхъ ягодъ — слюнки потекли у Ноно.

— Госпожа бронзовка, вы и ваши товарки слишкомъ добры, — сказалъ онъ, — я съ большимъ удовольствіемъ съѣмъ вашу землянику. Она удивительно хороша. Но, право же, я не заслуживаю вашего подарка. Мнѣ совѣстно, что вы столько работали для меня!

— О! — возразила бронзовка, — твоя услуга невелика, если цѣнить услуги по тому, трудно ли было услужить. Но я тебѣ обязана жизнью, это для меня имѣетъ большую цѣну. Важно то, какъ оказана услуга. Въ нихъ цѣнится готовность, съ которой онѣ сдѣланы. Прими же эти плоды отъ чистаго сердца, какъ мы ихъ тебѣ предлагаемъ.

И бронзовка вмѣсто поклона пошевелила усиками, расправила крылышки и слетѣла съ колѣнъ Ноно.

— Въ такомъ случаѣ спасибо, — сказалъ Ноно. Онъ нагнулся, взялъ одну изъ корзиночекъ, быстро, въ два пріема, съѣлъ ягоды и принялся за вторую, а бронзовки улетѣли въ лѣсъ.

Ноно съ грустью посмотрѣлъ имъ вслѣдъ, ему казалось, что его покидаютъ его старые друзья.

IV

Въ странѣ Автономіи

Солнце продолжало свой путь. Стоило нашему одинокому путнику отдаться горю, и ночь застигла бы его въ дорогѣ. Ему надо было призвать на помощь всю свою энергію и поскорѣй итти впередъ.

Ноно рѣшительно встряхнулъ головой, какъ будто хотѣлъ отогнать неотвязныя мысли, и всталъ, чтобы завязать въ носовой платокъ двѣ оставшихся корзиночки съ ягодами. Но только Ноно собрался итти, какъ увидалъ предъ собой высокую, красивую женщину.

Ноно, смущенный, съ изумленіемъ глядѣлъ на нее.

— Ты смѣлъ, дитя мое, — мнѣ это нравится! Теперь я хочу тебѣ объяснить, что съ тобой случилось.

Тебѣ хотѣлось имѣть книжку сказокъ, а я хотѣла доставить тебѣ удовольствіе самому пожить въ сказочной странѣ.

Я незамѣтно для тебя разлучила тебя съ твоими родителями. Они знаютъ, куда я тебя повела, и будутъ знать все, что ты будешь видѣть и дѣлать. Что съ тобой случится и что ты увидишь — это будетъ зависѣть отъ тебя самого. Смотря по тому, какъ ты будешь поступать, такъ жизнь въ сказочной странѣ будетъ отзываться на тебѣ.

— Госпожа фея, я обѣщаю вамъ, что буду послушенъ, — сказалъ смущенно Ноно.

— Послушнымъ! Этого требуютъ отъ людей въ томъ мірѣ, изъ котораго ты пришелъ. Здѣсь же прежде всего нужно быть самимъ собою, быть искреннимъ, правдивымъ, всегда говорить то, что думаешь, всегда поступать такъ, какъ думаешь, никогда не дѣлать своимъ товарищамъ того, чего бы ты не желалъ, чтобы они дѣлали тебѣ, быть съ ними всегда такимъ, какимъ бы ты желалъ, чтобы они были съ тобой, — все остальное устроится само собой. Можетъ-быть, ты меня не совсѣмъ понимаешь? Но помни, если ты по непониманію, а не отъ злого сердца ошибешься, я буду съ тобой и помогу тебѣ. Не бойся же, пойдемъ, я отведу тебя къ товарищамъ, они лучше меня научатъ тебя быть тѣмъ, чѣмъ надо.

Ноно увидалъ прекрасную колесницу, запряженную шестью аистами.

По знаку феи, онъ, нѣмой отъ восторга, сѣлъ рядомъ съ нею въ колесницу, и аисты, взмахнувъ крыльями, понеслись по воздуху. Ноно видѣлъ, какъ мало-по-малу терялись вдали подъ нимъ лѣса, луга, рѣки. Онъ несся надъ ними все выше и выше, и лѣса становились все меньше и меньше, пока зеленая листва ихъ не слилась съ зеленымъ бархатомъ луговъ.

Пролетѣвъ нѣсколько минутъ, аисты стали спускаться; Ноно различилъ сначала пригорки, рѣки, потомъ деревья и, наконецъ, показавшійся ему вначалѣ игрушечнымъ, домъ, стоявшій среди огромнаго сада съ зелеными лужайками и разноцвѣтными клумбами.

Къ этому-то саду у самаго крыльца великолѣпнаго дворца и спускались аисты.

Какъ только колесница опустилась, множество дѣвочекъ и мальчиковъ не старше двѣнадцати лѣтъ сбѣжались къ колесницѣ и съ радостными криками окружили спутницу Ноно.

— Это Солидарія^[2], наша милая Солидарія! — кричали они. — Мы васъ искали и не могли понять, куда вы ушли. Вы исчезли и ничего намъ не сказали.

— Ну, ну! — говорила Солидарія, не успѣвавшая отвѣчать цѣплявшимся за нее шалунамъ. — Если вы будете такъ бросаться ко мнѣ, вы меня съ ногъ свалите. Я готовила вамъ сюрпризъ. Видите, я привезла вамъ новаго товарища. Я разсчитываю на васъ; вы познакомите его съ нашей жизнью и постарайтесь, чтобъ она ему понравилась. А тебѣ, Ноно, вотъ еще одинъ совѣтъ, — прибавила она, наклонившись къ Ноно: — никогда не уходи далеко отъ твоихъ товарищей. Нашъ врагъ Моннайюсъ^[3], король Плутократіи^[4], посылаетъ въ окружающіе нашу маленькую общину лѣса своихъ тайныхъ агентовъ, которые берутъ въ плѣнъ и уводятъ въ рабство тѣхъ изъ насъ, кто неосторожно отойдетъ далеко отъ другихъ, — и, улыбнувшись еще разъ дѣтямъ, она исчезла.

Дѣти разбрелись въ разныя стороны. Только нѣсколько человѣкъ остались съ Ноно и стали разсматривать его.

— Какъ тебя зовутъ? — спросила, обращаясь къ Ноно, дѣвочка, лѣтъ семи-восьми.

— Ноно, — проговорилъ Ноно, очень смущенный устремленными на него взглядами.

— Меня зовутъ Мабъ, — продолжала маленькая шалунья, — если хочешь, мы будемъ друзьями; твое лицо мнѣ нравится. Я покажу тебѣ, какъ мы играемъ. Ты увидишь, здѣсь очень весело. Учителей, которые наказываютъ и все время надоѣдаютъ своимъ «тише!» «тише!» здѣсь нѣтъ. Потомъ я тебя познакомлю съ Гансомъ и Бикетъ — это мои друзья, — но у меня много и другихъ товарищей; ты познакомишься со всѣми. Не правда ли, Гансъ, ты будешь другомъ новичку? — сказала дѣвочка.

— Я? Конечно, — отвѣтилъ мальчикъ лѣтъ десяти, — если только онъ хорошій малый. Сколько тебѣ лѣтъ? — спросилъ Гансъ, обращаясь къ Ноно.

— Девять.

— Ты откуда? — спросила Ноно другая дѣвочка.

— Ахъ, эта Саша! Какая она любопытная! — воскликнула Мабъ. — Здѣсь не обращаютъ вниманія на то, откуда кто пришелъ. Были бы только они хорошими товарищами. Пойдемъ лучше играть. — И, схвативъ Ноно за руку, она прибавила: — хочешь, пойдемъ посмотрѣть садъ?

— Да, хочу.

— Ты забыла, что скоро пора собирать фрукты для ужина, — замѣтила ей другая дѣвочка; это и была Бикетъ, о которой говорила Мабъ.

— Ахъ, да! Совсѣмъ забыла. Да ты успѣешь посмотрѣть садъ и завтра. Пойдемъ-ка лучше за корзинками.

И всѣ толпой направились къ лужайкѣ, на которой стоялъ высокій и крепкій съ виду человѣкъ. Рукава были засучены на его мускулистыхъ рукахъ, обрамленное черной шелковистой бородой лицо дышало силой и энергіей, глаза были кроткіе и ясные.

Окруженный дѣтьми, онъ раздавалъ имъ корзинки. Дѣти прыгали около него и кричали: «Мнѣ! Мнѣ, Ляборъ!»^[5]

— А Солидаріи некому, значитъ, будетъ сегодня помогать? — сказалъ Ляборъ, улыбаясь и показывая на молодую женщину, стоявшую рядомъ.

— Мы были съ ней сегодня утромъ, — отвѣтило нѣсколько мальчиковъ и дѣвочекъ.

— О, я съ удовольствіемъ пойду съ ней! — сказала Бикетъ.

— И я, и я тоже! — отозвалось еще нѣсколько человѣкъ и, взявъ маленькія ведра, которыя протягивала имъ Солидарія, они пошли съ ней къ строенію на другомъ концѣ лужайки.

Ноно молча стоялъ около Мабъ и Ганса, оставшихся съ Ляборомъ.

— Бери же корзинку, — сказалъ Гансъ, подталкивая Ноно локтемъ. — Ляборъ, дайте корзинку новичку!

— А, это тебя Солидарія взяла подъ свое покровительство, — сказалъ Ляборъ. — Подойди-ка сюда, мальчикъ. Ты, какъ я вижу, ужъ нашелъ себѣ друзей. Понравится ли тебѣ здѣсь, какъ ты думаешь?

— Я думаю, что да, — отвѣтилъ Ноно, беря корзинку и серпикъ, которые протягивалъ ему Ляборъ.

— И я увѣренъ въ этомъ. Иди же съ товарищами, они покажутъ тебѣ, что надо дѣлать.

Когда раздача корзинъ была закончена, дѣти раздѣлились на группы и разсыпались по фруктовому саду.

— Пойдемъ, — сказала Саша, — тѣ, другіе, ужъ ушли съ Либерта^[6] доить коровъ. Я тоже очень люблю молоко, но мнѣ не нравится сидѣть передъ коровами; я всегда боюсь, чтобы онѣ меня не лягнули. Лазать на деревья гораздо интереснѣе.

— О, а я, — перебилъ ее Гансъ, — я очень люблю работать на скотномъ дворѣ; я люблю коровъ, — онѣ никогда не бодаются; онѣ такія добрыя и спокойныя; но я ужъ былъ тамъ сегодня утромъ. А теперь хочется дѣлать что-нибудь другое.

Къ кучкѣ дѣтей, гдѣ были Ноно, Гансъ и Саша, присоединилось еще нѣсколько дѣтей.

— Что мы будемъ собирать? — спросилъ одинъ изъ нихъ.

— Я не знаю. Ты что больше любишь? — спросилъ Гансъ, обращаясь къ Ноно. — Видишь, здѣсь есть виноградъ, персики, груши, сливы, бананы, ананасы, смородина, земляника. Выбирай.

И онъ указалъ Ноно на огромный плодовый садъ. Здѣсь были собраны фруктовыя деревья со всего земного шара, здѣсь постоянно можно было найти спѣлые плоды всѣхъ временъ года; одни деревья одной и той же породы еще только цвѣли, на другихъ уже висѣли зрѣлые и сочные плоды.

Дѣти остановились у вишневаго дерева съ великолѣпными крупными и сочными ягодами.

— О, вишни, какъ я давно ихъ не ѣлъ! — воскликнулъ Ноно.

— Ну, такъ полѣзай, я тебѣ помогу, становись на меня. — И, прислонившись къ дереву, Гансъ скрестилъ руки, дѣлая знакъ Ноно, чтобы онъ оперся на нихъ ногой и лѣзъ дальше на его плечи.

Но — увы! — и теперь, стоя на плечахъ Ганса, Ноно былъ еще слишкомъ малъ, чтобъ ухватиться за самыя нижнія вѣтки. Выросшій въ городѣ, онъ совсѣмъ не умѣлъ лазать на деревья.

— Вотъ какъ, смотри, — сказалъ одинъ изъ дѣтей. — Вотъ какъ надо дѣлать.

И, обхвативъ дерево руками, онъ полѣзъ, какъ обезьяна, и вскорѣ усѣлся между двумя вѣтками, откуда немедленно посыпался цѣлый дождь вишенъ въ фартукъ дѣвочки, которую звали Пепе^[7], потому что она никогда не разставалась со своей куклой.

Ноно съ завистью смотрѣлъ на мальчика, забравшагося на дерево.

— Погоди, — сказалъ Гансъ, — я сейчасъ приду. — Онъ побѣжалъ къ сараю, вынесъ оттуда легкую лѣсенку и приставилъ ее къ стволу дерева. — Теперь и ты можешь взобраться къ Санди.

— Но развѣ ты любишь только вишни? Пробовалъ ты когда-нибудь бананы, ананасы?

— Нѣтъ, я никогда ихъ не видалъ, — отвѣчалъ Ноно, ужъ съ полнымъ ртомъ вишенъ.

— Ну, такъ я нарву тебѣ ихъ къ ужину.

А Мабъ занялась чудными гроздьями смородины, густые кусты которой росли неподалеку отъ вишневаго дерева.

— Не правда ли, — сказалъ Санди, — какъ весело самому срывать свой обѣдъ?

— Да, это пріятно, — отвѣтилъ Ноно, отправляя сорванныя вишни болѣе въ ротъ, чѣмъ въ корзинку. Но такъ какъ вѣтви дерева гнулись отъ множества плодовъ, то онъ смогъ и вполнѣ удовлетворить свою жадность, и наполнить, кромѣ своей корзины, еще и корзинку Санди, который ужъ давно спустился, вспомнивъ, что нужно еще нарвать листьевъ, чтобы украсить плоды на столѣ. Онъ оставилъ свою корзинку Ноно и отправился выбирать самые красивые листья.

Такъ какъ Ноно замѣшкался, срывая то здѣсь, то тамъ по ягодкѣ, то Мабъ, уже окончившая свою работу, взяла его за руку и потащила къ тому мѣсту, гдѣ Ноно видѣлъ Лябора и куда теперь дѣти сносили собранные ими плоды.

Никто, кромѣ Санди, не позаботился о листьяхъ, а потому всѣ были очень рады, когда онъ принесъ цѣлую охапку красивыхъ листьевъ. Скоро корзины были украшены, и дѣти направились къ замку, который Ноно видѣлъ лишь мелькомъ при выходѣ изъ колесницы.

Тото, Мабъ, Бикетъ и Саша, взявшіе Ноно подъ свое покровительство, шли рядомъ съ нимъ.

Ноно удивлялся, что всѣ они были предоставлены самимъ себѣ; Солидарія, Либерта, Ляборъ только изрѣдка появлялись, такъ что Ноно едва успѣлъ ихъ разсмотрѣть.

— Это тебя удивляетъ, — сказалъ ему Гансъ. — У насъ каждый день такъ. Мы видимъ ихъ лишь тогда, когда они намъ нужны. Тогда нечего ихъ искать. Они тотчасъ появляются, какъ будто угадываютъ, что намъ нужна ихъ помощь.

— А какъ же васъ наказываютъ, когда вы провинитесь? Кто васъ наказываетъ?

— Никто, — отвѣчала Мабъ. — Какъ можно провиниться, когда никто не ходитъ за тобой по пятамъ, чтобы мѣшать дѣлать, что хочешь, и заставлять дѣлать то, чего совсѣмъ не хочется.

— Да, но кто же смотритъ за садомъ, за деревьями, коровами?

— Мы же! Ты увидишь, это очень интересно, — копать, поливать, сѣять, — особенно когда знаешь, что, если нужно, Ляборъ всегда готовъ помочь. Но вѣдь ты остаешься с нами и успѣешь самъ увидать все это. Вотъ мы и пришли.

V

Жадность наказана

Дворецъ, къ которому направились дѣти, возвышался среди широкой, усыпанной пескомъ, площадки. Площадка была обсажена тѣнистыми деревьями.

Подъ этими деревьями тѣ изъ дѣтей, которыя не были заняты ни сборомъ плодовъ, ни дойкой, расставили въ тѣни большіе столы. На этотъ разъ въ честь новоприбывшаго столы соединили всѣ вмѣстѣ, приставивъ ихъ одинъ къ другому (обыкновенно каждый столъ стоялъ отдѣльно), накрыли ихъ чистыми скатертями и разставили на нихъ блюда и тарелки.

Дѣти подходили и раскладывали свои фрукты въ вазы. Тутъ были и яблоки, и персики, и виноградъ, и абрикосы, и масса другихъ, для Ноно совершенно неизвѣстныхъ плодовъ. Цвѣты въ красивыхъ сосудахъ очень украшали столы.

Другія дѣти переливали густое со сливками молоко въ красивые глиняные горшочки.

Когда весь маленькій людъ собрался и все принесенное ими было размѣщено на столахъ, каждый выбралъ себѣ мѣсто по вкусу, рядомъ съ тѣмъ изъ товарищей, который его привлекалъ всего больше. Ноно сѣлъ между своими новыми друзьями; они ему называли сидѣвшихъ по сосѣдству: напротивъ нихъ сидѣли Гретхенъ, Фрицъ, Лола, Винни, Бенно, Патъ, Стелла. Казалось, тутъ были образцы именъ всѣхъ странъ. И дѣйствительно, среди бѣлыхъ, розовыхъ мордочекъ виднѣлись и черныя рожицы негровъ и съ узкими глазками желтыя лица китайцевъ и японцевъ.

Всѣ смѣялись, болтали, ничуть не занимались тѣмъ, кто и изъ какой страны пришелъ.

Дѣти передавали одинъ другому вазы съ яствами и фруктами и каждый выбиралъ себѣ по своему вкусу; одни брали всего понемногу, другіе набрасывались на что-нибудь одно, то, что въ эту минуту имъ особенно нравилось. Все дѣлалось весело и дружно, потому что и самые ненасытные знали, что всѣмъ всего хватаетъ.

— Подожди, я тебѣ положу, — сказала Мабъ, беря вазу съ фруктами, — что ты больше любишь? Персики, виноградъ?

— Нѣтъ, — перебилъ ее Гансъ, — я сорвалъ для него банановъ.

И каждый клалъ на тарелку Ноно свои любимые фрукты.

— Я съ удовольствіемъ отвѣдаю всего, — сказалъ Ноно и принялся снимать кожу съ банана, какъ его научилъ Гансъ.

Но едва отвѣдавъ банана, онъ долженъ былъ остановиться.

— Тебѣ не нравится, — спросилъ его Гансъ, нѣсколько разочарованный, такъ какъ онъ ожидалъ, что Ноно придетъ въ восторгъ отъ его любимыхъ плодовъ.

— Нѣтъ, — отвѣтилъ Ноно, — это недурно, но, кажется, виноградъ вкуснѣе, — и онъ взялъ въ ротъ нѣсколько ягодъ отъ кисти, которую Мабъ положила на его тарелку, но тотчасъ же онъ положилъ кисть винограда обратно на тарелку, отодвинулъ ее отъ себя и сталъ печально смотрѣть на вазы со всевозможными вкусными плодами, которыми, казалось ему до начала ѣды, онъ никогда не сможетъ насытиться и которые теперь переполненный желудокъ его отказывался принимать.

— Ну, что же? Что съ тобой? — воскликнули сидѣвшіе рядомъ съ нимъ Мабъ и Гансъ, увидѣвъ, что онъ пересталъ ѣсть и отодвинулъ тарелку.

— Я не голоденъ, — отвѣтилъ онъ тономъ, который не могъ бы быть печальнѣе, если бъ приходилось сообщать о смерти цѣлой половины семьи.

— Какъ! Ты не голоденъ? — воскликнула Мабъ. — Такіе вкусные фрукты!

Ноно покачалъ головой.

— Ты, значитъ, нездоровъ, — сказалъ Гансъ.

— Ты чѣмъ-нибудь огорченъ? — прибавила Мабъ.

Бикетъ и Саша встали и подошли къ Ноно, внимательно разсматривая его.

Тогда Ноно, смущенный и сконфуженный, долженъ былъ признаться, что, наѣвшись меду, малины и земляники, которыми угостили его пчелы и жуки, онъ затѣмъ съѣлъ еще много вишенъ. Его желудокъ отказывался теперь принимать еще что-нибудь.

— Выпей немного молока, — сказала Саша, — тебѣ непремѣнно надо выпить теперь молока, потомъ ты съѣшь хоть этотъ чудный персикъ.

Ноно попробовалъ проглотилъ нѣсколько глотковъ молока, но и молоко было ему противно.

Ему пришлось разсказать товарищамъ свои приключенія съ пчелами и жуками, такъ какъ упоминаніе объ угощеніи въ лѣсу возбудило ихъ любопытство.

Насытившись, всѣ принялись убирать со стола: скатерти отнесли въ бѣльевую, посуду въ кухню, гдѣ изобрѣтенныя Ляборомъ машины мыли и перетирали тарелки, которыя затѣмъ оставалось лишь разставить въ буфеты. Столы и стулья были размѣщены подъ навѣсами.

Когда все было въ порядкѣ, дѣти разсыпались по саду, обсуждая, чѣмъ имъ теперь заняться. Большинству дѣвочекъ хотѣлось играть въ «мамы» или «учительницу» — въ воспоминаніе тѣхъ игръ, въ какія онѣ играли дома, — мальчики же хотѣли играть въ чехарду и въ пятнашки. Дѣти посудили, порядили и разбились на кучки, смотря по тому, кто во что хотѣлъ играть.

Дѣти переходили изъ одной кучки играющихъ въ другую, если игра имъ надоѣдала и хотѣлось поиграть иначе. Въ одномъ мѣстѣ нѣсколько мальчиковъ увлеклись игрой въ куклы. А тамъ дѣвочки, изъ наиболѣе шустрыхъ, обернули свои юбки вокругъ ногъ и весело прыгали въ чехарду.

Незамѣтно группы смѣшивались и разбивались, чтобъ начать играть въ жмурки, въ прятки, въ «птицы летятъ» и въ разныя другія игры.

Ноно, начавшій съ игры въ пятнашки съ Гансомъ, Мабъ, Бикетъ и Сашей, очутился затѣмъ въ группѣ дѣтей, игравшихъ въ жмурки; ихъ было человѣкъ двадцать, мальчиковъ и дѣвочекъ, и среди нихъ Ноно уже насчитывалъ съ полдюжины друзей: Гретхенъ, Мэй, Патъ, Беппо, Коралли, хорошенькая, маленькая мулатка, и Дуду, коренастый, темный сингалезецъ.

Мабъ и Гансъ усердно отгадывали вмѣстѣ съ другими загадки, которыя загадывали всѣ по очереди.

Кто усталъ, садился на крыльцо и, растянувшись на ступенькахъ, слѣдилъ за игрой товарищей.

Солнце уже скрылось и медленно сгущалась темнота, но вечеръ былъ тихій и теплый; въ небѣ одна за другой зажигались звѣзды, голоса играющихъ постепенно замолкали.

Солидарія появилась на верхнихъ ступенькахъ крыльца и крикнула:

— Сюрпризъ на сегодня: группа гимнастовъ предлагаетъ дать вамъ вечеромъ представленіе. Надо приготовить имъ хорошій пріемъ. Гдѣ вы хотите, чтобы было представленіе, — въ театральной залѣ или на дворѣ?

— На дворѣ! На дворѣ! — закричали дѣти, — вечеръ такой чудный!

— Ну, такъ за работу! Вотъ и Ляборъ, — онъ вамъ поможетъ.

И дѣти въ восторгѣ хлопали въ ладоши и прыгали отъ радости.

VI

Конецъ вечера

Дѣти побѣжали въ сарай, гдѣ хранились орудія и инструменты, вытащили оттуда при помощи Лябора столбы и брезенты и отнесли ихъ на площадь.

Тутъ они соорудили огромную четырехугольную палатку, какъ разъ передъ ступенями крыльца, на которыхъ и должны были размѣститься зрители.

Ноно съ восторгомъ слѣдилъ за сновавшими взадъ и впередъ дѣтьми. Ляборъ при ихъ помощи подымалъ и устанавливалъ тяжелые столбы, какъ будто бы они были не тяжелѣе тростинокъ, натягивалъ и скрѣплялъ полотно палатокъ.

Въ самое короткое время былъ устроенъ зрительный залъ съ трапеціями, кольцами и неподвижными брусьями. Освѣщеніе зала взяла на себя Электрисія^[8], другая сотрудница Лябора, и выполнила это блестяще. Огромныя лампы лили съ высоты голубоватый, подобно лунному, свѣтъ. Было свѣтло, какъ среди бѣла-дня.

— Ну, вотъ хорошо, — сказалъ Ляборъ, удостовѣрившись въ крѣпости брусьевъ и трапецій. — Наши артисты могутъ приходить, — мы готовы ихъ принять.

— А вотъ и угощеніе, которое мы имъ приготовили, — сказала Солидарія, приподнимая портьеру, скрывавшую входъ въ другую палатку.

— Ну, значитъ, все въ порядкѣ, будемъ занимать мѣста, — сказалъ Ляборъ.

— Электрисія можетъ дать знать артистамъ, что залъ для нихъ готовъ, — добавила Солидарія.

И въ сопровожденіи дѣтей они направились къ крыльцу и размѣстились на лѣстницѣ, какъ кто хотѣлъ.

Когда всѣ сѣли и водворилась тишина, раздались звуки невидимаго оркестра. Играли тоже дѣти.

Едва отзвучали послѣднія ноты, какъ на сценѣ появились артисты.

Ихъ было пять. Четверо изъ нихъ были одѣты огромными зеленовато-желтыми лягушками. Пятый мальчикъ нарядился яблокомъ.

Они встали всѣ въ рядъ, лицомъ къ крыльцу, и отвѣсили зрителямъ поклонъ, раскрывая огромные рты и большіе глупые глаза. Это очень насмѣшило зрителей.

Потомъ лягушки начали сначала на кольцахъ, затѣмъ на трапеціяхъ дѣлать свои упражненія. Онѣ были очень ловки, граціозны и смѣлы. Маленькое яблочко повторяло тѣ же упражненія, но такъ смѣшно, что дѣти хохотали до слезъ.

Послѣ всякихъ кувырканій, прыжковъ и качаній артисты снова выстроились въ рядъ и поклонились зрителямъ, а зрители въ восторгѣ хлопали въ ладоши.

Съ артистовъ спали костюмы, и зрители узнали въ нихъ своихъ товарищей. Аплодисменты удвоились.

Маленькіе артисты пошли въ приготовленный имъ залъ; представленіе окончилось.

Ноно вытаращилъ глаза отъ восхищенія. — Ты видѣлъ, — говорилъ онъ Гансу, — какой смѣшной этотъ маленькій. Какъ его зовутъ?

— Это Ахмедъ, — отвѣчалъ Гансъ, восхищенный не менѣе Ноно. — А ты видѣлъ большого? Какъ онъ висѣлъ головой внизъ, держась носками за лѣстницу?

Всѣ дѣти были въ восторгѣ и наперебой разсказывали другъ другу, что кому больше понравилось.

— Ну, ну, хорошо, — сказала, появляясь на крыльцѣ, Аморита^[9], другая сестра Солидаріи, — теперь скоро пора и спать; глазки у васъ совсѣмъ ужъ сонные, но подождите, я разскажу вамъ о вашихъ родителяхъ, — я обѣщала вамъ каждый вечеръ разсказывать о нихъ.

Тѣмъ временемъ Ляборъ установилъ сзади дѣтей волшебный фонарь и натянулъ въ глубинѣ палатки большое бѣлое полотно; вдругъ стало совсѣмъ темно, и снопъ свѣта изъ аппарата очертилъ огромный кругъ на бѣломъ полотнѣ.

Ноно съ тревогой думалъ о томъ, узнаетъ ли онъ, новичокъ, что-нибудь о своей семьѣ?

Устремивъ глаза на свѣтлый кругъ, онъ сначала увидалъ лишь легкій колеблющійся туманъ. Туманъ то рѣдѣлъ, то сгущался и образовалъ, наконецъ, отчетливую картину, которую Ноно тотчасъ узналъ.

Это была ихъ столовая; дверь въ другую комнату была полуоткрыта, и тамъ старшій братъ Ноно собирался ложиться спать. Въ столовой отецъ, сидя за столомъ, читалъ газету; сестренка Сандрина сидѣла около отца и готовила уроки; мать на другомъ концѣ стола чинила какую-то куртку.

На стукъ въ дверь она подняла голову, встала и пошла отпереть; это привратница принесла письмо. Ей очень хотѣлось поболтать, но родителей повидимому сильно интересовало содержаніе письма, и они не поддержали разговора. Какъ только привратница ушла, мать разорвала конвертъ и прочла вслухъ. Это Солидарія писала о томъ, что за это время было съ Ноно.

Сандрина съ большимъ вниманіемъ слушала письмо. Когда мать кончила, Сандрина сказала, что и она хотѣла бы пожить въ такой удивительной странѣ, гдѣ сейчасъ Ноно.

Тити сказалъ, что онъ очень бы хотѣлъ найти такую страну, гдѣ можно было бы жить, не запираясь на двѣнадцать часовъ въ сутки въ мастерской.

Тутъ изображеніе сгладилось, свѣтлый кругъ сузился, потускнѣлъ и наконецъ исчезъ. Свѣтъ снова залилъ залу.

— Ахъ, — сказалъ Ноно, обращаясь къ Мабъ, — ты видѣла папу и маму?

— Да, и сестру Мей, — она играетъ съ Пусси, нашей киской, черной съ бѣлымъ.

— Да нѣтъ же, я говорю о моемъ отцѣ и о моей матери.

— Ахъ, я забыла, — сказала Мабъ смѣясь. — Я не знаю, какъ это дѣлается, — но изображеніе на полотнѣ только одно, а каждый изъ насъ видитъ въ немъ тѣхъ, которыхъ онъ любить и ничего больше.

— Да, вотъ это совсѣмъ особенный волшебный фонарь; ты видѣла своихъ родителей, я видѣлъ своихъ, Мабъ — своихъ, и каждый изъ насъ видитъ лишь тѣхъ, кто ему дорогъ.

Ноно не могъ прійти въ себя отъ удивленія, но, привыкнувъ за этотъ день видѣть самыя удивительныя вещи, онъ, если не потерялъ способности удивляться, то уже началъ привыкать ко всему самому необычайному.

Маленькіе жители Автономіи поднялись по ступенькамъ крыльца; Ноно шелъ слѣдомъ за товарищами; они очутились на площадкѣ со многими дверями и нѣсколькими лѣстницами, ведущими въ верхніе этажи.

— Пойдемъ, — сказалъ Гансъ, — наши комнаты въ первомъ этажѣ. Рядомъ съ моей есть еще одна свободная комната, — ты можешь ее занять.

Толпа дѣтей разсыпалась по лѣстницамъ. Гансъ, Ноно, Мабъ, Бикетъ поднялись по ступенькамъ своей лѣстницы.

— Ты видишь, — сказалъ Гансъ, входя въ комнату и повертывая кнопку (комната озарилась яркимъ электрическимъ свѣтомъ), — здѣсь ты можешь хорошо устроиться. Моя комната рядомъ, комната Мабъ напротивъ, Саши и Бикетъ дальше, но по тому же коридору.

Комната, гдѣ они стояли, была довольно просторная и освѣщалась днемъ большимъ окномъ, выходившимъ въ садъ; у стѣны стояла маленькая кровать съ ослѣпительной бѣлизны простынями. Въ углу стоялъ умывальный столъ, по другой стѣнѣ стояли шкафъ и два стула.

— Вотъ, — говорила Мабъ, входя съ тремя или четырьмя книгами, за которыми она заходила въ свою комнату, — мы забыли пройти въ библіотеку; но если ты захочешь почитать передъ сномъ, ты можешь выбрать что-нибудь изъ этихъ томиковъ.

А Гансъ, указывая ему кружку молока на столикѣ у постели, прибавилъ:

— Вотъ, если тебѣ захочется пить передъ сномъ.

— Если свѣтъ тебѣ будетъ мѣшать, — добавилъ Дикъ, вошедшій за другими, — ты повернешь эту кнопку.

Ноно былъ порядкомъ утомленъ новыми впечатлѣніями. Онъ поблагодарилъ товарищей, пожелалъ имъ спокойной ночи, и всѣ разошлись по своимъ комнатамъ. Тишина настала въ замкѣ.

VII

Трудъ въ Автономіи

Было совсѣмъ уже свѣтло, когда на другой день Ноно былъ разбуженъ цѣлой толпой дѣтей, наполнившихъ его комнатку.

— У, лѣнтяй! — говорила Мабъ. — Онъ спитъ еще, а солнце слѣпитъ его. У! У!

— Ну, вставай! — сказалъ Гансъ. — Мы пришли за тобой. Пора итти работать въ саду.

— Нѣтъ, — перебила его Мабъ, — онъ обѣщалъ мнѣ еще вчера пойти со мной помогать доить коровъ, я его беру съ собой.

Ноно поспѣшно всталъ, мигомъ одѣлся. Въ это время мальчики уже успѣли стащить одѣяла и простыни съ постели, повернули матрацъ и оправили постель, а дѣвочки подмели комнату, вытерли пыль и все привели въ порядокъ.

Когда все было кончено, дѣти потащили Ноно внизъ, гдѣ, въ подвальномъ этажѣ устроена была ванная. Два обширныхъ бассейна занимали большую часть комнаты. Въ одномъ была холодная вода, въ другомъ тепловатая для зябкихъ. По стѣнамъ ванной были устроены приспособленія для всевозможныхъ душей. Раздѣться и броситься въ воду было для маленькихъ шалуновъ дѣломъ одной минуты.

Обсушившись и одѣвшись, всѣ перешли въ большую комнату, гдѣ была столовая. Тутъ дѣти завтракали: одни пили горячее молоко, другіе — какао, третьи — кофе. Бикетъ побѣжала въ кухню, вернулась оттуда съ полнымъ кувшиномъ шоколада и налила большую чашку Ноно.

— Вотъ, — сказала она, — мы его нарочно приготовили для тебя.

— А вотъ лепешки съ масломъ, — сказала Саша, старательно намазывая масломъ горячую лепешку. — Попробуй, какія вкусныя!

Ноно поблагодарилъ своихъ друзей и съ аппетитомъ принялся за завтракъ; то же сдѣлали и другіе.

Наѣвшись, всѣ разбрелись въ разныя стороны. Мабъ потащила Ноно къ хлѣву.

Но они опоздали, — коровы ушли на пастбище.

Проходя черезъ хлѣвъ, Мабъ обратила вниманіе Ноно на порядокъ и чистоту въ хлѣвѣ, совершенно непохожемъ на тѣ хлѣва, которые они видали въ деревняхъ, — темные, грязные, дурно пахнущіе, съ навозомъ вмѣсто соломы.

Здѣсь же не было ничего подобнаго. Просторное, хорошо освѣщенное помѣщеніе съ поломъ, выложеннымъ крупными гладкими плитами, съ легкимъ уклономъ въ одну сторону и съ выводными канавами для стока жидкости.

Крѣпкія дощатыя перегородки раздѣляли хлѣвъ на просторныя стойла, отдѣльныя для каждой коровы. Въ стойлахъ было уже положено свѣжее сѣно въ ясляхъ и разостлана на полу свѣжая солома. Въ каждомъ стойлѣ была придѣлана красивая мраморная дощечка съ именемъ коровы, которая здѣсь стояла.

— Видишь, какъ имъ здѣсь хорошо, — замѣтила Мабъ. — Вотъ здѣсь стоитъ моя любимица, — я всегда забочусь о ней; ее зовутъ Бѣлянка. Ну, теперь пойдемъ къ нимъ на лугъ.

Они вышли изъ хлѣва и очутились на обширномъ лугу, на которомъ паслись коровы. Нѣкоторыхъ изъ нихъ доили маленькіе жители Автономіи.