СДЕЛКА

С появлением нищих, которые посреди окружавшего их сумрака принимали вид каких-то пугал, мальчуганы Катерины побросались с лавок и побежали к матери.

Только Петя и старшая сестра его, Маша, остались на местах своих; они оглядывали гостей любопытными глазами.

- Здорово, хозяйка! - пробасил Верстан, отряхивая мокрую свою шапку.

Вместо ответа Катерина принялась с сердцем кричать на детей, жавшихся у ее понявы.

Фуфаев между тем велел своему мальчику вести его к хозяйке. Положив руку на плечо ребенка, он пошел вперед, оставляя на полу следы воды, которой пропитаны были его лохмотья.

- Чего лезешь? - крикнула Катерина, бросая ухват в угол печки, - чего надо?

- подхватила она еще нетерпеливее и сделала движение, чтоб оттолкнуть мальчика, но жалкий, изнеможенный вид Мишки (вожака Фуфаева) обезоружил ее.

- Здравствуй, хозяюшка! - трещал между тем Фуфаев, моргая белыми глазами, - здравствуй со хозяином своим, малыми цецеревятками, со всем домом на многие лета! Дай бог коровкам твоим кажинный день доиться, овцам кажинный день стричься, одежде не изнашиваться, стенам не…

- Ладно, ступай только назад, в сени: там и отряхивайся! - перебила

Катерина, сердито оглядывая слепого.

- Это ты насчет воды, касатка, что водой пол вымочил? - подхватил Фуфаев,

- ты на это не серчай: вода, слышь, благополучие - право, так! Вот я тебе скажу…

- Оставь, хозяйке не до нас; полно врать-то! - проворчал Верстан, дергая его за рукав, - врал, врал, да и к ужину оставил…

- А то как же без ужина-то? - неожиданно воскликнул Фуфаев.

Он отстранил рукою Мишку, который служил предметом особенного любопытства для Пети; потом ухватился ладонями за колени и принялся отвешивать хозяйке низкие поклоны.

- Хозяюшка, матушка, голубушка! взмилуйся, касатка, дай поужинати!

Многого не спросим: что хошь давай - не бросим! - присовокупил он вдруг шутовским тоном, который редко покидал его. - Нам хоть щи, больше не ищи! Не о себе хлопочу, матушка: мне что? А вот с нами сидит богач один, капиталы свои имеет… знамо, богачи уже все набалованные, без ужина никогда не ложатся… Дядя

Мизгирь, где ты?..

- Чего тебе, бешеный? чего надо?.. - злобно проворчал старик сквозь беззубые свои десны.

- О нем, примерно, хлопочу, - подхватил Фуфаев, - сама суди, касатушка, как ему без ужина-то быть - а?.. Никаким манером нельзя!.. Ослободи горшки из неволи - за тем пришли… Знамо, касатка, живой человек живое и думает!.. Эх, щами-то как знатно попахивает! - насмешливо заключил он громко, обнюхивая воздух.

Но Катерина обманула ожидания слепого: шутовские выходки Фуфаева, вместо того чтоб смягчить ее, казалось, еще больше ее раздражали.

- Ступай, ступай! Нечего здесь балясничать: не за тем шли совсем, - сурово сказала она, - ведь они ночевать просились, так что ж ты сюда, в избу-то, ввел? - промолвила она, обратившись к мужу, который, с тех пор как ввел нищих в избу, сохранял вид, как будто сам не знал, что делать с гостями, - нам и без чужих тесно!

Денег ваших, что сулили, не надобно, только ослободите избу… Ступай с ними в ригу, там и ночуйте… Дай ему, батюшка, палку-то, веди его! - заключила она, повертываясь к вожаку слепого, между тем как Лапша подмигивал Верстану то одним глазом, то другим, давая знать, что жена не в духе и не лучше ли в самом деле уйти в ригу: ведь все равно - от нее теперь ничего не добьешься!

Верстан был с этим совершенно согласен. Нетрудно было смекнуть, что приступить теперь к делу, которое привело его к Лапше, значило бы испортить его наверное; он решился отложить до утра. Несколько слов, сказанных им на своем наречии, подействовали на Фуфаева лучше всяких убеждений; слепой тотчас же замолк и велел Мишке вести его к двери; за ним последовали Верстан, Мизгирь и

Лапша. Последний отстал было от них с очевидным намерением сказать что-то жене, но яростный лай Волчка, раздавшийся в сенях, и крики нищих заставили его поспешно возвратиться к гостям.

Дурное расположение духа не оставляло Катерины во весь остаток вечера.

Вернувшись в избу, Лапша слова от нее не добился; он и сам, впрочем, неохотно пускался в объяснения и как будто хотел показать жене, что сердится не на нее; но так как неудовольствие его выражалось подниманием бровей и кашлем, то она мало обращала на него внимания, молча уложила детей, помолилась перед образами и пошла спать вместе с дочерью в клеть, которая отделялась от избы сенями и выходила на двор. Происшествия этого дня были такого рода, что, думая о них, Катерина долго не могла сомкнуть глаз. Этому, надо также сказать, немало способствовал Волчок. С той самой минуты, как нищие ушли в ригу, он не переставал волноваться; ему не сиделось на месте: он то выбегал к задним воротам, то снова возвращался на свое обычное место, свертывался кренделем под телегой и снова без всякой причины летел на задний двор, наполняя стихнувшую окрестность мелким, дребезжащим лаем. Он не угомонился во всю ночь. На заре лай его разбудил Катерину.

Первою мыслью ее, когда она раскрыла глаза, были нищие. Неистовый вой собаки, которая металась, как бешеная, подле риги, дал ей понять, что гости проснулись и, верно, готовятся отправиться в путь. Катерина поспешила предупредить их; она боялась за рубашки, вывешенные накануне на плетне, мимо которого должны были проходить гости. "Кто их знает, какие они! Пройдет, хвать, сунул в мешок - а там ищи поди!" - подумала она, торопливо выходя на задний двор. Она тотчас же успокоилась, однакож, увидя белье на своем месте; сомнения ее окончательно рассеялись, когда, подойдя ближе к риге, услышала там голос мужа.

- Я бы ништо! - говорил Лапша своим вялым, ленивым, грудным голосом, - вот только с ней, с женой-то, разве не сговоришь никак: коли упрется - ну, ничего и не сделаешь!.. А я бы ништо; у нас ведь их пятеро, совсем одолели!.. Как один-то уйдет, все меньше тесноты будет… С ней вот только, боюсь, не сговоришь никак…

Ничего этого в толк не возьмет… Шутка их поить, растить да кормить! - довершил

Тимофей таким озабоченным голосом, как будто на нем одном лежали все эти обязанности.

Катерина торопливо перешла на траву, чтоб не так были слышны шаги ее; она приблизилась к риге и притаилась за воротами подле плетня.

- С чего ж ей так-то артачиться? - подхватил Верстан. - Мы парнишку-то не съедим, цел будет! Походит с нами, опять к вам вернется…

Катерина вошла в ригу.

- О чем это вы тут? - спросила она, стараясь скрыть свое негодование.

- Вот… все о Петрушке старик толкует, - сказал, переминаясь, Лапша.

- Ну, так что ж? - сказала она, стискивая губы, начинавшие дрожать от сдавленной досады.

- Полюбился добре нашему товарищу твой паренек! - воскликнул Фуфаев, - сам я не видал, хорош, сказывают… весь в тебя, касатка…

- Да, мальчик знатный! - проговорил Верстан, одобрительно кивая головою.

- Тебе-то что ж? Хорош! Стало, нам лучше; при нас и останется, - быстро возразила Катерина.

- Так-то так; да что тебе в нем? Покудова мал еще, ни в дело, ни в работу, только хлеб ест! - начал нищий. - Слышь, касатка, отпусти-ка ты его с нами.

Право-ну!.. всего на год на один… Вишь ведь другие же отпущают! - прибавил он, указывая на бледного, изнуренного Мишку, который стоял, как живой укор родителям, которые отдали его нищим. - Год походит с нами, не понравится - опять к себе возьмешь… Наша жизнь, сама видишь, тяготы большой не имеет… Отдашь на фабрику

- хуже измается…

- Жизнь веселая, тетка! - перебил Фуфаев. - Слышь, Лазаря петь выучим! беззаботное житье: ветром покачивает, дождем помачивает, теплом попаривает, как в бане, право слово!

- Не даром прошу, касатка, - подхватил Верстан, сказав на своем наречии несколько слов Фуфаеву, который тотчас же замолк, - знамо, не даром: сколько вот товарищ за своего вожака дал, столько примерно и я дам. По крайности вам хоть польза через него будет; одно - деньги возьмете: другое - хлеба есть не станет…

- Слушай же, что скажу тебе, - воскликнула Катерина, изгибая брови и подходя к нищему с стиснутыми кулаками, - коли ты за тем пришел - вон ступай отселева, вон! чтобы духом твоим здесь не пахло, нехристь ты этакой!.. Проваливай!

- заключила она, выпрямляясь и нетерпеливо указывая на ворота.

- Да ты послушай прежде, что он скажет-то… вот ты всегда так! - начал плачевно Лапша, - выслушай прежде… тринадцать рублев сулит…

- А хошь бы тысячу, по мне все одно! А ты и обрадовался! - подхватила она, обратившись к мужу с негодующим, блестящим взглядом. - Тринадцать-то рублев дороже, стало, родного детища?.. Долги, говоришь, платить надо, хлеба нету?.. Коли такая уж бедность одолела, что ж ты сам нейдешь наниматься? а? Ступай с ними, иди!.. Я пока не жалуюсь: ребята мои не в тяготу мне, не скучаю ими! Мне этого, что он говорит, ничего этого не надо! Плюю я на его деньги! Пока сила есть во мне, пока руками владаю, будет у нас и хлеб и одежда, какая ни на есть, - все будет!.. Да я за срам-то за один, что ты говоришь мне об этаком деле, не возьму с тебя денег! Ах ты, нехристь, что выдумал! а?.. Словно, право, сердце мое вечор чуяло: недобрые люди пришли… Вон же, когда так! вон, окаянные! чтоб ноги вашей поганой здесь не было!..

- О чем шумишь-то?.. - проговорил было Верстан; но Катерина разразилась таким негодованием, что он счел уже лишним продолжать переговоры.

Он снова сказал несколько слов на своем наречии; товарищи его перекинули мешки за спину и приготовились оставить ригу. Но каждый раз, однакож, когда

Катерина обращалась к мужу, Верстан пользовался случаем и подавал ему несколько знаков; он кивал Лапше головою за ригу.

- С чего это ты так, матушка… Господь с тобою! Кажись, ничем тебя не обидели… - сказал он, выходя из ворот, между тем как товарищи его, повинуясь его знаку, направились к лугу, куда выходили сараи. - Я так, примерно, сказал о мальчике, к слову пришлось… Никто тебя не понуждает… Знамо, твое детище; не отдаешь - силой никто не возьмет…

- Ступай, ступай! одно слово: ступай! - крикнула Катерина, нетерпеливо махнув рукою.

В ту самую минуту, как она обернулась назад, Верстан подал Лапше новый знак и указал ему на луг; тот кивнул головою и медленно поплелся за женою.

Ступив на тропинку, ведущую к задним воротам, Катерина раза два взглянула на луг и покосилась на мужа; но всякий раз Лапша принимался кашлять; лицо его делалось таким плаксивым и жалким, что у нее всякий раз расходилось сердце и остаток гнева, готовый пасть на его голову, ослабевал сам собою. Кашель продолжал душить Лапшу до той минуты, пока жена не исчезла за воротами; он весь тогда как будто даже оживился. Постояв минут пять подле ворот и время от времени посматривая в щели, он вдруг приподнял брови и пустился отхватывать задами по направлению к лугу. У самого последнего сарая, которым оканчивалась деревня, он встретился с нищими; они стояли, подпершись палками, и, как видно, ждали его, потому что лица их были обращены в его сторону.

- Ну уж, брат, баба у тебя! вот так уж баба! - сказал, посмеиваясь, Фуфаев, который узнал Лапшу по его шагу, - настоящим веником выпарила! А я еще жениться сбирался, невесту приискивал; нет, спасибо; закажу другу-недругу!..

- Я ведь вам сказывал, - начал Лапша, - ничего с ней не сделаешь…

- А ты и поддался ей! - грубо перебил Верстан, - уж не говорил бы лучше, не срамился!.. Слышь, добрый человек, полно ты ее слушать-то; отдай парня; отдай, говорю; ты отец - стало, и сын твой; дочь у матери, сын у отца под началом - уж это по закону так водится… Что ты ее слушаешь! знамо, баба пустоголовая, с ветру врет, сама своей пользы не ведает. И то сказать: съедим мы, что ли, парня-то?.. цел останется… Главная причина, деньги возьмешь, долги отдашь… Потакай ей, она пуще тебя запутает; уж мы видим, какая баба: заноза!.. Може статься, и пропал-то все через нее… Видано ль дело, чтобы баба такое распоряжение имела?.. Плюнь ты на нее, не слушай! Спасибо скажешь, добрый человек попался, к добру наставил… Деньги возьмешь, долги отдашь… Сам ведь сказывал: нет тебе спокою ни днем, ни ночью.

В короткий промежуток свидания с нищими сегодня утром и накануне Лапша действительно успел уже передать им почти все свои горести. Он, как уже сказано, никогда не пропускал случая жаловаться на горькую судьбу свою; минуты эти были для него лучшими во всей его жалкой жизни; он как будто оправдывал тогда сам перед собою свои слабости и, полный чувства собственной правоты, начинал тотчас же бодриться. Обвиняя Катерину, будто она во зло употребляла свою власть, Верстан сильно польстил ему; Лапша не подтверждал обвинений, не бранил жены, но зато каждый раз, как заходила речь о ней, опускал брови, пожимал плечами, подгибал колени и очень охотно принимал вид жертвы.

Но все, что ни говорил- Тимофей о горьком своем положении, уже было известно нищим, особенно Верстану. Ясно видно было, что Филипп распоясался накануне за попойкой и, передав им кой-какие подробности о брате, указал вместе с тем, как вернее на него действовать. Старый нищий, надо отдать ему справедливость, ловко пользовался уроком: он то возбуждал в нем бодрость, говорил ему, что он, глава семьи, может распоряжаться сыном как хочет, советовал забрать жену в руки; то начинал пугать его, принимался высчитывать долги его, напоминал ему о приезде господ, сожалел о нем, говорил, что господа, наскучившись жалобами на него, верно сошлют его на поселение. Тринадцать рублей, конечно, деньги небольшие, но они составляли почти половину долга; отдав их, Лапша, без сомнения, спасал себя от половины жалоб - судьба его тогда значительно облегчалась… Так говорил Верстан.

Не было сомнения, что старший нищий хлопотал так много совсем не потому, что мальчик полюбился ему или пришелся по вкусу: он о нем мало даже думал; ему было все равно - этот ли, третий, десятый; в нахмуренных, плутоватых глазах его очевидно проглядывало какое-то намерение. Мальчик сам по себе: но он смекнул, видно, с кем имел дело, и убеждал так сильно Тимофея, имея, вероятно, в мыслях воспользоваться его простотою.

В начале разговора Фуфаев часто ввертывал прибаутки, которые для всякого другого, кроме Лапши, служили бы предостережением; но под конец, движимый чувством товарищества и, вероятнее, опасения (несмотря на свои шестьдесят лет,

Верстан владел страшною силой; величина кулаков его была соразмерна его исполинскому росту), Фуфаев перешел на сторону нищего и стал ему поддакивать.

Под влиянием того же чувства к нему раза два присоединялся и дядя Мизгирь.

- Ну, так как же, добрый человек, по рукам, стало быть?- сказал Верстан, когда убедился, что дело почти сделано.

- По мне хоть сейчас… - возразил Тимофей, молодцевато потряхивая головой и приподнимая брови чуть не до корня волос.

- Ладно. Стало, и разговаривать нечего…

- Так-то так… - начал Лапша и вдруг снова сплюснулся, как пузырь, в котором прокололи дырку.

- Что ж еще?

- Сумневаюсь… насчет, примерно… как я его теперь выведу, мальчишку-то…

Увидит она, ни за что не даст… ничего с ней не сделаешь… Кабы вечером…

- Знамо, не теперь!. Знамо, вечером, как стемнеет… к ночи дело будет…

- Ночь матка - все гладко! - подсказал Фуфаев, сделав выразительный жест.

Он ничего не знал о намерениях товарища касательно Лапши; он понял только, что Верстан назначил ночь с тою целью, чтоб приведенному мальчику труднее было найти дорогу в случае, если б он захотел вернуться назад, что, по всем вероятностям, и случится.

- Теперь, - продолжал нищий, - теперь ступай прямо к вашему управителю, возьми вид мальчику, примерно, отпуск такой. Скажи, отдаешь, мол, на жительство либо в работу какую… он даст. Скажи только, к примеру, этак: деньги дают за парня, долги хочу уплатить… Он и то, сказывал ты, стращал тебя… Отказу, стало, не будет…

Возьмешь вид (нам без этого опасливо: мало ли какого народу на дороге попадается!), дома мотри ни гу-гу!.. А вечер придет, смеркнется, возьми его, скажи: "в поле иду…"

Мы тебя станем дожидаться. Знаешь, лес… как, чай, не знать? Ну, вон, что мимо-то старая черневская дорога проходит! Туда и ступай; там и ждать будем… Аукни только

- тут и есть! сейчас откликнемся.

- Вот так уж расписал! Ай да Верстан! Словно язык-то маслом смазали! - заметил Фуфаев.

Верстан, для большей верности, снова привел на память Лапше долги его, постращал его приездом господ, выставил ему на вид ссылку на поселение, коснулся с насмешкою Катерины и так ловко сумел возвысить Лапшу в особенном его мнении, что тот под конец снова начал молодечествовать. После этого нищий заставил его побожиться, что не обманет, и ударился, с ним по рукам.

- Ну, Мишка, радуйся, товарища нашли! - провозгласил Фуфаев, направляя белые зрачки свои к вожаку, который стоял во все это время подпершись палкой и робко поглядывал на говоривших. - Веселись, Мишка, пляши! наша, значит, взяла! - подхватил Фуфаев и принялся выделывать какие-то коленца, но Верстан толкнул его, сказав, что время отправляться.

Все трое простились с Лапшою, повторили ему, что станут ждать его в лесу после заката, и поплелись к дороге, которая вилась по лугу и пропадала за рощей.

Вскоре и сами они пропали из виду.

Как ни был бодр Лапша, он не пошел, однакож, домой по улице. Ему нечего было теперь бояться встречи с Мореем и дядей Карпом: он не сегодня, так завтра мог отдать одному крупу, другому - деньги; но Лапша очень основательно рассудил, что встреча с ними будет заключать в себе нечто даже приятное, когда в руках его будут верные средства зажать им рот; возможность зажать им рот, восторжествовать над ними в ту минуту, как они набросятся на него с новыми угрозами, представлялась воображению Тимофея блистательной победой, торжеством над Мореем и Карпом.

Настроившись под такой лад, он твердою поступью выступал по задам Марьинского. В болезненных, вялых чертах его проглядывало что-то настойчивое, упрямое, что даже легко было принять за твердую решимость; но у людей слабых упрямство часто с успехом заменяет твердость духа; вооруженные им, они делают иногда чудеса, достойные энергических характеров.

Как бы ни сильна была степень упрямства Лапши, трудно предположить, чтоб оно не разлетелось вдребезги от соприкосновения истинно твердого, энергического духа Катерины. Встреться теперь жена - решительность его верно бы поколебалась; но Катерина не встретилась. Узнав, что она ушла на пруд, Тимофей сделался еще молодцеватее, еще выше приподнял брови. Опасаясь толков, пересудов и подозрений, которые могли возникнуть в случае, если б увидели его, входящего в контору, он рассудил, что лучше будет попасть туда, обогнув барский сад и гумно. Так он и сделал: он вошел в контору не прежде, как внимательно осмотревшись на все стороны.

Нищий угадал верно: Герасим Афанасьевич не сделал ни малейших затруднений касательно отпуска мальчика. Он не осведомился даже, куда отдают его, полагая, что отец, верно, сыскал ему хорошее место: старого управителя уже радовало, что деньги, вырученные за Петю, избавят господ от жалоб, которыми грозили Морей и

Карп. Впрочем, Герасиму Афанасьевичу в настоящую минуту было не до разбирательств, он готовился ехать в город для разных хозяйственных закупок и потому находился в страшной суете.

Пять минут спустя после появления Лапши в контору он вышел оттуда, снабженный запиской, в которой значилось, что "такого-то уезда, такой-то вотчины отпускается мальчик Петр Тимофеев на заработки, сроком на год от нижеписанного числа…" Внизу была конторская печать и подпись управителя.

Но осторожность, соблюдаемая Лапшою при выходе из конторы, оказалась лишнею: едва подошел он к лабиринту клетушек, где помещались дворовые, как его окликнули по имени; он успел только засунуть отпуск за пазуху. Обернувшись в ту сторону, откуда раздался голос, он почти насунулся на молодого белокурого парня, который тотчас же полез с ним целоваться. Суконный жилет с синими стеклянными пуговицами, синий кафтан, сапоги и волосы, зачесанные в скобку, обличали в нем мастерового; но в лице его не было видно ни бойкости, ни самоуверенности, свойственной этому классу народа: круглые, как бы немножко припухшие черты его полны были кроткого, добродушного выражения. На толстых губах его сияла такая полная, такая добрая улыбка, что, взглянув раз на лицо парня, никак нельзя было вообразить его без этой улыбки; она бросалась в глаза прежде носа, глаз и решительно поглощала остальные черты.

- Здравствуй, дядя Тимофей, здравствуй! - радостно заговорил он, снова принимаясь чмокать Лапшу. - А я, признаться, ждал тебя… я ведь видел, как ты в контору шел… Дай, думаю, погожу.

- Здравствуй, Ваня, - произнес тот, плачевно прищуриваясь. - Слышь, не сказывай только об этом… не говори, примерно, что видел меня в конторе; особливо нашим не сказывай, сделай милость такую!.. Ходил, просил управителя, насчет, то есть, нельзя ли должишки обождать… боюсь, народ болтать начнет… не говори, касатик!

- Зачем говорить! Сказано: не надо - ну, и нечего, стало быть…

- То-то, братец! А то народ-то наш оченно уж стал завистлив… и то поедом съели. Так обнищали! так-то уж нуждаемся… и-и-и!..

- Слышал, слышал! - сказал Ваня, тоскливо качая головой, но не покидая, однакож, своей улыбки. - Я как только пришел, дядя Тимофей, сейчас о вас спросил: как, примерно, живете, все ли живы-здоровы…

- Ты что ж это из города-то, с оброком, что ли? - рассеянно осведомился

Лапша.

- Да, одна статья - оброк; другая статья - хочу просить, чтобы здесь оставили: больно по деревне соскучился… Хоша и нет никого сродственников, а все на своих поглядеть хотел. Уж, кажется, как хорошо было жить! Хозяин добрый, работой не отягощает; мы ведь больше по обойной части - дело не большой тягости и жалованье также хорошее получаем, а все сюда так тебя и тянет. Может статься, господа приедут; попрошусь - здесь оставят, здесь поживу…

- Ну, ну, прощай, Ваня; мне недосуг… есть дело одно… Смотри же не сказывай… особливо, коли наших увидишь. К нам потом заходи, - добавил принужденно Лапша.

- Как же! уж это беспременно! - радостно возразил Иван, причем улыбка его засияла еще пуще прежнего.

Во весь остаток этого утра Тимофей тщательно избегал встречи с женою. Когда время обеда соединило их вместе, усадило за один узенький стол друг против дружки,

Тимофей и тогда старался не смотреть на жену; он не переставал кашлять, всячески норовил показать, что ему сильно нездоровится. Беспокойный, встревоженный вид его, точно, легко было принять за нездоровье. Катерину все это мало трогало; она также, казалось, избегала взглядов его и разговоров. Но сколько мрачны и молчаливы были отец с матерью, столько веселы и говорливы были дети; особенно отличалась на этот раз Маша, старшая дочь Катерины. Всегда спокойная и тихая, она теперь на себя была не похожа: с той самой минуты, как отец, возвращаясь домой, сказал ей о приходе

Ивана в Марьинское, она вдруг повеселела. Откуда что взялось у нее: она неумолкаемо смеялась с маленькими братьями, ходила по всему дому, деятельно пособляла матери в хозяйственных хлопотах, причесала и повязала платком голову безумной Дуни, которая в эти два дня совсем почти не была дома; даже теперь, во время обеда, Маша говорила и смеялась больше других; но отец и мать, занятые каждый своими мыслями, не заметили этой внезапной перемены.

Тимофей поднялся с лавки прежде всех; он вышел в огород, прошелся раза два-три взад и вперед по тропинке, вошел потом в ригу и лег на солому. Но ему что-то не спалось: сколько ни ворочался он с боку на бок, сколько ни лежал с закрытыми глазами - сон не являлся. Он снова вернулся в избу и взлез на печку; но и там ему было как-то неловко; то же самое повторилось и на полатях и на лавке; словом, куда ни переходил он, куда ни укладывался - нигде не лежалось. Соскучившись, видно, перекладываться с места на место, взял он шапку и вышел на двор; но ему не стоялось точно так же, видно, как и не лежалось; со двора перешел он в огород, из огорода снова перешел на двор; подойдет к лугу, поглядит-поглядит, потрясет головою и снова идет к дому. В одну из этих прогулок он встретился с Петей.

- Куда ты, батя? - спросил мальчик, взглянув на шапку отца.

При этом вопросе Лапша поперхнулся, и кашель одолел его до того, что он долго потом держался обеими руками за грудь.

- Хотел вот пройти в лес… - сказал он, боязливо поглядывая на стороны, - я чай, теперь, после дождя-то, грибов много…

- Возьми меня с собою! - весело крикнул мальчик, как бы зная вперед, что отказа не будет.

- Ладно… пойдем… - возразил Лапша, сопровождая каждое слово тяжелым покрякиваньем и беспокойными взглядами. - В избе есть кто-нибудь? - примолвил он.

- Нет, ушли все. Мама и Маша пошли к пруду: братья на улице с ребятами.

- Пойдем-ка в избу, - сказал отец, оглядывая мальчика щурившимися глазами, - я чай, одеться надо… шапку возьми… лапти надень…

- Э! мне ничего!.. ведь теперь лето; я и так пойду… Тепло! - крикнул мальчик, засучивая свои штанишки.

Но Лапша, в котором все более и более заметно было смущение, сказал, что они пойдут далеко, что ночь может захватить их на дороге, что росы велики, такие теперь росы, хуже дождя вымочит!

Они вошли в избу. Тимофей стал пособлять ребенку надевать лапти.

- Э-э! - крякнул он неожиданно, опустил вдруг руки и тоскливо замотал головою.

- Что ты, батя?

- Так… что-то все нездоровится… что-то… - произнес Лапша, но снова как будто ободрился и сказал: - пойдем, бери шапку.

- То-то мамка-то подивится, как мы ей грибов-то принесем! - воскликнул

Петя, радостно выходя на крылечко, - вот какой ворох навалим ей грибов-то! - подхватил он, подымая худенькую руку на аршин от земли, - слышь, не взять ли нам кузова?

- Нет… мы так… лучше в шапку либо за пазуху…

- Ну, ладно!

И мальчик запрыгал вперед по тропинке, сопровождаемый отцом, который спешил миновать огород и с каждым шагом оглядывался назад.

- Мы, Петя, лучше нашим оврагом пойдем к лесу-то… Тут, знамо, ближе.

- Ну, что ж! пойдем!.. Я, батя, с тобой до смерти люблю ходить! - воскликнул

Петя, лицо которого сияло радостью и красноречиво подтверждало слова его. - Ну, что с ребятами-то пойдешь? кричат только, балуются, дерутся… Да и далеко-то в лес не ходят: все говорят: "волк! волк!" Я чай, только стращают - а?..

- Знамо, стращают, - рассеянно проговорил отец. - Ты, Петя, если увидишь кого… по дороге идет, ты, мотри, скажи… - прибавил он, ускоряя шаги.

С этой минуты веселые, ласковые глаза мальчика начали с детской заботливостью устремляться во все части широкого луга, который развертывался все шире и шире, по мере того как оба они удалялись от деревни; но никого не заметил мальчик.

- А что, батя, где-то теперь наш дедушка Василий! Я чай, далеко теперь?.. - неожиданно спросил Петя, когда, оба очутились на дне глубокого оврага.

- Кто его знает?.. надо быть, далеко…

- То-то добрый старичок какой! уж такой-то добрый! такой. добрый!.. - простодушно сказал ребенок, - вишь какой образок подарил! ни у кого нет такого…

Вечор мамка обшила его холстинкой, на шнурок привесила, "век, говорит, носи! память, говорит, от доброго человека!" Я и то буду носить… - самодовольно довершил он, запрятывая образок за пазуху.

Долго шли они оврагом и еще дольше шли полями. С каждым шагом вперед

Лапша делался беспокойнее и молчаливее; ребенок, напротив, не переставал, скакать и болтать без умолку.

- Где ж, батя, лес-то? - спрашивал он время от времени.

- Не видать еще; скоро будет видно…

Они перешли старую черневскую дорогу; местность пошла скатом, и перед ними открылся лес. Косые лучи солнца, которое клонилось к горизонту, обливали золотым блеском бескрайные поля, слившиеся во все стороны; один только лес, изгибавшийся острыми углами и глубокими впадинами, представлялся темным, мрачным пятном посреди сиявшей окрестности. Тимофей и маленький сын его не замедлили достигнуть опушки и вскоре совершенно скрылись из виду.