Опасное путешествие

— Муц! — неистово орал Фриц Килиан, нарушая воскресную тишину.

— Иди сюда, Муц!

Но Хельмут, не останавливаясь, продолжал шагать по другой стороне, почти не взглянув на своего приятеля. Вовсе не потому, что тот звал его Муцом, — к этому прозвищу он привык. «Хельмут» — это было имя чересчур длинное для ребят в Шмеркенштейне, они сократили его в «Муц». Так оно за ним осталось, и Муц нашел, что это вовсе не плохо.

— Муц! Му-у-уц! Иди сюда! Футбол! — продолжал звать Фриц, держа в руках огромный резиновый мяч.

Но, как уже было сказано, Муц даже не обернулся. Во-первых, он был взволнован, так как поссорился с сестренкой; во-вторых, он шел по делу, которое интересовало его несравненно больше, чем футбол. За городом, где расстилается зелень лугов, ждало его нечто замечательное. То, о чем говорил весь город — аэроплан. На такой штуке некий человек собирается днем летать. Об этом можно было прочесть на афишных тумбах по всему городу, и Муц не мог усидеть на месте с тех пор, как появился аэроплан.

— Муц! — крикнул ему через улицу другой приятель. — Муц, сыграем в прятки?!

Но Муц не посмотрел сегодня и на Макса Хабеданка. Он продолжал итти прямо, прямо пока последние дома Шмеркенштейна не остались позади; пока по обеим сторонам дороги не зазеленели свежескошенные луга. А там, дальше — на фоне лугов — сверкало зеркало маленького илистого пруда, на берегу которого стояла в кустах кучка красноногих аистов.

Но и аисты не занимали сегодня Муца.

Все его внимание было обращено на луг, на дерновую зеленую площадку, с которой днем должен подняться летчик. Здесь, как и везде, царила воскресная утренняя тишина. Только у забора, окружавшего аэродром, склонилось несколько человек, да какой-то высокий толстяк возился посреди огороженного луга.

А там, в воздухе, торчало какое-то странное сооружение, — огромная птица из деревянных и железных перекладин, с колесами внизу, сидением посредине и двумя большими крыльями по бокам. Оно походило на гигантского воздушного змея.

Высокий толстяк возился около змея, чистил, маслил, подвинчивал, подкручивал. Муц наблюдал за ним и размышлял, не стать ли ему самому механиком… Он соорудил бы себе такого змея и смог бы полететь в Африку, на луну, — куда угодно…

Колокол пробил полдень и вывел Муца из раздумья.

Проголодавшиеся зрители поспешили домой; а тот, кто чистил, подвинчивал, маслил и подкручивал, оставил самолет, грузным шагом направился прямо через луг и исчез в какой-то лавчонке.

А Муц остался, размышляя о двух вещах — о том, что дома вкусно пахнет жареной телятиной и что этот крылатый воздушный змей через три часа полетит к небу вместе с тем человеком…

«Не потрогать ли эту штуку разок? Никого поблизости нет…» — и Муц храбро перелез через забор.

«Неужели он собирается лететь на этой штуке?» — снова подумал Муц — и… очутился уже подле машины.

«Альбатрос» — прочел он на брезенте огромных отвесных крыльев — и… залез внутрь.

«Нет, какая чепуха — под брезентовой крышей настоящее сиденье»… и Муц уже сидел на нем.

Перед сиденьем находился черный аппарат с железными носами и ушами, пальцами и крыльями с обеих сторон — и… Муц потрогал какой-то металлический рычаг.

«Разве мы не собираемся стать механиками? Разве это не было бы чудесно? Что это, например, за винт» — и… Муц повернул его. «А это, что за кнопка» — и… Муц нажал ее.

Что-то зажужжало у него под самым носом, все громче и громче, оглушительно загудело и, с грохотом, понеслось по лугу вместе с «Альбатросом». Муцу захотелось крикнуть, но тяжелая птица уже поднялась и заколыхалась над лугом. Он хотел спрыгнуть на землю с опасного сиденья, но быстро поднимался ввысь; ему показалось, что он смотрит вниз с третьего этажа.

— Помогите! — жалобно закричал Муц. — Ма-ама!

Жужжали винты, трещали крылья, — а мать не шла. Ветерок свистел за брезентовой стенкой. «Альбатрос» стремительно летел вверх, как бы намереваясь пробить брешь в голубом куполе неба.

— Помогите! Не могу слезть!

Но крики замирали, точно у Муца совсем не было голоса.

Родной Шмеркенштейн все уменьшался, башни становились все ниже и ниже — стали совсем крошечными. Когда Муц уже не различал высокой неуклюжей башни Марка, он чуть не свалился с сиденья; так ему стало нехорошо. За что, за что он должен подниматься так высоко?.. Ведь совсем не он, а другой собирался летать…

«Ах, если бы я был теперь внизу» — горевал Муц. «Я никогда бы больше не ссорился с сестрой, учил бы уроки и никогда больше не играл бы с незнакомыми вещами».

Но жалобы не помогали, не помогли и слезы, которые струились по щекам и продолжали течь, — пока его не осенила мысль, которая его сразу приободрила: не захватил ли он с собой из дому завтрак?

Он полез в карман куртки и вытащил оттуда солидный шмеркенштейновский бутерброд, с которым мальчик может проделывать любые шалости, и тот не испортится.

Муц жевал полчаса под ряд. Пока его щеки уплетали, путешествие казалось ему сносным. Но наступает конец и самым большим бутербродам. Так именно случилось и с Муцом.

Когда исчез последний кусок, его приключение показалось ему совсем ужасным… Дома жаркое уже съедено, отец лежит на диване и сердито бурчит: «Вот сорванец! Пусть только явится!»

Но сорванец не являлся. Он мчался над высокими горами и темными облаками и летел прямо на запад. Ветер унес его шляпу, светлые волосы развевались. Он не слышал ничего, кроме шума ветра, ни о ком не думал, кроме матери, отца и сестренки Лизаньки и все вздыхал.

— Ах! ах! Если бы хоть не утренняя ссора с Лизанькой! Он запрятал ее волчок, — после обеда она ищет его, не находит и ждет Муца.

А тот уже несся над морем, пробирался сквозь облака и тучи, реял над ними и опускался, не смея взглянуть вниз. Злой порывистый ветер грозил сбросить «Альбатрос» в пучину, набрасывался на Муца и ревел над ухом:

— Беда! Тебя выбросит в злую страну. Беда!

Но вслед за этим добрый свежий ветер обвеял лицо Муца и шепнул:

— Держись, не так уж плохо все кончится. Держись! Так боролись между собой два ветра. Стоял вой как-будто два воздушных духа схватились из-за мальчика, и Муц трепетал от этого воя.

Как Муц спустился на землю

Но человек ко всему привыкает, — тем более мальчуган из Шмеркенштейна. После двухчасового трепета Муц почти уже не слышал борьбы между воздушными духами и почувствовал себя безопаснее на своем сидении.

Прошли сутки, и он уже перестал думать о том, сколько сотен и тысяч миль отделяет его от родительского дома.

Постепенно он все смелел и смелел. Он уже без страха посматривал на бурлящие и свистящие крылья своего змея и мог уже без колик в животе глядеть вниз на бесконечную сверкающую гладь моря. А когда вдали показалась полоска берега, Муц стал соображать, как бы спуститься.

Земля все приближалась, порыв ветра снизил самолет, и вскоре Муц увидел под собой большой остров с серебристыми реками, темными лесами, желто-зелеными пестрыми лугами и высокими черными горами на далеком горизонте.

«Можно ли здесь, наконец, спуститься?» — размышлял Муц, вертясь на своем сидении, и поглядывал на бурлящие и свистящие крылья. — «Ах, если бы они остановились! Не попробовать ли ту большую кнопку?»

Муц осторожно нажал ее, и шум крыльев прекратился. Он нажимал сильнее и сильнее, крылья стали вращаться ленивее — «Альбатрос» спускался все ниже и ниже…

Чем ниже спускался аэроплан, тем глубже уходила у Муца душа в пятки. Зато снизу что-то поднималось вверх — земля. Серебряные реки, темные леса, над которыми проносился Муц, становились все яснее и виднее. Выплыли светлые дороги, длинные узкие аллеи, затем — затем… дома, крошечные домики, значительно меньше рыночных будок Шмеркенштейна. Вскоре он уже пролетал над низкими неуклюжими зданиями, на крышах которых как угрожающие указательные пальцы, торчали закоптелые малюсенькие дымовые трубы. Теперь он летел над бурными полями, а вслед за тем — над множеством маленьких хижин, расставленных друг около друга, как игрушки.

«Альбатрос» продолжал снижаться и скользил над холмами, на которых высились белоснежные крыши и шоколадные башенки красивых замков и вилл. От этих пышных зданий к Муцу поднимался такой сильный запах пряников, что у него потекли слюнки. Затем он услышал собачий лай, чьи-то тонкие голоса и увидел крохотных людей и черных, похожих на коз, животных около маленьких домиков.

Он все более явственно улавливал голоса и видел поднятые головы маленьких человечков, с устремленными в небо взглядами; заметил, как человечки указывали руками, как бежали за все ниже и ниже опускающимся змеем; увидел, как перед ним выросла опушка леса; наконец, он подскочил на сиденьи, потому что его змей налетел на первые ряды деревьев, вскрикнул, вылетел, как бомба, из самолета и ударился оземь. После этого он сразу потерял слух, вкус, обоняние, осязание и зрение, — он был без чувств.

Он не видел и не слышал, как со всех сторон сбежались крошечные существа, как они, с тревогой, смотрели на обломки разбитого «Альбатроса» и на выброшенного в сторону Муца и как они возликовали:

— Он! он!

И лилипуты бросились на колени перед мальчиком из Шмеркенштейна, подняли молитвенно руки и зашептали:

— Освободи нас, пришелец с неба! Освободи нас от них!

Чудесная лилипутия

Муц попал в чудесную страну, — в королевство крошечных людей, в Лилипутию. Жители ее были в шесть раз меньше обыкновенных людей. Соответственно этому были меньше их дома и постройки.

В то время, когда Муц очутился в Лилипутии, самым высоким ее зданием был королевский дворец в столице, а самой высокой башней — его башня. Дворец весь, снизу доверху, был построен из миндальных конфет, поднимался на восемь метров вверх и представлял в глазах лилипутов поразительное зрелище. Он превосходил своим великолепием пышные замки, повсюду царившие над страной и построенные от подвалов до кухонь из пряников, патоки и шоколада.

Но не это было самое удивительное в королевстве Лилипутии. Удивительнее было то, что лилипуты, создавшие такие вкусные сооружения, постоянно тяжело вздыхали и кляли. Отправляясь по утрам на работу, они произносили проклятье:

— Разрази громом замки!

Укладываясь по вечерам спать, бормотали:

— Разрази громом замки!

Народ негодовал, потому что все эти вкусные вещи принадлежали лишь немногим лилипутам.

То были владыки страны и, так как они сидели на мешках, наполненных деньгами, их называли толстосумами. Поля, луга, мастерские, рудники и прочие богатства Лилипутии принадлежали им с незапамятных времен, и они надменно смеялись над простым народом, который не имел ни набитых деньгами мешков, ни сахарных вилл.

Народ работал на толстосумов и не имел ничего, кроме убогих хижин и скудной пищи. Он все нищал, а толстосумы накопляли богатства и число их пряничных дворцов все увеличивалось. Они жили в них со своими семьями привольно и весело. Остальным лилипутам приходилось далеко обходить сахарные замки, ибо — в противном случае — аромат пряника проникал в нос вечно голодных лилипутов и они принимались кусать сладкие стены и углы вилл; а такое деяние по законам страны, каралось тюрьмой.

Но и не это было самое удивительное в королевстве Лилипутии. Удивительнее было то, что порабощенные лилипуты роптали, сжимали кулаки — и все же не могли сбросить с себя ярма, хотя их было великое множество, а количество толстосумов было ничтожно. Правда, на стороне последних был король страны, который непременно должен был происходить из рода толстосумов. Он служил могучей поддержкой для них, так как в его руках была огромная сила: в одном из зубцов королевской короны сверкал чудесный драгоценный камень, который озарял короля таким пламенным, лучезарным сиянием, что лилипуты чтили в короле неземное светлое существо и повиновались всем подписанным им законам. Несколько сот полицейских стояли на страже этих законов и заточали в тюрьму всякого, кто их нарушал. Кроме того, король был верховным вождем лилипутской армии, в рядах которой молодые лилипуты учились фехтованию, стрельбе и другим военным упражнениям. Кто вступал в армию, тот должен был носить мундир, на плечах, рукавах и пуговицах которого были нашиты короны короля. В этих эмблемах как бы заключалась чудодейственная сила королевского волшебного камня. Ибо всякий, кто надевал подобный мундир, беспрекословно исполнял все, что приказывал король через своих офицеров, будь это самые страшные вещи.

Но и не это было самое удивительное в королевстве Лилипутии. Удивительнее было то суеверие, во власти которого находились лилипуты — после долгих-предолгих лет рабства. Они верили, что небо пошлет им героя, который избавит их от всех мучений. Деды лилипутов только мечтали о таком избавителе, отцы уже уверовали в него, а дети готовы были поклясться, что он скоро явится…

Один лилипут, с седой бородой, сапожник из столицы, пророчествовал о приходе спасителя на всех улицах. Этого пророка звали Громовое-Слово. То был человек с седыми волосами, седой бородой, пламенным взором и столь же пламенным сердцем. Он не ел, не пил и не спал из-за страданий лилипутов; неделями блуждал он по стране, возвещая приход спасителя, которого в один прекрасный день ниспошлет небо, и так ожесточенно громил толстосумов, что те то и дело сажали его в тюрьму. Но, выйдя из тюрьмы, он снова начинал бродить с проповедью по стране, останавливался, как только замечал хотя двух лилипутов и громовым голосом прорицал:

— Терпите! Когда зима придет и скует землю льдом, когда страданиям вашим не будет меры, он явится с неба, великий и могучий, призовет вас на бой и избавит нас от толстосумов! Разрази громом замки!

Как музыка, звучало это пророчество в ушах лилипутов и с верою смотрели они в глаза своего пророка.

Но и не это было самое удивительное в Лилипутии. Самым удивительным было то дикое, сумасшедшее волнение, которое охватило всю страну после спуска Муца. Так крепко внедрилась в сознание лилипутов вера в появление спасителя, что по всей Лилипутии пронесся тысячеголосый торжествующий крик, когда шмеркенштейновский мальчуган спустился на своем белом воздушном змее.

— Явился! Явился! — гремела радость по всей стране.

С юга, где впервые увидели Муца, молва, как победный клич, неслась из хижины к хижине, из мастерской в мастерскую и докатилась до самой столицы. И все, кто видел спускавшийся самолет, мчались к нему со всех ног.

Быстрее всех мчался Громовое-Слово, пророк с пламенным взором. Несмотря на свои седые волосы, он бежал, как юноша, по улицам столицы и по дороге, ведущей на юг, к опушке Беличьего бора, где опустился белый воздушный змей. Всех перегнал седовласый Громовое-Слово — всех: стариков и юношей. Но у него были ноги лилипута, и поэтому он только к вечеру подошел к обломкам самолета.

Солнце стояло низко, оно было далеко за морем, и последние лучи его слабым светом озаряли спящего Муца. Облитый золотом заката, он лежал, как заколдованный герой, на опушке Беличьего бора, на ковре из трав.

Кишащая толпа лилипутов стояла на коленях перед великаном, молилась и шептала с неослабным упорством:

— Вставай, пришелец с неба! Избавь нас от нужды! Разрази громом замки!

Пророк Громовое-Слово, в немом благоговении, созерцал огромную голову, нос, закрытые глаза, рот и густые белокурые волосы. Затем он обернулся к коленопреклоненным лилипутам подбоченился, как бы желая сказать — «Ну, что я предсказывал?..» Радость так переполняла его, что он не мог вымолвить ни слова. Он устремил свой взор в пространство и через некоторое время задумчиво прошептал:

— Одно не вяжется с моим пророчеством: я, ведь, предсказывал, что он прилетит зимой…

Муц и лилипуты

Вечер сменился утром, пчелы хлопотливо жужжали в воздухе, и птицы метались в воздухе, в поисках завтрака. Но Лилипутия, в пяти лилипутских милях в окружности около того места, где спустился Муц, была тиха, как в праздничный день. Застыли рудники, не дымились высокие трубы заводов и столица как бы вымерла. Несколько тысяч лилипутьих ног всю ночь маршировали к югу, к югу, к большой палатке у Беличьего бора. Ночью при свете луны, они соорудили над лежавшим в беспамятстве великаном палатку из крыльев разбитого самолета, — такую большую палатку, какой еще не видывали в Лилипутии.

Отовсюду, с северных окраин, лежащих далеко от столицы, и с далекого востока, стекались лилипуты. Им пришлось пуститься в путь еще в полночь, и все они шли, чтобы увидеть освободителя. Мужчины, женщины и дети заполняли весь луг между дорогой и лесной опушкой. Здесь можно было видеть все костюмы лилипутов. Были рудокопы в синих штанах и блузах; строительные рабочие в светлых штанах и куртках; кондитерши в белых передничках, выделывавшие разные пряники, марципан и другие сласти; ткачихи в пестрых платьях с яркими платочками на головах; крестьяне в сапогах, чуть не до пояса. Все новые и новые группы спешили на луг.

Шумя и волнуясь, нахлынула толпа лилипутов к гигантской палатке.

— Спит! — перешептывались они внутри палатки.

— Спит! — перешептывались снаружи и порывались заглянуть в палатку.

Кто был внутри, не мог выбраться; кто был снаружи, не мог забраться, — такая была давка.

А Муц продолжал спать, потому что у четырнадцатилетних мальчиков сон крепок, в особенности после того, как они целыми днями носились под облаками и так нелепо спустились, как это сделал Муц. Он, пожалуй, проспал бы весь день, если бы двое лилипутов не вырезали несколько дырок над его головой, чтобы рассмотреть великана сверху и один крошечный мальчуган не свалился через такую дырку ему прямо на нос.

Тогда Муц, наконец, пошевельнулся и проснулся — как обычно просыпался дома, когда его будили по утрам: он широко зевнул, долго протирал глаза, лениво почесал голову и протяжно спросил:

— Мама, а который теперь час?

Но мать не подходила, и в ушах у Муца прозвенело лишь жужжание как бы тысячи пчел и множество тонких голосов:

— Просыпается! Просыпается!

Муц медленно раскрыл глаза, с трудом поднял голову, но быстро опустил ее и испуганно крикнул:

— Мама, иди скорей сюда! Какой мне забавный сон приснился!

— Просыпается! Просыпается! — отвечал хор тонких голосков.

Муц пролежал мгновение с закрытыми глазами, потер веки и широко раскрыл глаза…

— Освободи нас, пришелец с неба! — взмолилась кишащая толпа крошечных человеческих существ. Впереди всех стоял седовласый и белобородый лилипут, с пламенным взором.

«Ни одного нет больше, чем кукла моей сестры» — подумал Муц, немного струсив при виде огромной толпы; нельзя было предвидеть, как она будет себя вести в ближайшую секунду. Он хотел-было вскочить на ноги, но не мог: его руки и ноги онемели. С трудом ему удалось сесть.

— Освободи нас, пришелец с неба! — снова взмолилась толпа и рванулась к выходу. Только тот, с пламенным взором, остался впереди.

«Кто я, Муц из Шмеркенштейна или кто-нибудь другой?» — в замешательстве, спрашивал себя Муц.

Взоры его вопросительно скользнули по палатке и остановились на черной надписи: «Альбатрос»… И тогда Муц сразу сообразил все, сообразил, что он в действительности Муц из Шмеркенштейна.

— Освободи нас, пришелец с неба! — Молили бедняки в палатке.

— Освободи нас! — отдавалось эхом снаружи.

«Они все с ума сошли», — подумал Муц, окидывая недоуменным взглядом огромную разношерстную толпу. Но в эту минуту оттуда повеял ветерок, пронесся над лугом и зашелестел в палатке, распространяя сладкий запах пряника.

Лилипуты прервали свои мольбы, зажали носы, крепко стиснули губы и прошептали:

— Разрази громом замки!

Но Муц повел носом, глаза его зажглись голодом, и он крикнул:

— Здесь пахнет пряником! Давай сюда пряники!

Лилипуты, находившиеся в палатке, вздрогнули от его крика и бросились к выходу. Остался только тот, с пламенным взором.

А Муц почувствовал, что его храбрость растет еще сильнее, чем его аппетит. Он уже смекнул, что лилипуты чтут его как какое-то божество и поэтому властно закричал:

— Слышите? вы! как вкусно пахнет? Давайте сюда пряников!

— Он голоден, — перешептывались лилипуты у входа и отпрянули дальше.

А тот, с пламенным взором, не сдвинулся с места и подал знак наружу; это послужило для лилипутов сигналом, так как тотчас же у палатки множество рук взялось за мешки. В них находились припасы, которые были приготовлены для великана, и Муц сделал большие глаза, когда лилипуты, выстроившись гуськом, стали проходить мимо него с полными руками: один подал ему крошечный хлебец, другой — малюсенькую булочку, третий — половину редиски, четвертый — полморковки, пятый — полрепы, — словом, каждый приносил что-нибудь вкусное.

Как быстро Муц принялся за еду! Его зубы и щеки работали во-всю полчаса подряд. Лилипуты стояли уже с пустыми руками, когда Муц, жуя и отдуваясь, заметил:

— Нельзя сказать, что много… но часа на два хватит.

Лилипуты на мгновение застыли в изумлении.

— Он совершил чудо! — кричали снаружи. — Он совершил страшное чудо! — шептались внутри, с трепетом созерцая огромное отверстие на лице великана, куда так быстро провалились все припасы, и снова, с легким испугом отступили к выходу. Только тот, с пламенным взором, остался на месте и снова сделал наружу знак — знак, который опять вызвал движение на лугу. Густая толпа лилипутов зашевелилась, поднялась шмыготня. Послышались крики. Затем все выстроились перед входом в палатку — отдельно рудокопы, фабричные рабочие, строители, крестьяне, кондитерши и другие группы. Тот, что с пламенным взором, подошел к великану, опустился перед ним на колени и заговорил. Голос его звенел.

— Сын неба, выслушай меня твоего пророка Громовое-Слово, который всю свою жизнь так много страдал за тебя!

Муц сделал большие глаза.

— Прости, что наши мешки с припасами так быстро опустели, но знай, мы были неподготовлены, когда ты вчера так неожиданно спустился с неба! Ведь, мы ждали тебя зимой!

Муц сделал громадные глаза.

— А ты, милосердный сын неба, явился летом. Выслушай же нас и освободи нас!

«Видно, этому дяде самолет свалился на голову», — подумал Муц.

Но Громовое-Слово был уже у входа, поднял руку — и внутрь мелкими шажками вошла забавная группа — несколько десятков взъерошенных мужчин, длинные волосы которых ниспадали им на спины. Вокруг шеи у них были платочки, завязанные спереди большим бантом, в руках — скрипки и смычки. Они стали перед Муцом, подняли крохотные скрипки и заиграли мелодию, в которой веселье перемежалось с грустью. Затем они быстро опустили скрипки, и передний заговорил:

— Освободитель! Мы — лилипуты. Мы так прекрасно играем, и все же мы очень бедны. Мы вынуждены играть в пряничных замках толстосумам, должны всегда смотреть на лакомства и не получать ни кусочка. Избавь нас от этих мук!

«Пряничные замки?!.. Чепуха! Этого не бывает» — подумал Муц и, с улыбкой, взглянул на музыкантов.

Но они уже выходили, и на смену им вступала вторая группа — лилипуты с длинными волосами и еще большими бантами, чем у музыкантов. Они совсем близко подошли к Муцу, откинули назад головы и хором стали декламировать лилипутское пряничное стихотворение. Последняя строфа гласила:

Страдает бедный лилипут,

Его томит и сушит труд.

Повеял сладкий ветерок —

И лилипута валит с ног.

Они умолкли, а передний лилипут вдохновенно провел рукою по каштановым волосам и, с великой гордостью, заговорил:

— Разве наши стихи не прекрасны, избавитель? Мы — поэты. Такими, как мы, наш народ может гордиться. Но что имеем мы, беднейшие из лилипутов? Запах пряников, приносимый ветром? Все остальное — у толстосумов.

Он отступил назад, и поэты стали декламировать на прощанье длинное стихотворение.

На тринадцатой строфе Муц раскис, на четырнадцатой он растянулся во весь рост, на двадцать третьей его глаза сомкнулись, а на последней, тридцать четвертой, он уже спал и храпел. Напрасно Громовое-Слово робко шептал ему что-то над ухом; напрасно жаловались пришедшие в палатку рудокопы:

— Избавитель, мы добываем сокровища из земли, но, несмотря на это, не получаем ни кусочка пряника!

Напрасно плакались фабричные рабочие:

— Мы работаем с утра до ночи на фабриках толстосумов, но можем наслаждаться только запахом пряника.

Напрасно приходили с жалобами крестьяне:

— Мы обрабатываем поля толстосумов, и лишь издали вправе смотреть на пряники.

Напрасно входили и другие группы в палатку: великан спал, как спит тот, кто утомлен долгим путешествием.

Послышался ропот. Лилипуты вышли и, с нетерпением, стали ждать пробуждения великана.

Заседание в Замке Веселья

На всех перекрестках и площадях королевства Лилипутии имелась одна забавная штука: прибитая к столбу небольшая деревянная дощечка с королевским гербом наверху. Они назывались королевскими табличками, потому что на них ежедневно наклеивались листки, где крупными буквами сообщалось о самочувствии короля.

Когда лилипуты шли по утрам на работу, они по дороге почтительно останавливались у королевских табличек, чтобы узнать, как спалось королю ночью и как он завтракал.

Но, с появлением в стране Муца, с тех пор, как лилипуты возликовали на всех улицах: «Явился наш освободитель! Явился наш освободитель!» — с этих пор королю Лилипутии, Пипину XIII, стало не по себе. День и ночь он просиживал со своими советниками в зале заседаний королевского дворца и ломал себе голову:

«Что делать с великаном? Как снова привести взбунтовавшихся лилипутов к порядку и повиновению?»

А королевские таблички гласили:

Его Королевское Величество провели бессонную ночь. Аппетит: слабый. Цвет лица: бледный, усталый. Общее состояние: чело омрачено думами.

Но странно — лилипуты, всегда чтившие короля, как святого, эти самые лилипуты, перестали смотреть на таблички с тех пор, как прилетел великан, заполнивший все их мысли и думы. Лилипуты с юга, жители столичной области, обитатели подножья Бурных гор, все те, кто знали про Муца только понаслышке, — урывали от своей пищи кусок и посылали с гонцами Громового-Слова жирные порции на опушку леса в Южную Лилипутию. Многие, побывав у палатки Муца, даже не сочли нужным возвращаться в рудники, на фабрики, на поля или к другим работам. Лилипуты юга и столичной области ежедневно осаждали луг, прислуживали Муцу, развлекали его и молились на него. Они поступали так, как поступают дикари, которые приносят своим идолам молитву за молитвой, жертву за жертвой, чтобы побудить их совершить чудо.

Муцу это все, конечно, нравилось. Ему не нужно было больше ходить в школу и чистить свою обувь. Он лежал все время в палатке, как индусский божок, окруженный лейб-гвардией из нескольких сот лилипутов.

Когда они просили его: «Освободи нас!» — он отвечал: «Конечно, конечно, только встану на ноги».

Когда они спрашивали: «Прогонишь ли ты толстосумов?» — он хвастливо заявлял: «Прогнать? Да я им откушу головы».

Когда они рассказывали о дворцах из пряника, о короле, о ярких куртках королевских полицейских и других своих несчастьях, он думал: «Они, действительно, все с ума сошли», — вставлял изумленное: «Неужели? Подумайте!» или думал о том, как болит его разбитое тело и начинал стонать.

— О, мои ноги! Моя спина! Ах, мои руки!

В ответ на это лилипуты исчезали, как мыши в лесу, приносили травы и листья, покрывали его опухоли прохладными травяными мазями и устроили ему такое мягкое ложе из мха, что он себя почувствовал, как Великий Могол.

Когда ветерок приносил в палатку запах марципана, мучивший лилипутов и вызывавший потоки слюней во рту у Муца, он думал:

«Кто знает, где тут поблизости пекут? Пряничных замков, ведь, не бывает?..»

Иногда перед палаткой Муца появлялись резвые животные. У них были стройные ноги, как у наших коз, светло-зеленые глаза и пара изящно-завитых рогов. То были двурогие, верховые и вьючные животные Лилипутии. На них гарцовали нарядные лилипуты с бряцающими шпагами, гордо восседавшие в седлах и бросавшие любопытно-пугливые взгляды в палатку великана. При виде их Муц, испускал «Бэ-э» и этим обращал всадников в бегство.

То были советники короля.

Останавливались также у палатки маленькие кареты, запряженные четверкой двурогих. Впереди, на козлах, сидел кучер в белом фраке, а сзади — лакей в нарядной ливрее. В каретах восседали знатные лилипуты в дорогих бархатных костюмах и женщины в шуршащих шелковых платьях. Они разглядывали великана и бросали негодующие взгляды на собравшихся лилипутов, пока те не начинали роптать и грозить; тогда кареты укатывали прочь, и изумленный Муц не успевал всмотреться и произнести свое «Бэ-э».

То были толстосумы.

О, как ненавидели они великана! Разве не он был виной тому, что за последние дни так много лилипутов перестало работать, приостановились заводы и были заброшены поля? Разве не он виной тому, что Громовое-Слово еще яростнее подстрекает народ против толстосумов? И вообще: что нужно великану в Лилипутии?!

Так проклинали они Муца и делились друг с другом своими печалями. А когда они узнали, что Муц собирается откусить толстосумам головы, — владыки страны задрожали наполовину от страха, наполовину от ярости и собрались в пряничном замке Веселья.

Замок Веселья лежал в стороне от дороги, ведущей к столице от Беличьего бора, и ни один замок в Лилипутии не мог с ним соперничать своею красотой. Ибо он был увеселительным местом, был создан только для забавы толстосумов, принадлежал богачу Сыр-в-Масле и состоял из пряничных вилл, ледянцовых башенок, павильонов из патоки и других изумительных зданий. Посреди них стоял замок толстосума Сыр-в-Масле. Крыша, стены, балконы и вышки замка были сделаны из желтого пряника и, как все пряничные здания Лилипутии, он был покрыт самым непромокаемым и плотным слоем сахарной патоки, какая только производится в Лилипутии. На высокой, метра в три, башне замка высился марципановый купол, также политый сахарной патокой.

Великолепней всего выглядела гостиная, расположенная в первом этаже. Ее стены на пятьдесят сантиметров от пола были покрыты зелеными, синими и красными карамелями, на пряничном потолке красовались завитушки шоколадных орнаментов, а карнизы над дверьми состояли из бисквитов с ананасной начинкой. Пол для прочности был сделан из обыкновенной медовой патоки.

В этом зале, ярко освещенном люстрами, собрались на совещание все старейшины толстосумовых родов. Посредине сидел старый Сыр-в-Масле, крупный, тучный лилипут с длинной бородой, розовым лицом и маленькими подвижными глазками.

Когда десятка три гостей уселись за длинный стол, Сыр-в-Масле поднялся, погладил свою длинную черную бороду, ударил в свой бокал и начал:

— Господа толстосумы! Вы все знаете цель данного совещания.

— На юге, на опушке Беличьего бора, опустился какой-то великан. Понимаете?! Бог знает, как и откуда к нам ветер занес это чудовище! С тех пор, как он появился там, вся страна сошла с ума. Понимаете?! Великан произносит наглые речи и собирается нам откусить головы…

— На виселицу его! — завопило собрание.

— Старый бунтовщик Громовое-Слово ведет себя еще нахальнее прежнего, а лилипуты, — понимаете? — молят это чудовище, дают ему жрать, — и не считают больше нужным выходить на работу…

— Это бунт! — вздохнуло собрание.

— Вот именно, бунт, дорогие друзья! Один мой завод и один из моих рудников в Бурных Горах стоят уже три дня. Понимаете?! Я спрашиваю вас, господа, для чего у нас армия? Для чего у нас король, если он не может держать народ в страхе и повиновении? Одним словом, я кончаю, — понимаете? Великана нужно убрать живым или мертвым из страны, а народ должен встать на работу либо получить взбучку. Понимаете?!

— Правильно! Совершенно верно! Поскорей только! — возмущенно заголосили толстосумы, налили себе красного вина из маленьких бутылочек в зеленые бокалы, торопливо выпили и стали ругать великана, медлительность короля и народ за то, что он шатается без дела.

Не успевали опорожняться бутылки, как приходили слуги в красных фраках, раскланивались, шаркали ножками и ставили новые бутылки на стол.

Так шел пир, пока языки не стали заплетаться и в головы не стала приходить всякая блажь. Толстосум Полная-Чаша хвастнул своей силой и выломал рукояткой шпаги несколько конфет из стенной облицовки. Толстосум Без-Забот подпрыгнул, не разнимая ног, до дверных карнизов и откусил кусочек бисквита. Толстосум Золотой-Чурбан подпрыгнул к косяку и лизнул ананасную начинку карниза.

Только Сыр-в-Масле сидел спокойно за столом, много пил, опирая на левую руку свисавшую голову, в правой руке он держал карандаш и тщательно выводил им что-то на куске бумаги. Спустя некоторое время, он, шатаясь, поднялся, ударил по бокалу и заплетающимся языком обратился к гостям:

— Господа, — понимаете? — я думаю, вы… со мной… со-гла-си-тесь, если я пошлю сейчас королю на-ше ре-ше-ни-е… Оно состоит, — понимаете? — в следующем…

Он нерешительно покачнулся, сел и прочел с расстановкой свою бумагу:

Замок Веселья, второй час ночи. Верховному толстосуму,

Его Королевскому Величеству

нашему Светлейшему Повелителю Пипину XIII. Мы, толстосумы, собравшиеся у меня, — понимаете? — мы можем платить и поэтому требуем, чтобы король восстановил порядок в стране, чтобы народу дали взбучку и заставили его взяться за работу. Понимаете?! Почтительные верноподданные слуги Вашего Королевского Величества, — понимаете? Толстосумы Лилипутии.

— Зам-ме-ччательно!.. — заикались гости. — Ммолло-дец Сыр-в-Масле, зам-ме-чча-тельно!..

И снова стали забавляться. Золотой-Чурбан пробил ударом каблука дыру в конфетной облицовке.

— Мы… за все можем… уп-ла-тить! — хвастался он.

Без-Забот размышлял у окна насчет крепости стен и лепетал:

— По-смо-трели бы… вы на крепость… конфетных стен… в моем замке… Берусь… в пять минут… пробить здесь стену… желаете ппа-ри?..

Полная-Чаша побился с ним об заклад на белое двурогое.

Без-Забот принялся лизать в одном месте стену, затем бить в нее и грызть. Остальные, шатаясь, стояли кругом, и в течение пяти минут, хохотали, держась за живот; а Без-Забот действительно пробил тем временем стену так, что в нее забрезжил утренний рассвет.

Снаружи блеяли перед каретами двурогие, лилипуты в ярких кучерских одеждах зябли, дремля на козлах, а Без-Забот все пробивал стенку. Когда брешь уже стала настолько большой, что он мог высунуть голову наружу, он увидел вдали на дороге скачущего в утренней мгле всадника… Всадник мчался среди ветвей деревьев.

«Скок-скок!» — раздавалось на аллее.

Он летел стремглав, точно за ним кто-то гнался.

То был срочный гонец Сыра-в-Масле. Из его кармана торчало послание королю.

Гонец скакал диким галопом, гнал свое двурогое три часа без передышки до столицы, взлетел рысью на гору к королевскому дворцу и перескочил через подъемный мост. Только во дворе он остановил взмыленное животное и передал письмо привратнику.

Привратник вручил его гофмейстеру, тот — обер-гофмейстеру, затем оно перешло к адъютанту, от адъютанта к лейб-адъютанту, затем к секретарю и, наконец, к личному секретарю. Короче говоря, король Пипин XIII получил письмо толстосумов, когда он со своей супругой Пипиной и наследником принцем Пипом уже сидел за завтраком.

Это была потешная семейка — королевская династия Пипинов. У принца Пипа было такое же яйцевидное лицо, как и у родителя, с остроконечным лбом. Несмотря на свои двадцать лет, он все еще любил водить пальцами в кофейной жиже, проводил длинные каналы по столу и при этом хихикал, так как у него в голове не все было в порядке; «не все дома» (как было принято говорить в Лилипутии). Но, в общем, он был безобидный малый. Королева Пипина производила совсем другое впечатление. Маленький вздернутый носик на живом личике, глаза всегда устремлены с вопросом на супруга. Сам Пипин XIII был лилипут самого обыкновенного вида; маленький, плотный, усатый. От остальных его отличала только корона на голове. Эта корона имела тринадцать зубчиков из переливающихся огнями драгоценных камней, озарявших короля светлым сиянием. Он никогда не снимал ее с головы, так как тогда походил бы, несмотря на вытканный золотом наряд, на простого лилипута.

Когда Пипин XIII прочел послание толстосумов, лоб его сморщился и нахмурился. Он прочел его во второй и третий раз, взволновался, потрогал корону и стал размышлять, как быстрее выполнить желание толстосумов.

— Не двинуть ли против великана армию? — Да. Если бы армия не находилась далеко на северной границе, в крепостях Бурных Гор.

За Бурными Горами простиралась прекрасная, сказочная страна. Она звалась Страной Чудес, и лилипуты находились с жителями этой страны в вечной вражде. Поэтому армия Лилипутии всегда стояла в боевой готовности в крепостях Бурных Гор. В столице оставалось только четыреста кавалеристов, — лейб-гвардия короля.

— О, если бы здесь была моя армия! — простонал король и опять стал перечитывать полученное послание. — Если бы тут была моя армия!

Королева Пипина нетерпеливо повела носиком и зашипела:

— Беда с этим человеком! Если нет армии, то пусть наша лейб-гвардия убьет великана! Долго ли мы еще будем переносить оскорбления от этого чудовища?

Пипин поник головой. Он знал, что его супруга не питает ни малейшего почтения к короне и очень злится, когда ей противоречат. Поэтому он храбро нажал звонок и приказал вошедшему с поклонами лейб-слуге:

— Принеси мне парадную форму! Вели явиться моим советникам и скажи, чтобы запрягли самых быстрых двурогих!

Не успел слуга выйти, как Пипина бурно выскочила из-за стола, вытянула шею и погрозила указательным пальцем перед плешью короля:

— Ты должен немедленно убить великана! Иначе никогда не наступит успокоение в стране.

Пипин быстро кивнул головой и разразился проклятиями по адресу великана.

Встреча с королевской кавалерией

В то самое время, как королевская карета катила к югу, Муц переворачивал все вверх дном в палатке. Он топтал ногами свое ложе из мха, ругал всех лилипутов, которые не смогли накормить его досыта, напустился на старого Громовое-Слово и беспрерывно кричал:

— Вы слышите?! Я голоден! Кушать! Есть хочется!

Лилипуты пятились назад и на их личиках отразились страх, скорбь и уныние.

— Помилуй нас, освободитель! — взмолился Громовое-Слово, простирая к нему руки. — Мои гонцы вернулись сегодня с пустыми руками. Ведь, ты совершил сегодня огромное чудо. Ты опустошил в пять дней все хижины лилипутов. А теперь сделай еще большое чудо и освободи нас, пришелец с неба!

— Я пришелец из Шмеркенштейна, — сердито пробурчал Муц и поднялся с места. — И вообще, я больше не играю в «освободителя». Он выпрямился во весь рост, уперся головой в верх палатки и обрадовался, что снова может стоять на ногах и двигаться. — Теперь я починю самолет и отправлюсь домой.

Он медленно поплелся к выходу, а лилипуты, в изумлении застыли на месте и наблюдали за каждым движением великана. Он посмотрел на обломки самолета, лежавшие вокруг палатки, лилипуты сделали то же; стал вглядываться в темную опушку леса, лилипуты — тоже; взглянул на дорогу, лилипуты — за ним; ему бросились в глаза сверканье и блеск между деревьями на дороге, лилипуты тоже это заметили.

— Король! — в ужасе произнес Громовое-Слово.

— Королевская кавалерия! — послышались испуганные голоса.

Один лишь Муц ничего не сказал. Мчавшаяся галопом и заворачивавшая с дороги на луг блестящая кавалькада показалась ему прекрасной игрушкой. Впереди двести всадников с саблями на изящных бело-черных двурогих, посреди королевская карета, за ней королевские советники в развевающихся мантиях, а сзади снова двести всадников.

Кавалькада остановилась в нескольких метрах от Муца. По бокам кавалерия, посредине королевская карета и свита короля. Кавалеристы — в синих мундирах с вышитой королевской короной на плечах, рукавах и пуговицах. Голые сабли и острия пик отливали серебром в лучах солнца. Двурогие, видимо, испугались великана и так затопали, что толпа лилипутов спряталась за Муца и боязливо зашептала:

— Они убьют нашего спасителя!

Громовое-Слово сделал несколько шагов вперед и крикнул солдатам:

— Братья! Сыны народа! Охраняйте нашего освободителя. Небо смилостивилось над нами. Близится конец господству толстосумов!

Громовое-Слово запнулся, а все остальные лилипуты упали на колени, так-как в королевской карете привстал лилипут с сморщенным лицом и в драгоценном, шитом серебром мундире. На голове его сверкала золотая зубчатая корона, соперничавшая в блеске с самым солнцем.

То был Пипин XIII.

Он, с торжествующим видом, оглянулся кругом перевел взгляд на коленопреклоненных лилипутов, затем посмотрел на Муца в упор и неожиданно повернул вперед нижние зубцы своей короны…

Муц слегка прищурился, потому что пламенеющий драгоценный камень, вставленный в один из зубцов короны, заискрился над лбом Пипина, и озарил его таким сверкающим ослепительным ореолом, что солдаты содрогнулись, а Громовое-Слово вынужден был отвернуться. Коленопреклоненные лилипуты пали ниц на траву, объятые суеверным страхом.

А король тонким пронзительным голоском приказал:

— Я, Пипин XIII, повелеваю вам всем встать на работу, не медля ни одной минуты!

И лилипуты, все как один, покорно поднялись на ноги, повернулись и направились на работу. С каждой минутой они ускоряли шаг, а дойдя до дороги, бросились бежать во всю прыть. За ними следовал, с пристыженным видом и с поникшей головой, Громовое-Слово.

Так сильна была власть королевской короны.

Но, видимо, чары ее не простирались на настоящих людей. Муц, например, пересилил свое первое изумление и засмеялся при виде всей этой потехи. Как ни старался король вытянуться, отбрасывая своим камнем огненные снопы длиной в несколько метров, Муц хохотал все громче и громче. Будучи значительно выше ростом, он увидел сверху нечто такое, чего не могли заметить маленькие лилипуты: забавную лысину на остроконечном черепе короля, тускло светившуюся из открытого круга короны. Он смеялся все громче, указывая на корону и подтрунивая над королем:

— Ха-ха-ха! Что за плешивая голова!.. — при этом он так заблеял, что двурогие всполошились.

— Э-э-э-эй! — вскричали всадники и только с большим трудом смогли сдержать их на месте.

Король побледнел, как мел, повернул на место волшебный камень, дрожа, откинулся на сидение и кивнул головой своим советникам. Они окружили карету, нагнули головы к Пипину, пошептались и неожиданно подняли вверх руки, как сигнал к атаке. К обоим кавалерийским отрядам подскакали два офицера. Один из них был сын Сыра-в-Масле, второй — отпрыск рода Без-Забот. Они выхватили крохотные изящные сабельки и гнусавыми голосами скомандовали:

— К атаке го-товсь!

Среди солдат пронесся ропот. Им запали в душу слова Громового-Слова, и они почти уже были готовы перейти на сторону великана. Но эмблемы короны на пестрых мундирах напоминали им о королевской власти и, движимые невидимой силой, они угрожающе выхватили сабли и протянули вперед пики.

А Муц продолжал смеяться. Один из королевских советников подъехал к нему вплотную, насколько это позволяло упиравшееся двурогое, напряг свой голосок и крикнул:

— Великан! От имени его величества, короля Лилипутии, верховного вождя лилипутской армии и начальника трехсот полицейских, требую, чтобы ты немедленно оставил пределы нашей страны — или тебя постигнет смерть на месте!

Только теперь у Муца, наконец, прошли смех, шутки и изумление. Он отпрыгнул в сторону, схватил кусок дерева из груды обломков самолета, потряс им в воздухе, широко раскрыл рот, как всегда, когда его щекотало в носу и чихнул: — А-пчхи! А-пч-хи!

Чихание Муца возымело неожиданное действие. При первом же «апчхи!» двурогие встали на дыбы, при втором — они помчались в диком галопе, при третьем — шесть королевских двурогих вместе с каретой так полетели стремглав вдогонку за кавалерией, что на голове у короля запрыгала корона. Напрасно кучер тянул на себя длинные вожжи, напрасно солдаты натягивали короткие поводья. Испуганные животные, с распущенными гривами, мчались к конюшням столицы, а король вопил в бессильной ярости:

— Погоди, великан! Погоди, чудовище! Клянусь своей короной — я поймаю тебя живьем! Ты будешь сидеть в клетке на посмешище всем, а затем тебя повесят! Клянусь короной!

Советники, скакавшие рядом с королевской каретой, затрепетали от страха, потому что клятва короной считалась в Лилипутии священной и ненарушимой. Но король был объят таким гневом, что он совершенно обезумел и продолжал неистовствовать и клясться:

— Погоди! Если мы не поймаем тебя днем, то это произойдет ночью. Клянусь короной — живьем еще сегодня ночью! Сегодня ночью! А твой приятель сегодня же будет на каторге! Сегодня же! Клянусь короной!

Но когда на Севере показалась гора, на которой стоял королевский дворец, Пипин сразу притих. В его голове завертелся мучительный вопрос:

— А как отнесется ко всей этой злосчастной истории Пипина?

Когда королевская карета вкатила через дворцовый подъемный мост, Пипина встретила ее молча. Она сначала выслушала своего коронованного супруга, затем уперлась руками в бока и смерила его долгим взглядом с зубцов короны до подошв. Пипин все становился меньше и меньше под ее негодующими взорами.

Она вздохнула:

— Беда с этим человеком! Бежал с четырьмястами кавалеристами перед чиханием великана!.. Беда с этим человеком!

Больше она ничего не сказала, но рука ее вытянулась и с такой силой обрушилась на корону, что та слетела с головы короля. Затем она повернулась и гордо вышла из покоя, а его королевское величество заботливо кинулся подбирать эмблему своей власти.

Когда сверкающая корона снова очутилась на королевском челе, Пипин окинул трусливым взглядом пустую комнату, снова принял королевскую осанку, злобно погрозил пальцем на юг и снова стал клясться:

— За все это ты мне ответишь! Ты будешь пойман живьем! Еще сегодня ночью!

Сказал, позвонил в колокольчик и приказал застывшему в поклоне слуге:

— Немедленно вызвать начальника полиции!

Муц знакомится с нуждой лилипутов

О, если бы Муц знал, что замышляется против него во дворце!

Но он ничего, ничего не подозревал. Он продолжал беззаботно сидеть на том же месте, с которого чиханием обратил в бегство королевскую гвардию. Ничего не подозревая, он продолжал смотреть на аллею, за широкой листвой которой растаяла, как дым, гордая воинственная кавалерия.

— И перед этакой игрушкой бежали все лилипуты! — посмеивался он, — сумасшедшая страна!

Он долго смотрел на север и ему показалось, что вдали, над верхушками деревьев, поднимается густой дым из фабричных труб.

— А теперь пойдем осмотрим Лилипутию.

Он окинул взглядом палатку и обломки самолета.

— Если бы мне кто-нибудь починил «Альбатрос»! — Он уселся в траве перед грудой обломков и почесал себе переносицу. — Нужно все-таки вернуться домой.

Домой? Тут было над чем призадуматься. Как там дома все его ищут! Отец, мать, сестренка.

Нашла ли она запрятанный волчок? Или он попрежнему валяется за печкой?.. Нет, за зеркалом… нет, туда он запрятал мяч, а волчок — за ящиком, где лежат сапожные щетки… нет, он его засунул в швейную машину…

Муц запрятал столько игрушек сестры, что не мог ничего припомнить. Теперь его мучила совесть. Он сидел и ломал себе голову, охваченный тоской по дому.

Быть может, он бы так долго сидел и горевал, если бы не ветерок с севера, который обвеял его знакомым сладким ароматом.

— Вставай, вставай! Сладости, сладости! — манил ветерок.

И Муц оставил все свои печали, весь отдался сладкому аромату и пошел вперед, вдоль ряда деревьев. Слева простирались зеленеющие луга, за ними шумел высокий, темный Беличий бор. Справа расстилались картофельные поля, на которых стояли маленькие, убогие крестьянские хижины. Но Муц не глядел ни вправо, ни влево. Он шел, повинуясь носу. В воображении ему рисовалась кондитерская, куда вел аромат. Он шел на север, широко расставляя ноги, пока неожиданно совсем близко ни послышались тонкие, хриплые голоса:

— За твое здоровье!

Муц остановился, оглянулся и увидел в придорожной канаве шесть оборванных лилипутов.

У них были блуждающие глазки и противные красные носы. Они лежали на траве с широко раскрытыми ртами. Каждый обнимал обеими руками по бутылке такой величины, что они еле удерживали ее в руках.

— Где тут кондитерская, из которой несет пряником? — крикнул в канаву Муц.

— Зам-мок Вес-сел-лья!.. Зам-мок Вес-селья, — пролепетали пьяницы и повернулись, вместе со своими бутылками, на другую сторону.

Один из них вскарабкался наверх, притащился с бутылкой к Муцу, протянул ее и ухмыльнулся:

— На, попробуй утешительной влаги! — Он зашатался у ног Муца и, видимо, ничего не соображая, продолжал:

— Выпей!.. И ты ничего не увидишь, ничего не услышишь, перестанешь чувствовать запах пряника! Ну… за твое здоровье!

Он выпил, протянул полную бутылку наклонившемуся над ним Муцу и стал просить:

— Дай нам мелочи… и он кувыркнулся обратно в канаву, где улегся рядом с другими.

Но Муц не стал пить. Сахарный северный ветерок увлекал его нос во все стороны, ноги шли, повинуясь носу, руки закупорили бутылку, незаметно для него самого сунули ее в карман. Все заманчивее становился сахарный аромат, все более жадно разгорались глаза у Муца, все быстрее шли ноги.

Так он дошел до фабричного поселка. Это было унылое, мрачное место. Уже издали Муц увидел закоптелые трубы трех заводов величиной каждый с мебельный фургон. Дым этих заводов, на расстоянии брошенного камня, стлался по небу далеко за рядами деревянных домиков, которые стояли вдоль всей улицы и были не на много выше Муца.

Все три завода принадлежали семье толстосума Сыр-в-Масле, машины грохотали для семьи Сыр-в-Масле, за станками работали для Сыра-в-Масле те самые лилипуты, которые так недавно осаждали палатку Муца, а в домиках жены лилипутов ткали пестрые ткани для больших магазинов, которыми владел Сыр-в-Масле в столице. Перед домиками фабричного поселка толпились играющие дети лилипутов. Они разбежались при появлении Муца с криком:

— Великан! Великан!

На улицы вышли женщины и девушки в ярких платьях, передниках и платочках. То были ткачихи, выбежавшие из хижин; они столпились, преградили Муцу дорогу и стали жаловаться:

— Ты съел все, что у нас было! — вопила одна.

— Ты умеешь творить чудеса только с едой? — вторила ей другая.

— Он всемогущ, он может прогнать короля и его кавалерию — и не избавляет нас от пряничных замков! — говорила третья.

— Спаси моего сына из тюрьмы. Он не откусил ни крошки от замка Без-Заботы, а только лизнул его! — причитывала четвертая.

— А мой муж…

Больше ей не удалось ничего сказать. Пряничный ветер повеял так сильно, что все женщины и девушки заткнули передниками носы и разбежались по домам с криками:

— Замок Веселья! Замок Веселья! Разрази громом замки!

Ах, как Муц бросился вперед, следом за своим носом! Ах, как потянуло его к лакомствам!

— За мной, за мной! — манил ветерок, и Муц проворно бежал, влекомый лакомым запахом.

В низеньких хижинах женщины и девушки снова стояли за веретенами и пели печальную песенку:

Богатый бедному — не брат.

Трудись и голодай!

Для лилипутов жизнь — ад,

Для толстосумов — рай!

Неужели все эти рассказы про марципан — правда? — подумал он, но не смог над этим серьезно поразмыслить, так как пряничный ветер подул еще более сладким и лакомым ароматом и увлек Муца на север с такой быстротой, что вскоре фабричный поселок остался далеко позади него. Он внимательно осмотрелся вокруг, но не видел никаких пряничных замков. Справа от него тянулась темная кайма Беличьего бора, а слева — поля, нивы, луга. Вдруг он увидел лилипута, который лежал в тени дерева — и, как-будто, дремал. Сапоги доходили ему до колен, синий передничек покрывал его тощее тело. То был крестьянин.

Муц растолкал спящего, Тот широко раскрыл глаза, встал, покачнулся, протер глаза, видимо, ничего не сознавая, оперся о дерево и пробормотал, как во сне. — Ветер дует сильно, а лилипут не наелся как следует. Он приближается к замку Веселья и — трах! Пряник валит его с ног! Разрази громом замки!

Лилипут замолк, зажал нос, ткнул на север указательным пальцем и прошептал:

— Замок Веселья!

Только теперь, наконец, Муц заметил, к чему он так долго принюхивался… На севере, где кончалась равнина полей и начиналась волнистая цепь холмов, сверкал у подножья переднего холма маленький белый замок — Замок Веселья. Блики солнца ярко ложились на стены, карнизы, башню и крышу, и белая сахарная глазурь излучала снопы света. Муцу показалось, что вся местность пахнет, как кондитерская. Он даже не дал себе труда разыскать узкую тропинку, которая вела от дороги к замку, а бросился прямо через картофельные поля и луга. В желудке у него ворчало, слюни во рту текли рекой, появилась беспрестанная икота.