(Железный путь)
Повесть
I. Падун шумит.
Марку мать шила тоже мешок, только немного поменьше отцова. Шила и вздыхала под шум падуна[1] (из-за леса) через двойные стекла еще невыставленных рам.
Отец пришел из депо и похвалил мешок, погладив сына по голове крепкою, сухою рукой. Мать печально улыбнулась и сказала отцу:
— Охо-хо. За смертью ты едешь, Иван Андреич...
— За ней самой. Мы ее с Марком поймаем да и...
Марк спросил:
— Что?..
— В мешок! В твой мешок... Посадим и...
— А потом?..
— Потом привезем сюда...
— Ну! А потом?
— А потом предадим ее суду революционного трибунала. И уже там что выйдет...
И Марку стало весело, хотя он видит, что отец бодрится перед расставаньем с женой и дочерью, Лиза трется около материных колен и просит:
— И мне мешок. Со смертью...
— Эге, милая, смерть одна. Вот мы ее поймаем да привезем.
— А мне дадите?
— И-и. Маленьким девочкам нельзя. С ней только мальчишки играют. Она злая.
— Злющая?
— Где у меня маленькая кисть и краска, мать?
— На полке.
Лиза уткнулась головой в колени матери и заплакала.
— Я боюсь...
Марк хотел утешить сестренку.
— Глупая, никакой смерти нет. Батенька смеется.
— Да, Лизанька. Мы и смерть направим. Верно, Марк?..
Марк кивнул.
Иван Андреевич достал с полки кисти и банку с суриком и нарисовал на мешке Марка красной краской «адамову голову», а под ней скрещенные две кости[2] и снизу печатными буквами написал:
— «Смерть врагам!»
Подправив рисунок кистью, отец вздохнул и, повесив мешок Марка сушиться к печке, сказал:
— Хорош мешок у тебя, Марк. С этим мешком ты не пропадешь. Только смотри у меня, ты с ним не расставайся.
Марк едва понял, что задумал отец, но кивнул головой.
Лиза плакала. Мать тоже вытирала глаза ушком повязанного концами вперед белого платка...
— Ну! Во-время! — сказал сердито Иван Андреевич: — за хлебом едем, а она в слезы. Брось, Марина, слезы. Умирать один раз. Вернемся. Уйми, Марк, девчонку...
Марк взял сестру за руку и вывел ее из дома на крыльцо жилого дома. Станционные пути забиты порожняком, свободны от вагонов только первый и второй пути.
— Вон, Лизанька, смотри наш вагон стоит. Хочешь посмотреть?
— Хочу...
Марк ведет Лизу к американскому товарному вагону, поодаль, в стороне от других, у стрелки на третьем пути. Вагон совсем новенький — только месяц назад прибыл на палубе пароходе из-за океана в Мурманский порт и оттуда прикачен сюда на станцию «Белпорог».
— Вон, смотри, Лиза, какой большой вагон. Мы его в Самаре нагрузим мукой...
— Белой?
— Белой-белой. Белой-пребелой мукой.
— До крыши?
— До крыши забьем.
— А сами куда же, — лукаво спрашивает Лиза, — как ехать будете?
— А сами на крыше. Видишь, там и мостик с перилами устроен.
— Смотри, — серьезно предупреждает Лиза, — когда мост, нагибай голову.
— Я знаю. «Нагибай», — плашмя ложиться надо, а не голову нагибать... Да!..
— А маменька лепешек тогда белых напечет?
— Непременно!..
И Марк запел:
«Придет праздник воскресенье,
Мать лепешек напечет
И помажет и покажет,
А покушать не дает».
— Мне одну, Маркуша, лепешечку, вот такую...
— Ладно, уж я тогда тебе лепешку стырю. Только бы напекли, — обещает Марк сестре.
— Я тебе откусить дам.
— Спасибо, сестрица.
— Идем-ка, и на падун в последний разок взглянуть хочу; прощай, падун, до свиданья.
Шум падуна слышен и за лесом со станции, — а ходу до него десять минут, с версту не больше. Ребятишки и рыбаки за год к падуну под гору лесом протропили тропку, где, может-быть, раньше в сто лет один раз ступала нога человека. Лиза шла впереди, а за нею Марк, по тропинке среди мохом обросших огромных (иной с дом) валунов. Шум порога все яснее. И скоро ничего не стало слыхать от его рева, даже как-будто стало темнее от грохота воды. И хоть много раз ходили дети к порогу, но и на этот раз, как всегда, громче застучало сердце, когда тропинка выбежала на черный, голый, лаковый от воды лоб камня... Обрамленный с обоих сторон стеною черных елей падун катился, казалось, прямо с неба пятью пенными ступенями, взбивая в воздух взбрызги...
Марк крепко держал за руку Лизу и кричал ей в ухо:
— Смотри-ка, рыба-то что делает...
— Где рыба?
— Да вон-вон сколько ее, смотри!
II. Наперекор всему.
Марк указывал сестре рукой на те места, где поток падуна дробился, переливаясь более спокойными, чем на крутизнах, струями. В желтоватой пене сверкали серебром, выскакивая из воды, крупные рыбы. Это были лососи и семги, они шли в верховые притоки и лумболы[3] метать икру. Порой рыбы выплескивались из воды на обрызганный водою гладкий черный камень, мгновение лежали на нем, будто отдыхая, потом свивались в кольцо, распрямлялись, подобно согнутому в упругую дугу луку, подпрыгивали и исчезали в пышной пене водопада. Наперекор всему — бурно стремительному потоку, который с ревом и грохотом катился к морю, тяжести, которая заставляет рыбу падать после каждого скачка, природе, определившей рыбе дышать в воде, — лососи прыгали из своей родной среды в воздух и по ступенькам, с камня на камень, поднимались по лестнице порога в дальнее тиховодье вершинных ручьев.
— Ты здесь постой, а я попробую, пымаю семгу, — сказал Марк сестре. — Возьми жердинку, — в случае чего мне конец подай...
Марк разулся, снял штаны и осторожно спустился по черным гладким камням к самому краю, где из туманных брызг скоплялись в ямках маленькие прозрачные озера воды. А Лиза стояла над этим местом с длинным тонким еловым шестом от зимнего закола для ловли семги. Там и здесь выплескивались рыбы. Марк уставился по колена в воде и ждал; из пены волн под камнем около Марка выпрыгнул крупный лосось, свился в воздухе кольцом и упал, куда и рассчитывал, — в то маленькое озерко, где стоял мальчик. Марк кинулся в воду, схватил рыбину сзади головы обоими руками и поднял. Лосось взвивался у него в руках, скользил, но Марк поддел его снизу двумя пальцами под жабры и кричал сестре:
— Давай шест! Тащи!
Лиза протянула Марку шест. Мальчик ухватился за конец его левой рукой, а правой держал под щеки рыбу. Переступая по скользкому камню, Марк стал взбираться к сестре, она тянула его вверх. Как вдруг сомлевший было в воздухе лосось изогнулся, развернулся и больно ударил Марка плесом — удар пришелся прямо в лицо. Марк выпустил рыбу, и шест скатился вниз в ту же ямку, хотел снова схватить рыбу; она, взбивая воду, выскользнула из-под Марка и пропала в кипящей желтизне.
Марк выбрался из воды весь мокрый, а из носа его текла кровь — или ткнулся неловко сам, или это от удара рыбьим хвостом...
— Ишь ты какой сильный! — Марк сердито погрозил в сторону реки кулаком. — Ты иди домой, да матери не говори, а я обсушусь малость...
Лиза пошла домой, а Марк разделся совсем, достал из кармана штанов спички, развел огонь из сушника и шишек и развесил вокруг костра сушиться рубаху и куртку, а сам, свернув козью ножку, набил ее махоркой, закурил и, обняв голые колени руками, долго сидел и смотрел в шумно-желтые воды падуна. Воздух был тих, и спокойно обступали ревущий поток старые мохнатые ели. И серое в пологе небо было ровно и безмолвно. От мокрой куртки и рубахи Марка шел тихий пар. Так было хорошо тут, что мальчик горестно вздохнул:
— А если не вернуся?
Он повернул свою одежду другой стороной к огню, вспомнив, что домой надо торопиться, а то вдруг поезд придет, вагон прицепят, и отец уедет без него. Мальчишкам смех тогда над его мешком с адамовой головой.
Марк подкинул в костер дров, разжег большой костер и, задыхаясь от дыма, держит рубаху у самого огня. Рубаха-то просохла, а куртка еще вологлая — ну-дак еще, может, поезд-то нынче и не придет, а до завтра высохнет у печки. Марк оделся и еще постоял над падуном и прокричал ему:
— Смотри! Я вернусь!..
Голос его пропал в шуме вод. Попрежнему наперекор всему из желтой, взбитой в пену реки в белый туман брызг выскакивали серебряные с темной полоской по спине рыбы, свивались, падали на камни, скатывались в воду, прыгали снова, упорно взбираясь по водяным и кремнистым ступеням все выше и выше...
— Постой ты у меня, я вернусь, тебя еще пымаю, — погрозил Марк тому лососю, который так счастливо избег его рук.
Мальчик потрогал разбитый нос и пошел домой — все-таки больно.
А лосось, быть может, в это время взобрался уже в тихую воду лумболы и весело играет там вверх к новому порогу, а под жабрами ему тоже больно.
III. Сборы в дорогу.
Отец Марка, токарь Граев, был избран комитетом участка тяги в старшие или, как говорили рабочие, «комиссаром» экспедиции рабочих Мурманской железной дороги за хлебом на далекий юго-восток, в Самарские степи. В американские вагоны для обмена на хлеб были давно погружены выкованные в мастерских при депо лемеха, сошники, топоры, финляндские «пороховые» спички в ящиках, шведский ножовой товар, подпильники, эмалированная посуда и вообще всякая хозяйственная мелочь, какую Мурманской дороге удалось получить с кораблей и норвежских парусников, прорывавших блокаду англичан на Ледовитом океане. Раньше через Мурманский порт поступала и мука, но теперь весь головной участок от Мурмана до Кеми был захвачен англичанами, и «мурманцы» отрезаны от океана. На Петербург — он и сам голодает — рассчитывать было нечего, поэтому и решили, собрав все, что оставалось годного для обмена на муку, двинуть маршрутом в хлебные края.
Возвращаясь с падуна, Марк увидел, что у американского вагона открыты двери, а перед вагоном теснится весь станционный народ. Должно быть получили депешу, что маршрутный поезд вышел. Марк побежал к вагону бегом и увидал, что отец издали ему машет рукой.
— Эх, ты, — весело кричал отец, — чуть-чуть мы без тебя не уехали. Беги домой, там тебе мать мешок снаряжает.
Марк пустился бежать домой. Мать встретила его сердито. Лиза не утерпела, рассказала о том, что Марк «чуть-чуть рыбу не пымал», да искупался.
— Ах, ты наказание мое! Ему ехать, а он в падун лезет. Маленький ты что ли, руками рыбу ловить. Пиджачишко-то мокрехонек. Ну как ты поедешь, обормот ты этакий!.. Смотри, что у тебя в мешке положено. Да сапоги береги. Зря не бей. Где и босиком можно. Там тепло и без сапог...
Мать перечислила, перебирая, все вещи, положенные в мешок: из одежи исподнее кое-что, пять кусков сахару, восьмушечка китайского (индийского) чаю и из последней муки четыре лепешки, пятую сунула Марку в руки. Завязала туго тесемку петлей. Марк подставил локти и, надев на них постромку, мать повесила ему за спину мешок с нарисованной на нем адамовой головой.
— Иди, неслух, а то без тебя уедут...
Марк подумал, что еще и поезда нет, да когда придет, да прицепят вагон — времени много и успокоился. Отломил половину лепешки, дал Лизе и пригрозил ей.
— Ябеда! Я задам тебе, когда вернусь. Скажи спасибо, что уезжаю, а то бы...
— Идемте, идемте, — торопила мать. — Еще митинг будет...
Они втроем: мать, Лиза и Марк — еще не подошли, а уж митинг начался. От имени всех, кто остался, говорил товарищ Шестаков. Марку ужасно хотелось поскорее протереться сквозь тесный круг толпы и он, поцеловавшись с матерью и Лизой, подшныривал головой под локти взрослых, невзирая на тумаки и толчки. Ему было не до митинга. Ныряя головой, он слышал только те слова, которые чаще всего произносил товарищ Шестаков, особенно на них и нажимая:
— Товарищи! Мы всему миру! Пролетариат. Буржуазия. Антанта. Задушить. Голод. Мировая революция. Товарищи. Пролетариат! Хлеб. Докажем. Беднота. Хлеб. Раздавим. Белогвардейская сволочь. Кулаки. С оружием в руках. Хлеб. Задушить. Антанта. Интернационал!
К концу речи Шестакова Марк добрался до самого вагона и поднял руки вверх. Отец стоял у края вагона в двери, нагнулся, взял Марка за руки и, будто репку из грядки выдернул, поднял сына в вагон. В толпе послышался смех; хором в несколько голосов на мешке у Марка прочли надпись:
— «Смерть врагам!»
Поставив сына рядом с собой, Граев обвел толпу глазами. Шестаков кончил свою речь и умолк, и Граеву нужно было держать ответ от лица уезжающих.
Шестакову похлопали, но Граев видел угрюмые, землисто-бледные лица товарищей, нахмуренные брови мужчин, заплаканные глаза женщин и приникших к их щекам исхудалых с полузакрытыми, подернутыми синевой веками младенцев.
— Вот что, товарищи-бабы, — сказал Граев, улыбаясь. — Я к вам, а не к мужьям и братьям говорю, потому что от вас вижу идет уныние, а это хуже смерти. Тут мы все свои. Чего нам таиться. Хорошо говорил товарищ Шестаков и все верно. Спасибо ему. Только нам, коммунистам, надо стать попроще и похитрее, — попроще меж собой, а похитрей с врагами. Я просто вам, бабы, скажу: садите и берегите капусту.
IV. В американском вагоне.
Граев заметил, что слова его услышаны: лица у баб посветлели, а у мужчин шевельнулось ревнивое любопытство, — куда это он клонет речь?
— Капуста завернет кочны, а мы к тому времени с мукой и солью вернемся. Сегодня Марк мой руками семгу чуть не пымал.
— Вырвалась, а вот была какая, — подтвердил Марк, — разводя руками широко-широко, насколько мог.
— Ну, ужо приедешь домой, отъешься там в Самаре калачом, — не вырвется второй раз. Верно?
Марк молча кивнул головой.
Граев, загибая пальцы, продолжал весело:
— Семга, значит, будет — раз, соль будет — два, белая мука будет — три. А капуста, бабы, будет?
— Будет! Будет! — весело закричали и засмеялись бабы.
— Четыре. Значит, будет нам на чем листовики[4] печь. Эх, хорошо — корочка к капусте припекается! Ну, спасибо, товарищи-бабы. Помните: наша республика — крепость в осаде. Конечно, все это потом, что говорил товарищ Шестаков, сделаем, а сначала нам себя надо сберечь. Вот у меня от цынги рот шершавый, и язык еле ворочаю, и зубы...
— Ты бы поменьше их языком колотил, Граев...
— Верно, — не смущаясь проговорил Граев: — а потому и кончаю. Цынга — тоже наш враг, а потому и капусты не забывайте! А уж как там быть нам с мужиками, это мы сами, — може, и миром обойдется...
— А винтовка у тебя на спине зачем?
— Ну, если попугать, и попугаем кулака-мужика, а главное, против жулья, чтобы дорогой хлеба не отняли...
— Верно, Граев, — молодчина!
Из толпы слышались разные выкрики, он отгрызался, как умел, за него отвечали и другие из тех двенадцати, что стояли тесно плечо к плечу в дверях вагона.
За гомоном не услыхали паровозного гудка. Громыхая на стрелках, на станцию вкатился желанный и жданный маршрутный поезд двойной тягой, весь из одинаких американских на пульмановских тележках товарных вагонов[5]. Из полуоткрытых дверей вагонов видны были скучные, угрюмые лица рабочих, мало кто из них выскочил из поезда поразмять ноги и, пройдя по твердой земле, отдохнуть от вагонной тряски, что обычно делают пассажиры.
Паровозы отцепили, они взяли вагон станции «Белпорог» и прицепили его головным к поезду. В суматохе еще раз, наклонясь из вагона, Марк поцеловал мать, а поезд уже тронулся. Граев прижал в последний раз Лизу к груди и отдал ее на ходу бежавшей за вагоном матери.
Прогремела выходная стрелка; четко погромыхивая на стыках, вагон катился, визжа порой неокатанными еще бандажами по рельсам...
— Ну, ребята, засамоваривай...
Марк увидел вокруг себя знакомые лица — слесаря из депо: Петров и Данилин, конторщик Сивлов, машинист Андреев, — все свои, — а главное еще трое ребят, как он: Сашка Волчок с первой будки, Леня Култаев с водокачки и Петька, телеграфный ученик.
Посредине вагона была поставлена чугунная печурка с конфоркой наверху, чтобы поставить чайник. В одном углу было наложено плотно погонных две сажени коротко напиленных дров.
Мальчишки живо растопили печку. Еловые дрова весело затрещали. Из железного бака с водой нацедили полный чайник — артельный, чуть не с ведро, и поставили на конфорку греть кипяток, между тем как отцы разбирались, где кому спать на нарах в другом углу вагона, и спорили из-за лучших мест, — кому внизу, кому вверху, а кто хотел непременно наверху и чтобы у окошка... Граев урезонивал спорщиков:
— Что вы, будто пассажиры, из-за мест ссоритесь. Не на курорт едете. Нам ведь жить в вагоне-то с полгода не пришлось бы, а вы как барыни во втором классе раскудахтались...
Споры утихли, и когда чайник вскипел, все дружно уселись — кто на скамейке, кто на табуретке, на чурбане-полене, а то и прямо на полу. Граев заварил в маленьком синем чайнике своего чаю и поставил его на печурку развариваться. Товарищи стыдливо копались в котомках и корзинах, доставая еду... Граев ехал не в первый раз и, посмеиваясь, сказал Марку:
— Ну-ка, Марк, вытряхивай мешок. Сколько у тебя лепешек. Четыре? Вот вам всем и по лепешке... Дай им.
Марк дал мальчишкам по лепешке, а отец его продолжал, обращаясь к товарищам:
— Это всегда вначале тайком жуешь... А потом все будем одно есть. Я и в казарме был, знаю. И на войне. Вытряхивай-ка, Андреев, — небось тебе жена целую соленую акулу в мешок засовала.
Андреев покачал головой и точно достал из корзины хвост, примерно, фунтов пятнадцать соленой семги...
— Я на нее и смотреть не хочу, — сказал Андреев: — осточертела.
— Вот всегда так. У тебя от соленой рыбы цынга, а другому соленого до смерти надо.
За Андреевым и другие все стали показывать, что у них есть, и наперебой потчевали и делились едой с товарищами.
В открытую справа дверь вагона видно было, как темные ели, кружась хороводом, бегут назад.
V. Урок.
Ребята свыклись с вагоном скорее взрослых. Еще внизу спорили и ворчали о местах на нарах, но мальчишкам уступили после чая без спора места на верхних нарах у двух по одному на сторону оконцев с откидными железными ставнями и выдвижными изнутри рамами в четыре стекла. У правого по ходу окна устроились — Марк Граев и Сашка Волчок, у левого — Ленька Култаев и Петька телеграфист. Отодвинули обе рамы, высунулись из окна и смотрели по сторонам. На кривых, когда поезд изгибался и был виден весь до хвоста, где на штыре трепался зеленый сигнал, ребята скоро убедились, что в других вагонах есть их товарищи. Им из окон махали руками, свистали, высовывались чуть не по пояс, кричали что-то мальчишки с других станций. В поезде за стуком и лязгом почти ничего не было слышно; когда же маршрут[6] проходил мимо разъезда и из будки выходила провожать поезд баба с высоко подоткнутым подолом и свернутой палочкой-сигналом, то ей любо было слышать из поезда гомон, крик и свист... Одна проговорила: «Не маршрут, а скворешник, ишь скворчат-то». Другая сравнивала поезд веселой голодной детворы с курятником, — правда, мальчишки, завидев на будке петуха, начинали кричать «кукареку» и кудахтать. Третья качала головой, говорила: «что-то не в пору журавли на полдни летят», — это потому, что в это время мальчишки из окон увидали, что в небе несется к полночи стрелкой журавлиная стая, и начинали все без сговора кричать по-журавлиному... А четвертая будочница чуть успела отогнать с пути свою белую телку и, разинув рот, смотрела долго вслед поезду, откуда из каждого вагона неслось мычание телят... «Откуда это столько телят везут? Холмогорские что ли или голландские морем приехали на племя?» — недоумевала будочница, провожая глазами косматый дымом поезд.
Мелькали будка за будкой и верста за верстой желтого еще не обросшего травой по откосам и выемкам пути. После прохода долго кряхтели, не освоясь еще с натиском декаподов[7], новые насыпи, и комья потревоженной земли скатывались вниз.
К ночи ребята угомонились. На пустынных разъездах маршрут стоял долго. Заря не гасла, а все разгоралась, переходя от алого к огненному и желтому цвету, и солнце, окунувшись в сизые волны бескрайнего елового бора, снова вышло румяное и свежее над лесом чуть поправее, чем там, где закатилось. Марк проснулся, продрогнув, и потихоньку выбрался из вагона. У входа в станционный дом дремал, обняв винтовку, часовой в кожухе. С крыши вагонов капала роса. Марк пошел посмотреть паровозы. Казалось, и паровозы задремали; один дышал тихо, посапывая паром из предохранительного клапана, а другой сладко всхрапывал порою насосом Вестингауза[8]. Из окна паровозной будки смотрел на раннее солнце машинист Андреев, бородатый, в старом, засаленном картузе с двумя серебряными галунами и серебряным же посредине паровозиком вместо кокарды над козырьком.
Марк приложил руку к шапке:
— Товарищ механик, возьмите меня на один перегон на паровоз.
— А ты чей?
— Граева, токаря.
— Лезь. Только, смотри, не суйся под ноги.
Марк взобрался на паровоз. В это время семафор открылся, и к паровозу подошел рабочий и подал машинисту жезл. Машинист свистнул. Помощник его и кочегар, спавшие на дровах в тендере, встрепенулись и кинулись шуровать в топке и бросать туда поленья. Декапод рявкнул, второй повторил его крик, и оба, разом дохнув, сдвинули поезд с места...
Марку не впервой на паровозе, но он, как всегда, со сладким замиранием следил за тем, что делала паровозная бригада. Машинист смотрел вперед на путь и, казалось, задумался, напевая громким, высоким тенором песню:
Стоит гора высокая,
А под горою гай-гай-гай,
Зеленый гай!..
Но стоило машинисту кивнуть головой или коротенько свистнуть, как кочегар бросал шуровать и закрывал поддувало, бросая в огненную печь полено за поленом, а помощник открывал кран инжектора и начинал качать воду, — это значило, что начался уклон; машинист закрывал пар, ставил ручку вестингауза на первый зубец, и сейчас же стуки поезда меняли счет, и, качаясь с боку на бок, словно боров, паровоз несется под уклон, и захлебывается, торопясь нахвататься воздуху, вестингауз. За уклоном — площадка; за площадкой — подъем. Машинист не смотрит на столбики сбоку пути, где обозначены уклоны и подъемы — он чует их на ходу паровоза. На подъеме паровоз дышит тяжко; в пасть топки дует из поддувала, и из трубы выпрыгивают клубы белого дыма с паром. Машинист сердито дергает гудок и, высовываясь из будки, грозит второму паровозу кулаком...
— Что не везешь!..
Подманив к себе Марка, машинист кричит ему:
— Иди учись на случай, если меня убьют, или тиф. Домой хлеб повезешь. Вот держи и не поворачивай, пока не скажу... Да смотри вперед, — нет ли чего на пути...
Марк кладет левую руку на регулятор, машинист поверх его руки — свою крепкую и горячую.
Подъем кончился.
— Закрывай пар, — кричит машинист Марку в ухо. Марк тянет на себя тугую рукоять регулятора к букве «з» и чувствует, что машинист помогает ему.
— Тормози. На первый зубец. Отпусти. Тормози. Так! Молодчина... Смотри, корова. Свисти. Не снимай руки с тормоза; левой...
Марк тянет за проволоку гудка, и паровоз оглушительно ревет. Корова, задрав хвост, вскачь бросилась в сторону с пути и, мелькнув, осталась позади.
VI. Задор.
Когда поезд прошел семафор и входную стрелку станции, машинист сказал Марку:
— Ну, смотри, не промчи мимо станции.
И отвернулся, как будто не обращает внимания на то, что делает Марк.
— Становись прямо под кран. Воду брать будем... Так. Тормози. Эх! Так! Ставь на экстренное. — Марк повернул рукоять вестингауза на «экстренное торможение»...
— Ну, брат, молодчина, — сказал машинист.
Поезд круто стал. Головной паровоз немного прошел водонапорную башню...
— Это ничего. Осадим назад. Ну, вот ты и механик, поздравляю. Иди-ка в вагон.
Марк вернулся в свой вагон, важно вытирая руки комком пакли, которую ему сунул машинист. В этом не было особой нужды, потому что и рукоятки и поручни паровоза блистали чистотой, чуть салясь, и руки Марка были негрязные.
— Где ты пропал? — спросил Марка Сашка: — я думал, что ты остался.
— А я на паровозе обучался ездить, — важно ответил Марк и небрежно швырнул комок пакли...
— Ну, вот, — сказал ему отец, — выучился? А теперь берите с Сашкой по ведру, да бегите к башне — вода тут больно хороша... Да умойте и рожи там.
У водокачки с ведрами собрались ребята из других вагонов...
— Стой, брат, — закричал Марк мальчишке, который хотел подставить ведро под кран, — наш первый вагон. Пусти.
— Мало что первый. А ты бы не спал. Тут живая очередь.
— Становись в очередь, — кричали другие мальчишки, — ишь ты какой...
Мальчишка отвернул кран, полилась вода. Марк подскочил к крану и зажал его снизу ладонью; вода брызнула далеко вокруг широким веером и забрызгала мальчишек. Очередь расстроилась — мальчишки сначала отбежали, потом, кто посмелее, кинулись назад, оттеснили Марка и начали его тузить. Марк бросил ведро и, свистнув, позвал на помощь:
— Сашка! Волчок! «Принимай за своего».
Что значило на условном языке драки — «бей».
— А, наших бьют! — завопили Сашка, Ленька и Петька и кинулись в гущу боя.
Вода лилась из крана на землю ручьем. Машинист сначала смотрел на мальчишек со смехом, но, видя, что они разодрались не на шутку, закричал:
— Что воду зря льете, пострелы! Вот я вас!
Он открыл инжекторный кран паровоза. Из-под тендера, оглушая свистом и шипом, вырвались облака теплого пахучего пара и окутали драчунов непроглядным туманом. Мальчишки кинулись в испуге врассыпную, боясь, что ошпарит. А Марк знал, что издали мятый пар не страшен, спокойно подставил под кран ведро, за ним и трое белпорожцев, и, наливши ведра, завернул кран. Машинист давно закрыл продувной кран. Облако пара размылось и исчезло в утренней свежи. Белпорожцы побежали с полными ведрами к своему вагону. Им вслед крики и угрозы:
— Выдь только из вагона, я тебя взмылю, — кричал Марку тот мальчишка, которого он оттер от крана.
Марк засучил левый рукав и ответил уже стоя внутри вагона:
— Эх, ты! Выходи на одну левую руку!
В это самое мгновение легкий подзатыльник прервал Марка. Марк исчез в глубине вагона и ничего уже не мог ответить противнику, а тот ответил, как и полагалось по уставу драки, на слова:
«Выходи, на одну левую ручку» —
— Поцелуй……. попову сучку.
Марк не задумался бы продолжить разговор по всем правилам рыцарского искусства.
Однако, этот обмен любезностей ради поддержания боевой ярости до новой встречи должен был прекратиться. Отец сказал Марку сурово:
— Затем я тебя брал, чтобы ты драки затевал? Отправлю тебя на тормазе первым поездом обратно.
Марк замолчал, занявшись чайником у печки, про себя же подумал:
— Это я еще погляжу, как ты меня отправишь.
VII. Под Петербургом.
Хоть и медленно из-за больших остановок, но все же маршрут двигался на юг, все ближе к Петербургу. Давно где-то в сторонке мелькнула синей сталью Ладога и остался позади «Повенец — миру конец». Перемахнули по новому стальному мосту Свирь; болотами и лесами поезд прошмыгнул к голубовато-желтой Неве у порогов. Однажды, проснувшись утром, Марк увидел перед собой с одной стороны поезда трубы и черные корпуса завода, а с другой — под черными, едва опушенными зеленью, березами кресты и могилы. Марк вспомнил, что справа — Обуховский сталелитейный завод, а слева — Преображенское кладбище.
Маршрут остановился у ст. Обухово Николаевской дороги — места знакомые Марку: три года только назад Граев покинул «Порт-Артур», огромный семиэтажный дом, недалеко от Варшавского вокзала, на огородах. С одной стороны — пути и депо Варшавской и Балтийской, с другой — Рыбинской дороги, впереди Обводный канал, позади Путиловская ветка, а посредине — каменная закопченная кубическая глыба «Порт-Артура». Там, в «Порт-Артуре» Марк родился, и первыми звуками жизни, долетевшими до него из-за стен дома, были гудки паровозов. Еще не умея хорошо ходить, он уже играл в паровоз, повалив на спинку стул и двигая его по полу комнаты, делал маневры: шипел и кричал, подражая паровозному гудку. От тетки, няньки своей, он знал, что паровозы «жрут» нефть, дрова, уголь, «пьют» несосветимое количество[9] воды, ходят на колесах, сверкают тремя глазами, дышат огнем и дымом и спят в стойлах в депо. Никаких зверей в эту пору Марк не знал; о петушке знал только по сказкам — и паровозный гудок был для него то же, что петушиный крик, да и тетка не по часам, которые сверкали маятником, тикая на стене, а по грохоту поездов, гудкам мастерских и паровозов узнавала время. О паровозе Марк думал как о живом звере, и когда однажды тетка, уступая слезным просьбам, снесла его к курьерскому поезду, Марк трепетал у нее на руках при виде паровоза и тянулся к нему, просил, чтобы погладить рукой, и спрятал голову на груди тетки, когда вдруг паровоз взревел; под ним бухнуло ослепительное пламя и, пыхнув клубом ароматного сизого дыма, зверь двинул за собою поезд...
Теперь, когда поезд стоял в Обухове, Марк пристал к отцу: «Поедем да поедем, посмотрим „Порт-Артур“». Граеву было не до того; надо было хлопотать, чтобы поезду дали маршрут на Москву, а самое главное — на всех ближайших к Обухову станциях не было подходящего исправного поворотного круга. Американские паровозы мурманского поезда не устанавливались ни на один старый круг Николаевской дороги, а новые, приспособленные для поворота сжатым воздухом, стояли с испорченными механизмами в бездействии. Оба паровоза мурманского поезда стояли теперь головами к Петербургу. Вести поезд до Москвы тендерами вперед было трудно и неудобно, — все приборы для управления паровозами устроены так, что машинист и его помощники действуют, стоя лицом вперед. При заднем же ходе паровозной бригаде приходится оборачиваться, чтобы наблюдать путь, а приборы для управления и наблюдения за котлом: манометр и водомеры, которые всегда должны быть перед глазами, оказываются за спиной. Да и тяговая сила паровоза на заднем ходу тендером вперед меньше: как и человек, паровоз задом бежит тише и может двигать не столько груза, как передом.
Мурманцы хотели своей починочной бригадой исправить обуховский поворотный круг, но распорядительный комитет ни за что не хотел допустить чужую ремонтную бригаду работать на своей станции, как ни доказывали мурманцы, что исправленный круг нужнее всего самим николаевцам. «У нас кругом — круги. А таких длинных крокодилов, как ваши, у нас нет». Чтобы выйти из беды, мурманцы хотели воспользоваться береговым подъемным краном Обуховского завода на пристани у Обуховского Заневского подъездного пути; кран свободно мог поднять с рельс отдельно паровоз и тендер, погрузить их на баржу на Неве, а потом надо было баржу пароходом поставить перед краном другим боком, тогда кран снова поднял бы паровоз и тендер с другого бока и поставил их снова на рельсы, но уже теперь головой к Москве.
Когда Марк слушал об этой затее разговоры рабочих, ему казалось, что сделать этого нельзя, а отец уверял, что оба паровоза можно переставить в пять часов.
— Вот ты, бывало, переставлял как хотел свои маленькие паровозики-игрушки. Наши паровозы в сто тысяч раз тяжеле игрушки. И кран Обуховского завода в сто тысяч раз сильнее тебя.
Марк посмотрел на спокойно поднятую в небо наклонную руку крана с стальным канатом, в десять рядов обегавшим огромные блоки вверху и внизу, и поверил, что для этой руки — паровоз то же, что для него игрушка.
И тут оказалась беда: кран приводился в движение электричеством, и не было тока — станция завода стояла. Мурманцы решили уже махнуть рукой и вести поезд до Москвы задним ходом. Тут их беде помог один из старых составителей Николаевской дороги, напомнив им простой способ повернуть паровозы: он указал мурманцам, какие соединительные пути петербургского узла образуют треугольники, — стоило паровозу, пользуясь стрелками, пройти по всем трем сторонам любого из этих треугольников, чтобы вернуться на тот путь, с которого паровоз спервоначала выйдет, повернутым.
Мурманцам даже стыдно стало, что они сами не догадались о таком простом способе: треугольник вместо поворотного круга часто применяется во время постройки железных дорог, где есть достаточно простора, чтобы уложить треугольник с тремя стрелками.
VIII. Треугольник.
В это время пути петербургского узла были забиты порожняком, и надо было искать тот треугольник, по которому можно было беспрепятственно пройти. Мурманцы посоветовались с обуховским стрелочником и решили попробовать пройти на Путиловскую ветку; соединительные пути, отходя от этой ветки, сплетаются со всеми дорогами узла и, наконец, с Николаевской.
Марк увязался на паровоз с тем самым машинистом, что давал ему уроки езды. Ему хотелось хоть издали взглянуть на «Порт-Артур». Путевки мурманцам не дали, несмотря на все резоны; тогда они уговорились, чтобы стрелочник на северной башне Обухова сделал им стрелки на выход, посадили на паровоз своих двадцать человек с винтовками, решив, где придется, и силой перевести стрелки, как им нужно. Крушений и столкновений бояться не приходилось, потому что движение и по главным линиям почти прекратилось, а на соединительных путях замерло совсем. За фунт английского табаку мурманцы упросили поехать на паровозе и самого составителя поездов, который знал пути узла, как свою деревню, — его взяли на тот случай, чтобы не запутаться в порожняке.
Спаренные паровозы миновали благополучно Фарфоровый пост и вышли на соединительную ветвь.
Марк с высоты тендера, нагруженного в последний раз на станции Вайбокало дровами, опережал взорами бег паровоза. Он не узнавал Петербурга. Три года тому назад здесь висел густой завесой черный дым; курились все трубы, и город был красным заревом на полосе темной-темной тучи; на черных от угольной пыли и пролитой нефти путях тогда по синим блистающим нитям рельсов непрерывно громыхали поезда и стоном стоял рев гудков, звон сигнальных колоколов, звуки горнов стрелочников и свистки составителей; отовсюду тогда махали зелеными флажками; а кое-где и электровозы, прикладывая и отнимая пантограф[10] к проводам, звенели электромоторами, делая маневры... Теперь совсем не то: пути загромождены вагонами с разбитыми стеклами, платформами, на которых грудами навалены изломанные военные повозки, зарядные ящики, орудия, аэропланные части, исковерканные автомобили; на иных путях вереницами стояли паровозы — ободранные, со снятыми ходовыми частями; уже в набравшейся пыли и мусоре на площадках этих умерщвленных машин зеленела трава и расцветали одуванчики; и пути все поросл и зеленою травою; а воздух был чист и прозрачен; лишь к Финскому заливу чуть белело мглою небо — все кругом голубое и чистое над свежей, чуть брызнувшей зеленью кладбищ. Исакий вдали в былые годы чуть пробивался во мгле мрачным багровым пятном — теперь пламенел и сверкал золотым куполом. Виднелись ясно на длинных копьях шпилей кораблик и черный ангел, а справа из-за груды домов вздымался легкий пятиглавый столп Смольного...
Вот и «Порт-Артур». Он все же так же черный, несокрушимым утесом высится среди приземистых строений края Петербурга на зеленом пустыре. Заборы огородов исчезли — их, должно быть, сожгли хозяйки «Порт-Артура» под плитами за дрова. Один среди зеленой земли, исчерченный ржавыми колесами запущенных путей, стоит у грани города красный «Порт-Артур».
Марк провожал глазами родной свой дом, и от ветра ли на ходу паровозов у него выступили слезы. Оба мурманских декапода, словно по сговору, прокричали «Порт-Артуру» салют и промчались дальше.
Целый день мурманцы пробились на треугольнике. В одном месте пришлось подтаскивать брошенный среди пути санитарный поезд с паровозом, уже полуразрушенным дождями, снегом и ворами, — поезд надо было загнать в тупик, чтобы очистить себе путь; в другом месте руганью и угрозами добиваться, чтобы сделали как надо стрелку, а на Путиловском заводе, где мурманцы распорядились «по-своему», им вслед послали несколько пуль из винтовок; выстрелы эти не причинили вреда, только в одном окне на паровозной будке пуля пробила стекло круглой дыркой со звездчатыми краями.
К вечеру мурманские паровозы вернулись на ст. Обухово головой к Москве! Прицепили к поезду. Зашипели вестингаузы, запели под вагонами их пружины, оттягивая тормозные колодки от бандажей. Вагон белпорожцев был раньше первым, теперь стоял в хвосте и к его упряжному крюку привязали сзади распущенный красный флаг.
IX. Девочка с узелком.
Мурманскому маршруту дали путь на Москву по графику[11] бывшего курьерского поезда: шестьсот шесть верст от Петербурга до Москвы он проходил в десять часов всего, с несколькими остановками в пути.
Комиссар движения говорил с Граевым по телефону и шутил:
— Ну, торопыги, посмотрим, как вы сладите с курьерским графиком.
— Справимся как-нибудь.
Оба декапода и несколько вагонов загружены сухим швырком[12] (выменяли у Александровского завода на табак и ситец). Сигнальные колокола прозвонили путь на Москву, взмахнули крылья семафоров; мурманские «американцы» взревели, сорвали поезд с места и ринулись вперед на Москву, на юго-восток.
Марк со своими тремя белпорожскими товарищами забрался, взяв с собой вместо подушек котомки, на крышу вагона. Вдоль всей крыши посредине постлан узкий дощатый мостик с железным поручнем на невысоких стойках. Марк учил товарищей:
— Гляди, поглядывай вперед на мосты. Под мост голову держи ниже поручня, а то сшибет.
Ветер от бега поезда свистит в ушах; задувает в рукава; горбом вздымает на спине рубаху; холодит. Жутко, когда паровозы ныряли в серый квадратный рот мостовой фермы. Петька-телеграфист и Ленька Култаев тотчас падали на мостик, приникая к доскам. А Марк и Волчек, сладко замирая, смотрели, как мост втягивает вагон за вагоном, словно тянет с ложки длинную лапшу; мальчишки улучали миг, чтобы пасть вниз на мостик в то самое время, когда вот-вот вагон нырнет под верхний брус моста. И, громыхнув над головами, мост сжимается в зеленой дали серым квадратиком и пропадает по кривой.
От ветра мальчишки зазябли и скоро все трое, свернувшись с котомками под головами, заснули, а Марк не спал. Темнело, хотя и близился рассвет; поезд убегал на юг от белой северной ночи... «Бологое». Поезд встал, пройдя перрон вокзала, поставленного меж московским и петербургским путями. Марк смотрел, свесясь, с крыш вагона на загроможденные порожняком и холодными паровозами линии пути. Светлело. Марк увидел, что вдоль поезда по междупутью идет к концу маршрута девочка с узлом в руках. Она останавливается перед каждым вагоном, смотрит вверх и о чем-то просит и снова идет дальше. Подошла к последнему вагону, плачет, утирая слезы краем белой пелеринки, накинутой поверх серенького платья.
— Ты чего, девочка, плачешь? — строго спросил Марк, пыхнув дымом папиросы.
Девочка подняла голову и сказала:
— Я потеряла свой поезд. Они уехали.
— Кто они?
Девочка объяснила, что она из Петербурга. Весь их институт везут в Симбирск на Волгу.
— Эвакуация, значит?
— Да.
— Значит, ты буржуйка!
Девочка нахмурилась и промолчала. Марк продолжал:
— Так ты нагоняй их рысцой. Беги, может, догонишь.
— Мальчик, возьмите меня с собой; когда мы нагоним, я слезу.
— Нельзя, — сказал Марк, — это рабочий поезд.
В это время прозвонил блокировочный колокол и дали путь.
Поезд, раздернув упряжь, со скрипом сдвинулся; девочка с плачем пошла, потом побежала за вагоном, крича:
— Возьмите, возьмите меня!
— Ну, лезь сюда, — смеясь закричал Марк.
Девочка вскрикнула и, надев узелок на левый локоть, кинулась к вагону. Поезд ускорял ход. Марк услышал крик и плач; скользнул по мостику вагона к концу и увидел, что на нижней ступеньке узенькой железной стремянки вагона повисла и цепляется девочка; ноги ее, волочась, били по концам шпал, но она не отпускала рук. Марк спустился по стремянке донизу и, подхватив девочку подмышку, стал ее тянуть вверх. Поезд шел все быстрее. Марк охватил из-под руки спину и голову девочки, прижав ее к своей груди, напряг все силы, вися на поручне левой рукой. Ноги девочки перестали колотиться о шпалы. Марк ей кричал: «держись за шею». Девочка слабо обвила его шею правой рукой. Марк поднял ее, и она стала ногами на нижнюю поперечину лестницы... — Ну, лезь на верх.
Глаза у девочки померкли. Марку показалось, что она сейчас упадет. Тогда Марк сильно ткнул девочку в бок кулаком. Та охнула от боли и очнулась. — Ну, полезай, что ли. — Марк толчками и ударами стал подгонять девочку, и она, плача, полезла вверх, цепляясь худенькими обнаженными выше локтя руками за железные прутья... На крыше она снова обессилела и свалилась. Марк уложил ее вдоль мостика, подсунув ей под голову свой мешок с надписью «Смерть врагам».
Девочка стонала:
— Ты мне синяки сделал на боку.
— Синяки! Тоже! Я из-за тебя сам, было, не пропал. А то «синяки». Лежи уж, да молчи. А то, гляди, рассержусь, столкну с вагона...
Девочка посмотрела на Марка испуганно, вцепилась в стойку руками и прошептала:
— Милый, я не буду. Не надо!
И затихла. Марк лег возле нее и видел, что в уголках темных глаз копятся крупные слезы и, наполнив, льются через край...
— Эх, ты, дрянь, — сказал Марк: — радоваться бы, что пустили в поезд, а она ревет. Перестань, а то спихну...
Глаза девочки высохли. Она улыбнулась.
— Как тебя зовут?
— Аня Гай. А ты?
— Марк. Фамилия моя Граев. Отец — в вагоне. Токарь. Мастеровой из депо. А твой?
— Полковник.
— Га! Полковник. Эх-хе-хе. Да ведь, ты «контра». А мать у тебя есть?
— Мама умерла.
— А у меня есть мать. Ну, ладно, лежи уж, «контра». Да поглядывай на станции, где твой поезд стоит. Мы ведь не везде стоим. Мы курьерским идем.
— Я буду смотреть.
— А как ты свой поезд узнаешь?
— Он серый весь, с красными крестами.
— Санитарный. А паровоз какой?
— Хороший!
— Хороший? Я спрашиваю какой: «эшка», «коломенка» или «путиловский».
— Не знаю.
— Эх, ты! Тут санитарных поездов пустых везде на станциях сколько угодно... А сколько вагонов в вашем маршруте?
— Я не сосчитала.
— Да, плохо твое дело, Аня. Глупые вы, девчонки. Уж посадили тебя в вагон, и сиди до места...
— Я напиться ушла.
— А узелок зачем взяла?
— Чтобы не украли...
— Что в узелке-то?
— Так. Платье и другое...
— Кто ж украл бы. Подружки что ли?
— Я не знаю...
Аня дрожала от ветра. Но солнце было уже над землею и местами пропыхивало румяным полымем сквозь чащу елей и обдавало детей ласковым теплом. Товарищи Марка пробудились. Марк рассказал им, откуда и как взялась на крыше вагона девчонка. Аня Гай протянула им по очереди тоненькую посиневшую от холода ручку и назвала себя. Сашка Волчок сказал Марку:
— Попадет тебе от отца — «контру» в поезд пустил. А ты ей хлеба-то дал?
— Нет!
— Поди, она не емши?
Аня сказала, что она давно не ела. Два дня почти. Но это ничего, она есть не хочет.
Сашка достал из сумки кусок хлеба и протянул Ане. Она жадно схватила кусок и, прижав его к груди, закрыла глаза...
— Ты смотри, поезда своего не прогляди...
Мимо станций и полустанций громыхал без останова мурманский маршрут — и ни одного поезда навстречу. Аня Гай вскрикивала, завидя на путях серые вагоны санитарных поездов, но они были без паровоза и с разбитыми окнами. Девочка плакала, откусывала маленькими кусочками хлеб, прятала снова кусок под пелеринку.
Солнце обливало детей теплом, порой из трубы паровоза по ветру обдавало пахучим, влажным мятым паром.
Близилась Москва. Мальчишки ждали остановки, чтобы перебраться в вагон, и дразнили Марка с Аней:
— Невеста без места[13], жених без штанов!
X. Толкун.
Последняя остановка мурманскому маршруту перед Москвой была в Клину. Марк с товарищами спустились вниз и ушли «в цепь» грузить дрова на паровозы, наказав Ане ждать, не подавать о себе никаких знаков. Аня осталась одна. Поезд двинулся, мальчишки или не успели, или нельзя было вернуться; должно быть, вышли из-за нее неприятности со старшими, думала девочка. Она сидела сгорбясь и обвив руками стойку перил. Пока были с ней мальчишки, не было страшно, а теперь Аня боялась, что ее сбросит с крыши, — так кидало вагон из стороны в сторону, когда он проходил стрелки.
Когда маршрут миновал «Подсолнечную», Аня увидела направо от главного пути в тупике серые вагоны с красными крестами; вокруг вагонов стояли и ходили, обнявшись, парами в серых платьях девочки, Аня привстала на крыше и закричала, махая платком. Это был тот поезд, в котором ехала Аня из Петербурга. Подруги тоже узнали Аню, кричали ей вслед, засуетились. Ане показалось, что поезд уменьшает ход. Девочка подхватила узелок и спустилась на нижнюю ступеньку лесенки. Поезд отбивал все чаще удары на стыках. Шпалы мелькали, под вагонами сливаясь в серое сплошное полотно. Аня поняла, что спрыгнуть — значило разбиться насмерть, и, примостясь на узкой лесенке, терпеливо ждала, когда остановится поезд, чтобы спрыгнуть и бежать туда, назад, где стоял в тупике серый поезд.
Но мурманский маршрут пробегал без остановок полустанки и станции, паровозы все чаще кричали; блеснули вдали справа и слева купола, начались огороды, кирпичные корпуса, полуразобранные изгороди, развалины домов; пути вливались, разбегались в стороны, ныряли под темные виадуки, сходились снова; вереницей стояли изломанные паровозы; это была Москва... И в стороне мелькнула башня с часами и красным флагом на шпиле — Николаевский вокзал, — потом громада башен и корпусов Казанской дороги, знакомые для Ани места по прошлым путешествиям домой в Полтаву; мурманский маршрут шел городом по виадуку без остановок к Курскому вокзалу.
Мурманский маршрут остановился против белого здания вокзала, у платформы. Аня спрыгнула с лесенки. Ее заметил красногвардеец, стоявший на конце платформы, погрозил пальцем и что-то закричал. Аня хотела бежать по путям назад. Кто-то схватил ее сзади за плечо. Аня испуганно оглянулась и остановилась — Марк...
— Куда ты, тебя заберут; иди к отцу!..
Марк привел девочку к вагону и помог ей взобраться внутрь.
Граев уже знал от сына, что случилось с Аней Гай.
— Чего же мы с тобой будем делать? Ты знаешь, по какой дороге пойдет ваш поезд?
— Нет.
— Ну, погоди. Мы управимся со своими делами, я сведу тебя к коменданту, а он уже справится по телефону, и мы направим тебя на тот вокзал, куда прибудут ваши. Поняла? Вот. Садись, попей чайку... У меня дома такая же невеста растет. Лизаветой зовут. Вы, мальцы, затворитесь в вагоне и никого не пускать... Да вагона не бросайте... Мы пойдем о пути хлопотать...
Граев с товарищами ушел. Мальчишки играли на верхних нарах в карты, курили, ссорились и бранились. Аня сидела на чурбане у затворенной двери вагона и чутко прислушивалась к голосам, шуму, шагам извне. Марк иногда поглядывал на нее. Она казалась ему похожей на худого голодного котенка, когда в морозный день он ждет, не смея, мяукнуть, у закрытой двери в чужой дом — не откроется ли дверь, чтобы прошмыгнуть меж ног в тепло и там чем-нибудь поживиться...
Прошло больше двух часов, прежде чем Граев вернулся. Он был не в духе.
— Придется сутки стоять, а то и больше. Пути не дают, взяточники, я бы их всех к стенке... А ты еще здесь? Ну, идем к коменданту, — обратился Граев к Ане...
В комендантской сидели и курили махорку двое писарей во френчах; они спросили, есть ли у Ани документы; но у ней не было никаких бумажек. Тогда писаря стали опять говорить меж собой, не обращая на Граева и Аню внимания. Граев рассердился и потребовал, чтобы сейчас же доложили коменданту.
— Иначе я, товарищи, пойду в местком. Это безобразие...
— Товарищ, — писарь вдруг оживился, — зачем же к коменданту; я лучше, товарищ, позвоню сейчас на Николаевскую. Быть может, прибыл их маршрут...
Писарь стал звонить по телефону; долго кричал, бранился, что его не так соединяют; наконец, узнал, что санитарный поезд прибыл на «Москву пассажирскую», «поставлен на запас» и простоит неизвестно сколько...