Глава I

Краткий обзор событий в Закаспийском крае, предшествовавших хивинскому походу 1873 г. — Занятие Красноводска. — Рекогносцировка Маркозова. 1871 г. Посольство хивинского хана на Кавказе. — Рекогносцировки в 1872 г. Принятые правительством решения. Результаты рекогносцировок в отношении исследования путей, ведущих от берегов Каспия на Аму и в Хиву. — Сравнительная оценка разных известных до похода путей для выбора операционного направления.

К 1869 году Бухарское и Коканское ханства, испытав силу нашего оружия, лишились значительной части своих владений и смирились. Кокан, занятием Ходжента и Ташкента, отрезан от Бухары, которая потеряла между прочим Самарканд. Оставалось одно Хивинское ханство, еще нетронутое и гордое неудачными походами русских 1717 и 1839 гг.

Хивинское ханство употребляло все усилия для привлечения на свою сторону туркменских племен, расположенных на юге и юго-западе от него, а также киргиз оренбургской степи. Лаская всех, кто становился явным врагом русских, и высылая своих эмиссаров в оренбургскую степь, ханство в 1869 г. стало в открыто враждебное отношение к русскому правительству.

Будучи отделена от русских пределов пустынями, справедливо считающимися одними из самых страшных на земном шаре, Хива мало обращала внимания на туркестанского генерал-губернатора, который неоднократно делал ей представления вести себя спокойно и освободить наших пленных. Нет сомнения, что если бы Хива соприкасалась непосредственно к какой либо населенной части нашей империи и не была бы отделена от нее страшными пустынями, то вопрос о приведении ее в должные отношения был бы разрешен просто и легко. Ханство не представляло государства, которое могло бы, опираясь на собственные силы, рискнуть померяться ими не только с такою державою, как Россия, но и с другим государством, гораздо менее значительным в сравнении с этою последнею, В тех пределах которые можно было считать принадлежавшими собственно Хиве, население ханства заключало в себе до 400,000 душ обоего пола. Между тем географическое положение ханства таково, что Россия в течение последних двух столетий три раза пыталась привести Хиву к покорности, два раза имела решительные неудачи, и только в последний, третий раз, смирила это ничтожное ханство в 1873 году.

При следовании пустынями, войскам приходилось испытывать страшные лишения и от безводья, и от палящих жаров, и от других естественных причин, отвратить которые не во власти человека; но неприятель не был серьезен.

Хивинское ханство соприкасалось с тремя военными округами империи: туркестанским, оренбургским и кавказским.

Со стороны Туркестана базис операций против Хивы был расположен на правом берегу Сыр-дарьи отдален от нее от 660 верст до 890 (Казалинск, Перовск, Самарканд и Ташкент). В оренбургском военном округе можно рассматривать два базиса: Оренбург и Уральск. Первый отстоит от Хивы на 1,395 верст, а второй на 1,490 в. Со стороны Кавказа основанием для военных действий против Хивы могли служить: форт Александровский, от которого до Хивы около 1,000 в., Киндерлинский залив — 814 в., Красноводск — 800 в. и Чекишляр — 750 в.

Самый длинный путь из Оренбурга, но он был вместе с тем самый безопасный и наиболее удобный для движения. Линия от Ташкента до Хивы была в значительной степени рискованная и проходила частью по песчаной пустыне. Линия с восточного берега Каспия были почти также трудны, как ташкентско-хивинская. При этом та линия, которая ведет от Чекишляра, не безопасна от нападения текинцев.

Таким образом, хивинское ханство, само по себе ничтожное владение, в смысле обороны было обставлено весьма выгодно. Отделяясь от соседей со всех сторон трудно проходимыми пустынями, оно могло быть покорено лишь помощью строго обдуманной военной операции и по совершении войсками похода долгого и тяжелого. Поход на Хиву был один из труднейших походов, известных в военной истории.

* * *

В 1869 году Шир-Али-хан, одолев своих врагов и расправившись с своими соперниками, стал государем всего Афганистана. Под влиянием индейского правительства он решился, как о том доходили слухи до русской власти в Туркестане, образовать в Средней Азии союз мусульманских владетелей, направленный против России.

Заволновалась Бухара, Хива приняла явно враждебное настроение и выслала на русскую границу войска; в оренбургской степи началось брожение, а затем открытые беспорядки, Положение дел в Средней Азии стало для нас угрожающими Надо было принять меры, чтобы в случае нужды подать помощь Турке стану. Для этого решено было занять Красноводский залив войсками кавказской армии.

Занятие это совершилось в конце 1869 г. небольшим отрядом полковника Столетова.

Сообразно с видами правительства, побудившими к занятию Красноводска, Столетову дана была инструкция, чтобы он отнюдь не вовлекался в военные действия и даже, в случае самых неблагоприятных обстоятельств, до последней крайности избегал бы враждебного столкновения с соседями. Ему вменено было в обязанность исследовать край вообще и пути в особенности.

Согласно с инструкциею, Столетов, весною 1870 г., произвел рекогносцировку Балханских гор, находящихся в 150 верстах от места высадки, и там, у небольшого источника пресной воды Таш-арват-кала, выбрал для стоянки отряда место, по возвышенному положению и обилию воды наиболее отвечающее такому назначению. Войска были перевезены на новое место в августе, и для сообщения Таш-арват-кала с морем заняли еще два пункта.

Окрестности Таш-арват-кала, также как и окрестности Красноводска, песчаны и непроизводительны. Все довольствие для людей и лошадей нужно было доставлять с Кавказа. Доставка довольствия на позиции у Балханских гор была весьма затруднительна; войска не получали иногда своевременно самых необходимых продуктов. Появилась цынга. Множество казачьих лошадей пришло в негодность. К тому же ни одно из предположений, на основании которых переведены были войска на Балханы, не оправдалось: к устройству собственного хозяйства войск в горах не представлялось никаких данных; болезненность здесь была сильнее, чем в Красноводске; никакого движения караванов из Красноводска в Хиву не установилось, но и в случае установления такого движения Таш-арват-кала оставался далеко в стороне от прямого пути из Красноводска в Хиву.

Все это побудило главнокомандующего кавказскою армиею, в мае 1871 г., командировать, в Красноводск отряд генерала Свистунова, чтобы он, убедившись лично в положении отряда и его нуждах, собрал на месте сведения о предположениях Столетова касательно действий его на будущее время. Свистунов убедился, что положение отряда внушает серьезные опасения и что вследствие этого очищение Балхан до зимы есть дело настоятельно необходимое. Что касается предположения начальника отряда о действиях на будущее время, то он объявил Свистунову, что не может сообщить их, пока не выяснится вопрос: будет ли в непродолжительном времени предпринято движение на Хиву со стороны Красноводска. Столетов настаивал на необходимости движения осенью 1871 г., с отрядом в 1,100 чел., 300 коней и 6 горных орудий, в Хивинское ханство, с целью занятия Кунграда, даже и в том случае, если бы, при отсутствии всяких военных операций со стороны Туркестана, ему пришлось бы бороться со всеми силами ханства. В то же время начальник отряда представлял, что оставлять войска на зиму в Балханах отнюдь не следует, а что с другой стороны, очищая Балханы, мы, по всей вероятности, утратим возможность приобретения от туркмен перевозочных средств в будущем.

На место Столетова был назначен подполковник Маркозов. Ему приказано было, до очищения позиций у Балхан, воспользоваться выдвинутым положением части отряда и произвести рекогносцировку пути к хивинским пределам, по окончании ее двинуться на юг, к нижнему течению р. Атрека.

Добыв верблюдов у кочевников силою, Маркозов в сентябре выступил к хивинским пределам и чрез месяц движения передовые войска его, наступая чрез Кум-себшен и Сарыкамыш, достигли колодцев Декча, у которых уже считается начало хивинского оазиса. Отсюда он поворотил назад и чрез месяц прибыл к Балханам. Сделав распоряжения о снятии наших постов, он выступил на Атрек, к Чекишляру, куда прибыл 24 ноября.

Результатами рекогносцировки 1871 г. были: 1) перенесение базы действий красноводского отряда к устью Атрека и 2) посольство от хивинского хана на Кавказе.

Для увеличения и Знакомство со страною выяснило нам, что Балханы не имеют никакого значения ни для торговли, ни для военных целей. Горы эти не были также средоточением летнего место пребывания туркмен юмудов. Одним словом, занимая Балханы, мы не приобретали никакого влияния на кочевников. Это влияние можно приобрести, отыскав в пустыне такие оазисы, которые, питая население, вместе с тем были бы во всякое время доступны отрядам наших войск. По собранным рекогносцировкою 1871 г. сведениям оказалось, что подобным оазисом, питающим население, представляется страна между Атреком и Гюргеном, где оседлые заготовляют для себя и для кочевых хлеб, частью чрез посевы, частью чрез меновую торговлю с Персиею, Хивою и Россиею. И так как между оседлыми и кочевыми существует родственная связь, то владеющий оседлыми вместе с тем приобретает неотразимое влияние на кочевых. Таким образом господство на Атреке представляется ключом или исходною точкою господства и во всей южной части Закаспийского края. Таковы были причины, заставившие переместить базу наших действий в Закаспийском крае с Балхан к Чекишляру, где и был оставлен небольшой гарнизон.

Для увеличения и упрочения нашего влияния в Закаспийском крае, кавказское начальство предположило произвести, в следующем 1872 году, рекогносцировку вдоль правого берега Атрека и в ахал-текинском оазисе. От этой рекогносцировки ожидался настолько благоприятный для нас оборот, что полагали, что и самое утверждение в Хиве нашего влияния силою оружия будет излишним и не замедлят между Россиею и ханством установиться обоюдовыгодные отношения. Рассчитывали также, что если не удалось бы достигнуть с первого раза такого результата, то установление и поддержание влияния нашего в Ахал-теке было бы наивыгоднейшим способом действия, с целью понуждения Хивинского ханства к исполнению наших требований^[1].

В то время, когда в осеннюю рекогносцировку 1871 г. красноводский отряд находился в трех переходах от Сарыкамыша, хивинский хан Сеид-Магомет-Рахим охотился недалеко от кол. Декча. Он был испуган приближением русских, немедленно ускакал в Хиву и начал делать распоряжения о сборе ополчения. Пока все это происходило, отряд уже был на обратном пути и приближался к Каспийскому морю; начальник хивинской конницы, высланной против русских, доложил хану, что прогнал гяуров. Однако хан не успокоился. Он был уверен, что русские скоро снова придут в самую Хиву, и потому собрал старшин от всех живущих и кочующих в ханстве племен и спрашивал их совета: что ему делать, если русские появятся в его владениях. Большинство старшин отозвалось, что безрассудно и думать о каком либо сопротивлении русским, что при первом появлении их все туркмены перейдут на их сторону; узбеки же и каракалпаки, хотя и желали бы оказать русским сопротивление, но хан не имеет средств обеспечить на долгое время продовольствием собранные войска. Один из старшин, бывший на этом совещании, предложил хану пригласить Нур-Магомета, ишана^[2] мангишлакских туркмен, незадолго до этого приехавшего в Хиву. Хан на это согласился, и ишан прибыл. Сеид-Магомет-Рахим-хан принял его милостиво и выразил, что настоящий приезд его в Хиву особенно интересен, так как он только что вернулся из-за моря, был на Кавказе, представлялся русскому государю^[3] и вероятно что нибудь знает о намерениях русских.

Ишан отвечал хану: «С 1867 г. я каждый год приезжаю в Хиву и каждый год имею разговор с диван беги^[4] о том положении, которое следовало бы принять Хиве относительно России. Мне известно, что о наших разговорах диван-беги докладывал вам; но вы оба смеялись надо мной, продолжали давать пристанище всем бежавшим из России ворам и разбойникам, покупать пленных и даже платить деньги за доставляемые вам головы русских. Что же такое случилось теперь, что вы решились призвать меня к себе?»

«Хочу знать, сказал хан, что ты посоветуешь нам делать теперь? Твой отец был всегда лучшим советчиком моего отца; надеюсь, что и ты дашь мне хороший совет».

«Могу ли я дать вам совет лучше вашего диван-беги, отвечал ишан, вы его одного только и слушаете. Поздно уже теперь. Многие десятки лет могущественнейший во всей вселенной змий, могущий поглотить весь мир, лежал к вам хвостом, голова же его была далеко на западе, за морем. Что же вы делали в это время, вы, едва заметная глазом мошка. Вы, пользуясь тем, что змий в величии своем не обращал на вас никакого внимания, продолжали, от времени до времени, как моль, точить перья на его хвосте и даже дерзнули держать в неволе его детей. Много слов, за это время, я бросил на ветер, чтобы вразумить вас тогда; но вы не хотели меня слушать. Теперь же, когда могучий змий обратил к вам свою пасть и когда одного дыхания его достаточно, чтобы уничтожить вас всех, вы спрашиваете меня: что вам делать? Самое лучшее будет, если вы выйдете к русским с повинною».

«Я и сам так думаю, сказал хан, но не знаю, примут ли русские моего посланника, если я пошлю его к ним с дружественными предложениями?»

«Великий государь не отвергнет добрых предложений», заметил Нур-Магомет.

Чрез четыре дня после этого разговора Нур-Магомет получил от имени хана предложение быть его посланником к наместнику кавказскому. Но он отклонил от себя это предложение, и тогда хан назначил посланником главного хивинского ишана, Магомет-амина, которому было вручено письмо хана к великому князю Михаилу Николаевичу. Как говорят, хан хотел было с посольством возвратить и наших пленных, но диван-беги Мат-мурад будто отклонил его от этого намерения и настоял на том, чтобы был возвращен всего один русский невольник.

Посольство прибыло в форт Александровский 15 февраля 1872 г. Магомет-амин, в поданной им мангишлакскому приставу полковнику Ломакину бумаге заявил, что он прислан от хивинского хана к наместнику кавказскому для того, чтобы установить доброе согласие между русскими и хивинцами, возвратить всех пленных и открыть самую широкую караванную торговлю. Что заключается в письме хана, он, посланец, не знает, но полагает, что оно написано в том же смысле, как и данное ему поручение.

В виду письменного заявления посланца, обнаруживавшего, по-видимому, готовность крайней, со стороны Хивы, уступчивости, разрешено было допустить Магомет-амина в Темир-хан-шуру. Однако же высшее правительство не давало веры обещаниям хана, после длинного ряда враждебных против нас действий его, начиная с принятия под свое покровительство разбойника Садыка, грабившего орско-казалинский тракт в 1867 г., и до неоднократно данных им уклончивых и заносчивых ответов на несколько дружественных посланий Кауфмана. Оно полагало, что переговоры с подобными посланцами не приведут ни к какому положительному результату, что хивинский хан, находясь в полной уверенности, что мы не ограничимся одною рекогносцировкою и не замедлим предпринять поход против него, очевидно желает выиграть время и при бегает к обыкновенной, в таких случаях, уловке т. е. высылает посланца для переговоров. Поэтому, согласно с указаниями министерства иностранных дел, посланцу передано было от имени наместника кавказского, что «Россия, не взирая на враждебный образ действий хана, вовсе не желает завоевания его владений, а вполне расположена установить с ним добрые соседственные отношения; но для предания забвению прошлого и для вступления в дружественные переговоры, прежде всего необходимо, чтобы хан, в доказательство искренности добрых своих намерений, исполнил следующие наши требования: 1) немедленно освободил всех русских пленных, находящихся в хивинских владениях, и 2) туркестанскому генерал-губернатору, которому в ответ на дружественные послания неоднократно давал самые неприличные и дерзкие ответы, он написал бы объяснение своих прежних поступков и доказал бы в таковом отсутствие всякой с его стороны враждебности». Только по исполнении этих требований посланец мог быть допущен в Тифлис, для ближайших переговоров относительно устройства взаимных торговых и других сношений. Затем Магомет-амину предоставлялось, если он захочет, переслать ханское письмо наместнику кавказскому; но посланец однако был предупрежден, что ответ на ханское письмо может последовать лишь по исполнении ханом наших требований.

По передаче всего вышеизложенного посланцу, Магомет амин отправил двух членов посольства в Хиву, с изложением наших требований и доставил, письмо хана с просьбою переслать его по принадлежности. Вместе с тем он просил перевезти его в форт Александровский, так как климат Темир-хан-шуры для него вреден. Это было исполнено.

Письмо хивинского хана к великому князю наместнику было следующего содержания:

«Великий император, наш друг, да продлится любовь ваша к нам навсегда.

Брату сильного, уважаемого, могущественного его величества российского самодержца, государя, имеющего корону, сияющую подобно солнцу, государя Иисусова народа, желаю много лет сидеть на престоле и продолжать знакомство и дружескую переписку.

Да будет вашему дружескому сердцу известно, что с давнего времени между двумя нашими высокими правительствами существовало согласие; отношения между ними были откровенные и основания дружбы день-ото-дня укреплялись, как будто два правительства составляли одно, и два народа — один народ.

Но вот в прошлом году ваши войска явились к Челекеню на берегу Хоразмского залива^[5], как мы слышали, для открытия торговли, и недавно небольшой отряд этих войск, приблизившись к Сарыкамышу, который издавна находится под нашею властью, вернулся назад. Кроме того, со стороны Ташкента и Ак-мечети^[6] подходили войска ваши к колодцам Мин-булак, лежащим в наших наследственных владениях. Нам неизвестно, знаете ли вы об этом или нет?

Между тем с нашей стороны не предпринималось никогда таких действий, которые могли бы нарушить дружественные с вами отношения, и только однажды из племени казак^[7], которое находится под нашей властью, пять или шесть храбрецов были посланы к вам; но они не переходили за нашу границу и, не сделав вам никакого вреда, возвратились обратно. В то же время некоторыми людьми из этого же племени были захвачены четыре-пять ваших людей, но мы отобрали их и бережем у себя.

В прошлом году темир-хан-шуринский заслуженный князь^[8], сказал о нас ишану: „если они наши друзья, то по какой причине держат у себя людей наших?“ Узнав об этом, мы поручили тому же ишану отвести одного из этих людей к вам; других же оставляем пока у себя.

И если вы, желая поддержать с нами дружеские отношения, заключите условие, чтобы каждый из нас довольствовался своей прежней границей, то мы в то же время возвратим и остальных ваших друзей; но если пленные эти служат для вас лишь предлогом для открытия враждебных против нас действий, с целью расширения ваших владений, то да будет на это определение всемогущего и светлого Бога, от исполнения воли которого мы уклониться не можем.

Поэтому написано это дружественное письмо в месяце шавалла».

На печати изображено: Сеид-Магомет-Рахим-хан.

Смысл этого письма был далеко не согласен с первоначальным заявлением посланца, поданным им, по прибытии в Александровский форт, Ломакину, а потому не могло быть и речи о каких либо дальнейших с хивинским ханом сношениях, до точного исполнения им заявленных нами требований.

Лица, посланные в Хиву от Магомет-амина, были приняты ханом ласково. Направление мнений большинства главных сановников подавало в начале надежду на благоприятный исход данного им поручения. Но по истечении трех недель времени, проведенных ханом в совещаниях с приближенными лицами, мнение диван-беги Мат-Мурада одержало верх. Он посоветовал хану, для поддержания его достоинства, отказать русским в исполнении их требований, рассчитывая, что если опасность действительно будет близка, то выдача наших пленных может предотвратить ее. Вследствие этого Магомет-амину было сообщено, что на наши заявления ответ хана может последовать лишь тогда, когда наместник кавказский сначала ответит на ханское письмо. В противном случае посланец должен был доставить ханское письмо назад в Хиву.

Такой ответ хана вызвал с нашей стороны следующие распоряжения: 1) хивинское посольство отправлено в Хиву, причем ханское письмо ему не возвращено и 2) начальникам отрядов в Закаспийском крае предписано: если во время рекогносцировок, которые они должны будут произвести осенью, хивинский хан вновь вздумает открыть переговоры, то, до точного исполнения предложенных нами условий, посланных от него отнюдь не принимать; если же требования эти будут исполнены ханом, то посольство принять и препроводить по начальству.

Такие результаты хивинского посольства вызвали следующее поведение императора Александра II: по окончании предположенных осенью 1872 г. рекогносцировок со стороны Красноводска и Мангишлака, если обстоятельства окончательно укажут необходимость нанесения Хиве решительного удара, воспользоваться зимним временем для надлежащих приготовлений к весенней экспедиции в 1873 г., по общему плану, согласованному между начальствами трех военных округов.

* * *

В июне 1872 г., когда Маркозов начал приготовлять красноводский отряд к новой рекогносцировке, еще не выяснилось окончательно, к чему приведут начавшиеся с Хивою переговоры. Поэтому он получил приказание стараться подготовить все для скорейшего нанесения Хиве решительного удара в тот момент и в том пункте, где и когда главнокомандующий это прикажет, но отнюдь не вдаваться в предприятия, кои могли бы заставить нас идти вперед и делать захваты вопреки видам высшего правительства. Так, в случае неприязненных действий со стороны хивинцев, ему поручалось, энергически отразив их, преследовать неприятеля по возможности, но внутрь ограды города Хивы не входить, не испросив на то разрешения; равно не ставить неприятелю выполнение таких требований, для вымогательства которых пришлось бы брать город^[9]. Если приказания о нанесении Хиве решительного удара не последует, то Маркозов должен был доставить возможно больше сведений о новых, дотоле не посещенных отрядом, дорогах и местностях.

Маркозов начал рекогносцировку в конце июля. Войска выступали из Красноводска и из Чекишляра. Для поднятия колонны верблюды были отняты у кочевников силою. Всех войск выступило 12 рот, 2 сотни казаков и 10 орудий. Колонны соединились на Узбое, у колодца Топиатан. Здесь Маркозов получил окончательное приказание главнокомандующего: «в Хиву не ходить», и тогда же составил план дальнейшего похода, для рекогносцировки путей к Хиве, к ахал-текинскому оазису и от последнего к Чекишляру.

Когда передовые войска его двинулись к Игды, на задний эшелон у Топиатана напали хивинцы и угнали у него 150 верблюдов. Вслед за тем на отряд у Джамала, 8 октября, напали ахал-текинцы.

В Игды Маркозов пришел 16 октября. Здесь дороги разделяются: одна идет на Хиву, а другая в Ахал-теке. Идти по первому направленно Маркозову было запрещено; поворота же в Ахал-теке мог быть истолкован в невыгодную для нас сторону. Прибытие в Игды текинских посланцев с просьбою возвратить им раненных и пленных и с извинительными за нападение в Джамала письмами, в которых между прочим оправдательными аргументами приводилось то обстоятельство, что они, текинцы, полагали, что русские войска весьма похожи на персидские, вывело Маркозова из затруднительного положения. Он согласился отпустить пленных, но с тем, чтобы текинцы чрез трое суток привели 300 хороших верблюдов; если это не будет исполнено то русская войска появятся в текинском оазисе и накажут жителей.

Верблюдов текинцы не доставили. 18 октября окончился условленный срок, а 19, на рассвете, отряд повернул в Кизыл-арват, куда прибыл 25 числа. Отсюда Маркозов с частью отряда, на-легках, двинулся по оазису и пройдя оставленные жителями селения: Кодж, Заау, Кизыл-чешме, Дженги и Бами, дошел до Беурмы, где сжег до 1,200 кибиток с имуществом, а найденный скот привел в Кизыл-арват.

Нападение хивинцев на наши войска у Топиатана, 7 октября, и угон ими 150 верблюдов сочтены были в Тифлисе за открытие против нас военных действий хивинским ханом. Поэтому главнокомандующий счел необходимым послать Маркозову предписание, которым предоставлял ему полную свободу действовать сообразно обстоятельствам и имеющимся в отряде средствам, не останавливаясь и пред взятием города Хивы, если бы это признано было им безусловно необходимым и исполнимым. Но при этом было положительно выражено, что начальнику отряда отнюдь не поставится в вину, если бы он вернулся, не достигнув никаких решительных результатов, так как самая цель движения отряда состоит лишь в рекогносцировке местности, и главною заботою Маркозова должно быть сбережение и благополучное возвращение отряда. Если бы он получил это предписание уже на пути обратного следования отряда, то ни в каком случае не должен был возвращаться опять к пределам Хивы, имея в виду, что взятие этого города в данное время отнюдь не составляло желания правительства^[10].

Предписание это было получено Маркозовым в Кизыл-арвате. Не говоря уже о том, что по смыслу данного ему предписания он не мог поворотить на север, но даже если бы оно застало его у кол. Игды, то и тогда он не в состоянии был бы двигаться к Хиве Дорога на Хиву от Игды пролегает по большому безводному и песчаному пространству, которое надо проходить как можно скорее. Когда у туркмен, находившихся при отряде, спросили, каким образом проходят караваны этот большой безводный путь, то они отвечали: «караваны идут четверо суток, день и ночь останавливаясь днем на несколько часов для корма верблюдов; при чем верблюды должны быть сильные и здоровые, не такие, как у вас». Движение от Игды к Кизыл-арвату вслед за этим тотчас же показало, с какими трудностями пришлось бы бороться отряду, вступив в пески на пространстве между Игды и хивинским оазисом. А между тем от Игды до Динара только 93 версты, тогда как от Игды до Змукшира, по имевшимся тогда сведениям, считалось 345 вер.

В Кизыл-арвате Маркозов простоял целый месяц, не будучи в состоянии тронуться куда либо, так как все верблюды посланы были назад, чтобы на них стянуть в одно место оставленные в тылу войска. По соединении всех частей у Кизыл-арвата, Маркозов перевалил Кюрендагские горы и двинулся к Чекишляру, куда прибыл 18 декабря 1872 г.

По приходе в Чекишляр, отряд оставлен был там на всю зиму, дабы в хивинском походе 1873 г. приняли участие люди, уже акклиматизировавшиеся и опытные в движениях по пустыне.

Из 1,600 верблюдов, состоявших во время рекогносцировки, до Чекишляра дошло только 635 голов; остальные пали от изнурения. Но и пришедшие в Чекишляр начали дохнуть, так что к началу хивинского похода их осталось только 500 штук.

* * *

В рекогносцировке 1871 и 72 гг. нашими войсками было пройдено 3,600 верст, при чем к хивинскому оазису исследованы были пути: 1) из Красноводска два направления: на Сарыкамыш и по Узбою и 2) из Чекишляра также два направления: по Узбою и по Атреку; оба эти направления сходятся у кол. Игды. От кол. Декча на сарыкамышском пути до которых наши войска доходили в 1871 г. и от кол. Игды до культурной части Хивинского оазиса имелись только расспросные сведения.

Указанные пути представляют следующие характерные особенности.

Путь от Чекишляра по Узбою пролегает большею частью по местности ровной. Окрестности Узбоя песчаные; чем дальше к северу, тем песчаные бугры увеличиваются, представляя весьма серьезные препятствия для движения. Самое большое безводное расстояние между колодцами 96 1/4 вер.; такое безводное пространство встречается только один раз. Корма для животных везде достаточно, в особенности на Узбое, где камыш встречается на каждом шагу. Вообще этот путь сравнительно удобен для движения отряда.

Путь от Чекишляра по Атреку и Сумбару представляет большие затруднения для движения отряда, потому что он проходит на значительном протяжении по гористой местности по которой во время дождей следование в горах совсем невозможно; грунт по берегам рек и в горах глинистый, на котором в дождливую погоду верблюды скользят и падают; наконец этот путь имеет стоверстный безводный переход (от Динара до Игды) по бугристым пескам.

Путь от Красноводска по Узбою, за исключением ближайшего к первому пространства в 90 вер., на котором колодцы содержат вредную воду, также удобен для движения отряда, как и путь от Чекишляра по узбою до Игды.

Как сказано, о пути от Игды до границ оазиса имелись расспросные сведения. В 1872 г. Маркозов несколько дней простоял у этих колодцев; но к сожалению не проверил добытые расспросами сведения рекогносцировками хотя одиночных смельчаков. Маркозов был того мнения, что этот способ рекогносцировки путей не может быть применим в пустыне, на том будто бы основании, что невозможно точно измерить расстояния и нанести некоторые подробности, когда приходится скакать на целые сотни верст почти без отдыха, сворачивать с дороги, заслышав или завидев каких нибудь людей, и все время напрягать зрение и слух, чтобы не наткнуться внезапно на кого нибудь; когда, смотря по степени утомления, расстояния кажутся то необыкновенно малыми, то страшно великими, так что в указания часов, помимо воли, вводится поправка впечатлений. Между тем, если время дурно выбрано для движения отряда, то каждая лишняя верста значить много. На это можно возразить, что во всякой войне обстановка какого нибудь слабого разъезда, посланного для рекогносцировки путей, будет та же; однако, никогда не отказываются от посылки разъездов. Правда, ошибки в определении расстояний неизбежны, но оне никогда не могут доходить до тех огромных размеров, до которых доходят ошибки при расспросах о путях у азиятцев,

По расспросам, от Игды до Ортакую три мензиля, верблюжьих перехода, т. е. верст 60, самое большое — верст 70; на деле же оказалось, что это расстояние около 120 вер, Такую огромную ошибку нельзя сделать при рекогносцировке, какая бы поправка впечатлений ни вводилась в показания часов. Если бы начальник отряда, получив добытое рекогносцировкою сведение хотя бы о пути от Игды до Ортакую, сравнил его с теми сведениями об этом расстоянии, которые имелись из расспросов, у него может быть явилось бы сомнение о достоверности этих последних сведений и о дальнейшей дороге, как оно и действительно явилось, но, к сожалению, уже слишком поздно. Очень может быть, что постарались бы тогда или разузнать обстоятельнее о пути на Змукшир, или совсем не направили бы отряда по этому направленно.

По маршруту на Змукшир приходилось идти 10 дней по безводному пространству. Сколько нибудь значительный отряд в недождливое время года преодолеть это пространство не может. Но так как дожди бывают там с декабря по апрель, в неопределенное время, каждый год различно, то на этот путь и невозможно рассчитывать заранее. Во всяком случае безводное пространство надо проходить никак не позже марта. Таково было мнение Столетова^[11].

О том, какого мнения был Маркозов о пути на Змукшир, можно судить по следующим выпискам из его донесений в кавказский штаб. В октябре 1872 г. он писал, что от кол. Игды ему оставалось одно: идти вперед и занять Хиву, что было и легко, и удобно. По поводу решения правительства произвести экспедицию в Хиву весною 1873 г. он писал, что на красноводский отряд ближе всего, дешевле и удобнее возложить самую серьезную роль в предстоящем походе. Опасаясь за то, что выработка общего плана действий против Хивы, согласованная между тремя военными округами, последует не скоро, он писал: «это тем более будет жалко, что, значит, не воспользуются опытом, который достаточно указал (?), что действия против Хивы всего удобнее и проще возложить на кавказские войска»^[12]. В другом месте, по поводу того же предмета, говорится: «С возвращением отряда к берегу моря, немедленно приступлю к приготовлениям к весеннему походу, что, надеюсь, будет окончено к сроку, и совершенно ручаюсь, что не позже, как на 37—38-й день со дня выступления в степь, буду иметь счастье представить донесение, если не об окончательном покорении ханства, то о занятии его столицы»^[13]. Следовательно, Маркозов не только считал движение в Хиву делом легким, но и полагал предоставить его отряду главную и первенствующую роль в хивинской экспедиции.

Путь от Красноводска на Сарыкамыш довольно затруднителен для движения войск от многих крутых подъемов и спусков. Наибольшие безводные переходы: в 87 1/2 верст (между Кум-себшеном и Узун-кую) и в 116 вер. (между Узун-кую и Дахли). Подножного корма мало. После рекогносцировки 1871 г. Маркозову дали знать туркмены, что колодезь Узун-кую, высеченный в скале, засыпан. Таким образом безводное пространство увеличилось до 203 верст (от Кум-себшена до Дахли). Это обстоятельство в связи с тем, что сарыкамышский путь длиннее пути на Игды, заставило между прочим Маркозова избрать последний.

По мнению Столетова, движение от Красноводска по прямому направлению на Хиву значительного отряда войск сопряжено с крайними затруднениями и весьма большими издержками. Поэтому, если бы обстоятельства принудили прибегнуть к решительным мерам против хивинского хана, то главные действия, уже по одним местным условиям, никак не должны быть направлены от Каспийского моря; отсюда может быть сделана одна лишь диверсия; главная же роль должна принадлежать туркестанским войскам. По предположение Столетова, с Кавказа в Хиву, по пути на Сарыкамыш, можно было двигаться лишь с одним батальоном пехоты, 4 орудиями и 4 сотнями казаков, с месячным только запасом продовольствия^[14].

Со стороны Мангишлака не было произведено движений войск с целью обозрения путей, ведущих в Хиву, а сведения о них имелись лишь расспросные. Они касались путей от форта Александровского и от Киндерлинского залива, которые описывали как годные для движения небольших отрядов. О выборе одного из них для движения красноводского отряда к Хиве кавказское начальство предлагало Маркозову в январе 1873 г., для чего пришлось бы перебросить весь отряд из Чекишляра в Киндерли или в форт Александровский. Но Маркозов настаивал на движении от Чекишляра, ссылаясь на то, что путь из этого пункта к Хиве ему известен, тогда как Мангишлака он совсем не знает. За тем указание на мангишлакские пути сделано было военным министерством, при сообщении на Кавказ выработанного в Петербурге общего плана хивинской экспедиции^[15].

В действительности, все пути от Каспия в Хиву, известные до хивинского похода, представляли серьезные затруднения для движения войск. Из них идущие на Игды должны быть во всяком случае признаны как наименее удобные; они доступны для отрядов лишь во время дождей. Но как дожди на безводном пространстве бывают в неопределенное время, то эти пути не должны входить в расчеты при выборе направления для отрядов, двигающихся к Хиве. Пути, идущие с Мангишлака и от Красноводска (на Сарыкамыш) могут служить для движения небольших отрядов, имеющих роль вспомогательную отрядам, наступающим из Оренбурга или Ташкента. Независимо большей легкости для движения сравнительно с путями, выходящими на Игды, они представляют еще и ту выгоду, что проходят или но местности, совершенно безлюдной (сарыкамышский путь), или по местности, с которой население откочевывает в течение большей части года на несколько сот верст (мангишлакские пути). Вследствие этого отряды не будут задерживаемы и отвлекаемы враждебным населением от указанной им цели, что должно случиться на путях к Игды, от которого ближайший оседлый пункт текинцев, Кизыл-арват, отстоит всего на 120 верст.

* * *

Остается теперь сказать несколько слов о положении нашем на Мангишлаке пред походом 1873 года.

Удачно совершившееся занятие кавказскими войсками Красноводска и установление постоянных сообщений этого пункта с кавказским берегом подали повод к предположению о присоединении к Кавказу и другого пункта, уже давно занятого русскими на восточном берегу Каспия, именно форта Александровского с Мангишлакским приставством. Во время самого разрешения этого вопроса (в марте 1870 г.) мангишлакский пристав полковник Рукин, выехавший из форта Александровского, с целью введения между адаевцами нового положения об управлении в киргизских степях, подвергся нападению адаевцев и вместе с 40 уральскими казаками, составлявшими его конвой, сделался жертвою вероломства возмутившихся кочевников. Адаевцы разграбили лежащую в пяти верстах от форта Николаевскую станицу и начали угрожать самому форту. Восстановление порядка на Мангишлаке поручено было кавказскому начальству.

Перекинутые с Кавказа подкрепления прошли внутрь страны и нанесли столь серьезный урон жителям, что заставили некоторые поколения адаевцев просить пощады. К концу июня месяца до 2,000 кибиток заявили покорность мангишлакскому начальству и 3,000 кибиток — оренбургскому.

В данном случае на Мангишлаке приходилось не умиротворять и наказывать возмутившуюся провинцию, а вновь завоевывать страну, не признававшую никогда нашей власти, хотя номинально и обложенную податью по 1 1/2 руб. с кибитки. На самом деле налог этот платился в таком раз мере и с такого числа кибиток, как находили для себя выгодным местные жители. Наконец фактически страна эта зависела более от хивинского хана, чем от русской администрации, органов которой в крае вовсе не было, кроме находившегося в форте Александровском и внутри страны ни когда не проникавшего управления тамошнего коменданта.

При передаче Мангишлака в кавказское ведомство, ген. ад. Крыжановский писал: «Ваше импер. высочество несомненно изволите обратить внимание на то, что мною не представляется ни описания инородцев, обитающих в отходящей к кавказскому ведомству местности, ни сведений о числе кибиток и вообще живущих там киргиз и туркмен. Долгом считаю доложить вашему импер. выс., что таковых сведений не было и до сих пор нет во вверенном мне управлении, по тому что адаевцы до настоящего времени только номинально подчинялись нашему подданству, и не только никакая русская власть к ним не могла проникать, но даже султан правитель западной части области, в пределах коей до 1869 г. заключался Мангишлакский полуостров, не решался идти к этим инородцам, не смотря на то, что в его распоряжении состоял казачий отряд из 150 человек. В течение более чем 20 лет адаевцы платили подать неисправно и произвольно и только с 10,000 кибиток, тогда как положительно известно, что адаевский род состоит, по крайней мере, из числа кибиток вдвое большего»^[16].

Чтобы избегнуть распространения нашего внутрь страны, решено было удовольствоваться принесением покорности 5,000 кибитками. При чем введение между адаевцами нового положения, проектированного оренбургским начальством, было отложено. Покорность принесли только 5,000 кибиток, т. е. половина того населения, которая платила подать оренбургскому ведомству. Таким образом другая половина населения, а может быть и две трети его, и не думали признавать нашу власть. Поэтому неудивительно, что на некоторые требования наши мы получали отказ и даже вооруженное сопротивление. Новое местное управление не имело еще времени достаточно ознакомиться с характером этого населения и с отношениями его к Хиве. Наши военные средства по прежнему находились на краю полуострова и в таком отдалении от кочевьев адаевцев, что всякие движения отрядов были весьма затруднительны. По недостатку перевозочных средств невозможно было иметь при войсках достаточное количество провианта, и все движения, производившиеся из Александровского форта, поневоле ограничивались более или менее близкими расстояниями. В дальние кочевья не было возможности пройти. Только осенью 1872 г. предпринято было первое большое движение, охватившее значительную часть края.

Адаевцы летом кочуют на р. Эмбе, куда они начинают перекочевывать в марте. С половины сентября они возвращаются на зимовки и приходят на Мангишлак (Ман-кистау, место зимовок) обыкновенно во второй половине октября. Только небольшая часть населения остается на Мангишлаке на лето. Ежегодное переселение адаевцев, и при том в самое удобное время для движения войск, служит причиною, почему знакомство с ними весьма затруднительно.

По успокоении Мангишлака управление адаевцами было устроено на тех же основаниях, на каких оно было до передачи этого приставства в ведение кавказского начальства. Главный начальник страны был мангишлакский пристав, он же начальник мангишлакского отряда. Форт Александровский по прежнему не соответствовал своему назначению. Отдаленное положение его от киргизских кочевьев не давало возможности гарнизону иметь на них необходимое влияние, а бесплодность почвы не дозволяла ему сделаться центром оседлого населения. Мангишлакский пристав по-прежнему вынужден был ограничиваться пассивною ролью, как прежде комендант Александровского форта. Рассчитывать на содействие низшей администрации из киргиз нельзя было, так как общность интересов их с подчиненными им киргизами была так велика, что они по необходимости должны были во всем им потворствовать. Это наглядно выразилось в событиях на Мангишлаке, предшествовавших хивинскому походу 1873 года.

Глава II

Распоряжения по подготовке красноводского отряда к хивинскому походу. — Возвращение отряда в Чекишляр. — Причины занятия этого пункта. — Вызов полковника Маркозова в Тифлис и инструкции, данные ему. — Сбор верблюдов на Мангишлаке для красноводского отряда. — События на Мангишлаке в конце января и начале февраля 1873 г. — Причины, послужившие к сформированию мангишлакского отряда. — Зимний поход из форта Александровского.

Упорство хивинского хана в исполнении справедливых и умеренных требований нашего правительства немедленно освободить находящихся в Хиве русских пленных и дать туркестанскому генерал-губернатору объяснение своих прежних поступков, когда на дружественные сношения, с которыми обращался к нему ген. — ад. Фон-Кауфман, Сеид-Магомет Рахим-хан давал уклончивые ответы — было причиною принятого русским правительством решения наказать Хиву^[17]. Нападение же партии хивинцев на одну из колонн красноводского отряда у Топиатана, 7 октября 1872 г., и угон части верблюдов, сочтены были за открытие против нас враждебных действий хивинским ханом^[18].

После такого факта, достоинство русского государства безусловно требовало дать Хиве почувствовать силу русского оружия. Участие войск кавказской армии в походе на Хиву признавалось, по местным обстоятельствам, необходимым. По мнению главнокомандующего кавказскою армиею, без этого решительного шага со стороны Кавказа, самое пребывание наших отрядов в Красноводске или Чекишляре сделалось бы бесполезным. Между тем, отряд кавказских войск, будучи снаряжен для самостоятельных операций, если бы и достиг Хивы раньше туркестанского и оренбургского отрядов, то этим только упростил бы исполнение общей задачи, облегчив упомянутым отрядам следование по пустыне чрез то нравственное влияние, которое неизбежно произведет на всех кочевников появление русских войск в пределах Хивинского ханства. Кроме того, самое снаряжение кавказского отряда должно обойтись дешевле, чем снаряжение отрядов из Оренбурга или Ташкента.

Так как поход в Хиву предположен был на весну 1873 г., до наступления жаров, то главнокомандующий признал необходимым, еще до возвращения красноводского отряда из рекогносцировки в текинский оазис, начать приготовления к новому походу, дабы окончить их к марту месяцу. Приготовления эти, сделанные в конце ноября и в начале декабря 1872 года, заключались в следующем: 1) интендантству предложено озаботиться: обеспечить всякого рода довольствием красноводский отряд как на месте (в Красноводске и Чекишляре), со времени предполагаемого возвращения его (с 15 декабря), так и в походе, в течение шести месяцев, т. е. по 15 июня 1873 г.; 2) совершенно приготовить к отправлению, около половины февраля, из Петровска и Баку в Красноводск, 6 рот пехоты и 4 орудия, а также, по разъяснении возможных средств и способов довольствия кавалерии, две сотни дагестанского конно-иррегулярного полка две сотни терского казачьего войска, или же только две первые; 3) так как кавалерию, может быть, окажется более удобным перевезти из Петровска в Александровский форт, а оттуда двинуть к Сарыкамышу, на соединение с главными силами красноводского отряда, то об удобоисполнимости этого войти в сношение с начальником мангишлакского отряда; 4) о предстоящей перевозке войск и довольствия предварить общество, «Кавказ и Меркурий», и 5) запросить п. Ломакина, возможно ли приобрести на Мангишлаке, наймом или покупкою, необходимое для похода красноводского отряда число верблюдов, примерно от 4 до 5 тысяч^[19].

Последний вопрос — о перевозочных средствах — представлялся наиважнейшим, как в хивинскую экспедицию, так и в предшествовавших ей рекогносцировках красноводского отряда. Самое занятие Чекишляра, еще в конце 1871 года, по окончании первой рекогносцировки Маркозова, вызвано было, главнейшим образом, этим вопросом, не смотря на значительные неудобства чекишлярского рейда^[20]. Между низовьями реки Атрека и Гюргена, в течение зимы (декабря, января и февраля), собираются обыкновенно большие массы кочевников, обладающих значительным количеством верблюдов. Маркозов рассчитывал пользоваться от них перевозочными средствами; но опыт 1872 года не оправдал этих ожиданий. По этому Маркозов еще во время своей рекогносцировки, из Кизыл-арвата, в октябре того года, писал в Тифлис, что вследствие неоднократно уже обманутых надежд на добывание верблюдов в ближайших к Красноводску и Чекишляру кочевьях, придется, для приобретения их, обратиться к одному из двух средств: или пригнать их из Мангишлака, или же, по прибытии отряда в Чекишляр, расположить его, зимою, кордоном в небольших укреплениях по Атреку, с целью не пропускать на правый берег этой реки ни одной кочевки. Затем, весною, когда будет истреблен весь подножный корм между Атреком и Гюргеном и юмуды будут спешить переходить на правый берег Атрека для дальнейшего движения на летние кочевки, отряд, расположенный кордоном, не позволит им исполнить этого, и они волею-неволею должны будут дать ему часть своих верблюдов, чтобы спасти от голодной смерти остальных. Хотя верблюды, которых можно получить подобным способом, не могут быть особенно хороши, и Маркозов отдавал преимущество найму их на Мангишлаке, но тем не менее, однако, в виду случайностей, которые могли встретиться на Мангишлаке, при сборе верблюдов, решился возвратиться в Чекишляр^[21].

Еще до возвращения красноводского отряда в Чекишляр, Маркозов получил приказание главнокомандующего армиею при первой возможности прибыть в Тифлис, для представления своих соображений и получения окончательных по предположенному походу приказаний. Отряд^[22] возвратился в Чекишляр 18 декабря, а 29 числа Маркозов уже прибыл в Тифлис, не более как за три дня до отъезда главнокомандующего с начальником штаба в Петербург. По прибытии в Тифлис, Маркозов ознакомился с сущностью высочайше утвержденного 12 декабря плана действий для наказания Хивы, по которому кавказские войска, при своем наступлении, должны иметь в виду соединиться с оренбургским отрядом до вступления в пределы Хивы, и временем прибытия к хивинским границам всех отрядов назначено 1 мая^[23].

На докладе у главнокомандующего Маркозов еще раз повторил свои опасения, впервые высказанные им в Кизыл-арвате в октябре 1872 года^[24] на счет невозможности согласования движений красноводского отряда с отрядами других округов. Не говоря уже про то, что отряды разделяло огромное пространство и что установление взаимных сношений между ними было решительно не выполнимо, существовала еще одна капитальная причина, мешавшая приходу кавказского отряда в оазис одновременно с другими отрядами. Чтобы придти к пределам Хивы к маю месяцу, красноводский отряд должен был выступит только во второй половине марта и следовать таким образом по безводной местности в сильную жару, тогда как, во избежание этой жары, он должен был выступить как можно скорее и не позже первых чисел марта. Выйти из Чекишляра рано и ждать в пустыне приближения определенного планом срока, или же прежде временно прибыть к пределам ханства, было одинаково не удобно. В виду этого, Маркозов просил предписать ему идти в ахал-текинский оазис, так как поход этот в равной степени и несомненно оказал бы пользу общему делу. Независимо этого Маркозов высказал свои опасения относительно перевозочных средств: что он мало надеется на приобретение у туркмен верблюдов посредством найма или покупки, что доставка верблюдов из Мангишлака, по дальности расстояния и трудности переправы их чрез Карабугазский пролив, почти невозможна и что он вполне уверен в успехе добычи верблюдов, не только в достаточном числе, но даже с избытком, если ему будет разрешено, хотя на самое короткое время, перейти с частью войск на левый берег Атрека.

Главнокомандующий на эти объяснения заметил, что рано или поздно с текинцами придется иметь решительное столкновение; но если красноводский отряд не примет участия в движении, долженствующем положить конец проискам Хивы против России, то это может оказаться упущением непоправимым, ибо холода на севере могут помешать движению войск из Оренбурга, а туркестанский отряд, без содействия других войск с левого берега Аму-дарьи, может быть задержан на переправе чрез эту реку. «Сколько понимаю я, заметил его высочество, проекта отправления войск одновременно из трех пунктов, по путям мало известным, заключает в самом себе предположение о возможности неудачи для той или другой из двинутых к Хиве колонн. Иначе казалось бы и не было причины направлять их из трех различных, столь отдаленных между собою местностей». Что касается времени выступления отряда в поход, то главнокомандующий разрешил Маркозову на этот счет не стесняться, так как он предполагал исходатайствовать высочайшее утверждение своего распоряжения. Относительно же заявлений Маркозова о верблюдах, его высочество приказал ему употребить все старания к приобретению их путем добровольного соглашения с туркменами, и только в случае крайности, при совершенной неудаче этой меры, воспользоваться поводом грабежей, постоянно производимых кочующими за Атреком туркменами, перейти эту реку и, в виде наказания, отогнать у них верблюдов силою^[25].

Едва главнокомандующий приехал в Петербург, как телеграммою 18 января, сообщил помощнику своему, ген. — ад. князю Святополк-Мирскому, что красноводскому отряду вменяется лишь в обязанность сделать что возможно для соединения с оренбургскими, отрядом генерала Веревкина, но, в случае затруднения, разрешается действовать вполне самостоятельно и прибыть к Змукширу не раньше 1 мая. — «Великий князь уверен, писал генерал Свистунов в Тифлис, что Маркозов, как всегда, в точности исполнит предписанное и постарается стремиться к соединению, но он, однако же, не должен забывать, что все-же-таки поставить в степи из нашего отряда лишних сто русских могил было бы непростительно. Поэтому, если для сбережения здоровья отряда, или по условиям сбора верблюдов, пришлось бы выступить и раньше, чем назначено, и прибыть в Змукшир раньше 1 мая, то его высочество отнюдь не поставит это Маркозову в вину».

Таким образом, опасения Маркозова на счет невозможности согласования движения его отряда с отрядами других округов были устранены приведенными разрешениями, и ему, так сказать, развязывались руки. Оставалось решить еще более важный вопрос — о перевозочных средствах.

Как сказано выше, главнокомандующим отдано было приказание войти в сношение с Ломакиным относительно возможности добыть верблюдов в феврале месяце 1873 года на Мангишлаке, а также об удобоисполнимости движения в марте четырех сотен кавалерии из Мангишлака к Сарыкамышу на соединение с главными силами красноводского отряда! Запрос об этом послали чрез командующего войсками Дагестанской области 27 ноября 1872 г.; при чем ген. — ад. князь Меликов счел необходимым заметить от себя Ломакину, что в ответном заявлении его по этому предмету необходима крайняя осторожность, дабы, затем, в действительности не встретилось таких затруднений, которые бы лишили возможности приобрести приведенное число верблюдов, так как, на основании его, Ломакина, о том заявления, будут составлены соображения относительно предстоящего движения красноводского отряда. Ломакин отвечал, что судя по имеющемуся количеству верблюдов и доказанной адаевцами готовности исполнять требования русского правительства, 5,000 верблюдов могут быть выставлены жителями без всякого затруднения и отягощения их. Но, в виду важности цели значительного числа требующихся сразу верблюдов, а главное — вследствие высылки нескольких хивинских партий к Эмбе и на Устюрт, для грабежа наших кочевников, Ломакин полагал крайне необходимым, для обеспечения успеха по найму верблюдов, занять предварительно, не позже половины февраля, двумя сотнями кавалерии, Биш-акты, и ротою пехоты — Киндерли. Занятием этих двух пунктов кочевникам преграждается выход из Мангишлака и Бузачей в такое время, когда они обыкновенно откочевывают на летовки к р. Эмбе со стадами, обремененными молодым приплодом, и не могут скоро двигаться^[26]. Ломакин полагал возможным, заняв Биш-акты в половине февраля, доставить верблюдов к концу этого месяца. — «Так как верблюды необходимы красноводскому отряду в конце февраля, доносил он, я полагаю необходимым занять Биш-акты не позже половины февраля. Тогда только и можно будет надеяться, что к назначенному времени мы будем иметь нужное число верблюдов, не смотря ни на какие подстрекательства и угрозы из Хивы». Если это предположение будет одобрено, то для того, чтобы быть в Биш-акты в половине февраля, он просил об этом распоряжения не позже половины января. Что касается вопроса о движении кавалерии к Сарыкамышу, то начальник мангишлакского отряда находил его возможным и удобным, а собственно для Мангишлака полезным и даже необходимыми Запас продовольствия на все время движения кавалерии он полагал иметь в складах у Киндерлинского залива, в Биш-акты и в Ильтедже, назначив в каждый из этих пунктов по одной роте пехоты для конвоирования между ними транспортов, вследствие чего и просил усилить его двумя ротами^[27].

Предположение Ломакина о занятии в половине февраля Биш-акты и Киндерли двумя сотнями кавалерии и ротою пехоты было одобрено главнокомандующим, о чем и послано ему известие в форт Александровский 2 января. Вместе с тем интендантству предложено озаботиться заготовлением и доставлением для двух сотен и одной роты, к половине февраля, в Киндерлинский залив необходимого на один месяц количества продовольственных запасов, как о том просил Ломакин. Затем все прочие предположения его оставлены были пока без движения, до прибытия в Тифлис Маркозова.

После словесного доклада Маркозова главнокомандующему, в конце 1872 г., о чем сказано выше, его высочество отменил предполагавшееся движение четырех сотен кавалерии к Сарыкамышу и велел послать Ломакину приказание, чтобы он озаботился немедленным приготовлением красноводскому отряду трех тысяч и ни в каком случае не менее1 1/2 тысячи верблюдов, которых доставил бы к 20 февраля и не позже 1 марта в Красноводск, под конвоем двух сотен кавалерии, находившихся тогда на Мангишлаке, которые должны затем поступить в состав красноводского отряда. Если бы в приискании верблюдов встретились затруднения, то Ломакин обязывался уведомить об этом Маркозова заранее, т. е. до 15 февраля^[28]. Последняя добавка сделана была с тою целью, чтобы, в случае неудачи сбора верблюдов в Мангишлаке, Маркозов мог иметь время добыть перевозочные средства на Атр шкуною. Но так как первая шкуна отходила туда почти чрез месяц (1 февраля), то кавказский штаб сделал распоряжение, чтобы для доставления на Мангишлак телеграммы 6 января приготовлено было в Баку военное судно. По получении уведомления о том, что пароход «Шах» к плаванию готов, штаб сообщил об этом 12 января в Шуру и просил штаб войск Дагестанской области отправить депешу на этом судне, для чего и войти в сношение, по телеграфу, с командиром бакинского порта. Телеграмма была отправлена в Баку по почте и получена там только 14 января^[29]. Пока командиру судна передали по телеграфу подробные указания и потребовали от него, в предупреждение последствий ошибки, повторение данной ему инструкции, по телеграфу же, времени ушло так много, что пароход мог отправиться в Мангишлак только 18 января утром, а прибыть в форт Александровский 19 в полдень^[30].

Из заявления, сделанного Ломакиным о том, что заняв в половине февраля Биш-акты, к концу этого месяца он может собрать и доставить в красноводский отряд 5 тысяч верблюдов, возникает вопрос: каким образом он успел бы сделать это? От Александровского форта до Красноводска по прямой дорога 600 верст, на прохождение которых надо было употребить не менее месяца, не считая времени на сбор и на переправу чрез Карабугазский пролив, на что потребовалось бы также около месяца. Правда, теперь от Ломакина требовали не 5 тысяч, а только 3 и даже 1 1/2, тысячи верблюдов, но тем не менее, получив распоряжение о сборе их 19 числа, он едва ли успел бы собрать это число верблюдов и доставить их к 1 марта в Красноводск, ибо у него в распоряжении находилось всего один месяц и 12 дней. Таким образом распоряжение запоздало.

Между тем до хивинского хана дошли слухи о решительном приготовлении русских с трех сторон к походу на Хиву. Хан уже давно ждал прихода русских со стороны Каспийского моря; но он знал также очень хорошо, какие крайние затруднения встречал красноводский отряд, при последней своей рекогносцировке, в перевозочных средствах, и полагал, что он по необходимости обратится за ними на Мангишлак. Поэтому хивинское правительство употребляло все усилия, чтобы не допустить мангишлакских киргиз оказать содействие кавказскому отряду верблюдами. Еще в начале декабря до Ломакина стали доходить темные слухи о том, что будто из Хивы выслано несколько партий разорять киргиз и собирать с них зякет в пользу хана. В половине декабря не осталось никакого сомнения в том, что ханские зякетчи разъезжают по краю для сбора зякета с киргиз в пользу хана, с угрозами адаевцам, если они в январе месяце не внесут хану 4,000 рублей. При чем, как бы во исполнение этой угрозы, Ломакиным получено известие, что хан хивинский выслал уже к Сарыкамышу партию, с целью грабежа.

Находя необходимым противодействовать усилиям этой партии, дабы тем защитить адаевцев, Ломакин признал полезным произвести, в конце февраля, рекогносцировку от Биш-акты к Сарыкамышу войсками мангишлакского отряда, усилив их еще двумя ротами пехоты и двумя сотнями кавалерии. С таким усилением отряда он связывал и успех заготовления необходимого числа верблюдов для красноводского отряда. Эти известия и приведенное заявление Ломакина получены были в Тифлисе 22 января^[31], а 24 числа с Мангишлака сообщали, что начальником мангишлакского отряда нанято уже для красноводского отряда 500 верблюдов, что сбор остального числа их он надеется окончить к назначенному сроку, т. е. к 15 февраля, и что 21 января он выступил из форта Александровского с отрядом, имея предположение, по прибытии в горы Каратау, одну сотню от колодцев Тарталы отправить на полуостров Бузачи, пока там будут собираться верблюды; с остальными же войсками (ротою сотнею казаков и двумя орудиями) пройти вдоль Каратау и оттуда на Биш-акты в Киндерли, куда прибыть к 8 февраля, при чем на всем этом пространстве собирать верблюдов. К 8 числу должна придти в Киндерли и сотня с Бузачи. Тогда, двигаясь по береговой дороги, верблюды, под прикрытием двух сотен кавалерии, будут доставлены к 15 февраля к Карабугазскому проливу. На случай, если бы в переправе чрез пролив верблюдов встретилось какое либо затруднение, Ломакин просил, чтобы с 15 февраля у Карабугаза ожидал его прихода пароход с двумя плотами, одним или двумя паровыми барказами для буксирования их и двумя большими канатами. По переправе верблюдов и кавалерии чрез пролив, сотни должны следовать в Красноводск, где и поступят в состав отряда Маркозова, а пароход зайдет в Киндерли, возьмет там роту и два орудия и доставит их в форт Александровский^[32].

Не видя из этого донесения особенной необходимости в усилении мангишлакского отряда, собственно с целью обеспечить успех операции по сбору верблюдов, и в виду приказаний главнокомандующего относительно отмены предполагавшейся сначала рекогносцировки от колодцев Биш-акты к Сарыкамышу, князь Святополк-Мирский не нашел возможным разрешить его, тем более, что сведения, полученные Ломакиным о высылке хивинской партии к Сарыкамышу, нельзя было еще считать за вполне достоверные, а действия этой партии к стороне Мангишлака в то время, когда в Хиве, вероятно уже получится известие о выступлении наших войск из Чекишляра и Красноводска, едва ли возможны; кроме того, самостоятельные действия мангишлакского отряда не только не позволили бы отделить из состава его две сотни на усиление войск красноводского отряда, а потребовали бы назначения и перевозки на восточный берег Каспия новых 4 сотен кавалерии. Но, вместе с тем, как для успокоения начавшегося среди мангишлакских киргиз волнения умов, так и в обеспечение полуострова от возможных случайностей, князь Святополк-Мирский нашел необходимым усилить гарнизон Александровского форта одною ротою апшеронского полка и двумя сотнями терского казачьего войска, — последними взамен тех двух сотен, которые, сопровождая добытых на Мангишлаке верблюдов в Красноводск, должны будут затем поступить в состав кавалерии красноводского отряда^[33]. Тотчас же были сделаны распоряжения об отправлении в Киндерли, на шкуне общества «Кавказ и Меркурий», одной роты апшеронского полка и просимого полковником Ломакиным, дней на 20, для 240 лошадей, сена (до 1 1/2 тысячи пудов), а в Карабугаз послан военный пароход с баржею и плотами, приспособленными в виде паромов для перевозки верблюдов. Но относительно двух сотен, назначенных на усиление отряда, распоряжение пока не делалось, впредь до получения уведомления от полковника Ломакина — куда их направить^[34].

Об отправлении из бакинского порта в Карабугаз последнего годного парохода с баржею, Маркозов, находившийся уже с февраля месяца на острове Ашур-аде, узнал от своего корреспондента в Баку, чрез персидский телеграф. Встречая недостаток в перевозочных средствах для сообщений не только с западным берегом Каспия, но с Красноводском и даже Чекишляра с островом Ашур-аде, он телеграфировал в кавказский штаб 14 февраля: «Делаю все, чтобы обойтись без мангишлакских верблюдов. Тысяча верст, разделяющих нас от Мангишлака и неисправность судов делают невозможным исполнение приказаний помощника главнокомандующего о вступлении в сношение с Ломакиным. 1,500 верблюдов не стоят такого шума и требований. Никаких пароходов, шкун, барказов, плотов — бакинский порт не имеет. Если адмирал^[35] что нибудь выделит еще Мангишлаку и не пришлет сюда, то отряд не будет в состоянии выступить. Мы без того бедствуем от недостатка судов. Если такое состояние продолжится, придется отказаться от похода»^[36]. Когда получили эту телеграмму, в Тифлис уже пришло из Петербурга подтверждение о том, что, по политическим отношениям к Персии, следует избежать перехода наших войск на левый берег Атрека. «Считаю необходимым предупредить вас, писал начальник кавказского штаба Маркозову, до какой степени дурно посмотрели бы здесь на переход ваш по какому либо случаю чрез Атрек. Переход этот создал бы нам такие затруднения и неприятности, что лучше решиться заплатить сто тысяч лишних за верблюдов, чем употребить хотя самомалейшее насилие для получения их из-за Атрека. Поэтому прошу вас еще и еще раз: постарайтесь избежать перехода чрез Атрек, на сколько хватит ваших сил и уменья, каковы бы ни представлялись по-видимому благоприятные для сего поводы».

Так как в полученной от Маркозова телеграмме в Тифлисе между строк читали, что он не остановится пред переходом персидской границы для добывания верблюдов, а между тем из Петербурга шли заявления совершенно в другом роде, то князь Святополк-Мирский придал обеспечению красноводского отряда верблюдами из Мангишлака в возможно большем числе важное и первостепенное значение. В таком смысле, с пароходом, отъезжавшим с плотами к Карабугазу, и послано полковнику Ломакину приказание. Но опасаясь, чтобы в доставке верблюдов с Мангишлака не вышло какой либо неудачи из-за недостатка энергии местных начальников или недоразумений и различия во взглядах Ломакина и Маркозова, князь Святополк-Мирский нашел нужным принять все зависевшие от него меры для обеспечения успеха этого дела. С этою целью командирован был на восточный берег Каспийского моря, снабженный 30,000 руб., генерального штаба подполковник Филипов, которому предписано: сдав эту сумму Ломакину на расходы по приобретению верблюдов и объяснив ему лично всю важность и необходимость доставки их для красноводского отряда с Мангишлака, отправиться затем к Маркозову, дабы, чрез, подробное выяснение ему дела во всей совокупности, установить между Ломакиным и Маркозовым полное соглашение и необходимую связь в распоряжениях по обеспечению этой доставки верблюдов; повторить Маркозову важное значение, какое придавал князь Святополк-Мирский обеспечению отряда верблюдами со стороны Мангишлака, при известном Маркозову нежелании правительства перехода чрез Атрек, без крайней, неотложной необходимости^[37], и наконец просив Маркозова ознакомить его, Филипова, с положением отряда в Чекишляре во всех отношениях, для доклада помощнику главнокомандующего^[38].

Для верной оценки всего дела и последующих затем событий, необходимо заметить, что в зимнее месяцы сообщения по Каспийскому морю делаются весьма медленными и затруднительными, а к стороне Мангишлака иногда и совсем невозможными; петровская гавань и тюб-караганская бухта (форта Александровского) иногда замерзают, и сообщения с Мангишлаком производятся или сухим путем на Красноводск и далее на Баку, как это было в зиму 1871 г., или же посредством срочных шкун общества «Кавказ и Меркурий», один раз в месяц, между Баку и незамерзающим заливом Александр-бай, как это предположено было в 1873 году. В ожидании со дня на день, что петровская гавань замерзнет, войскам, предназначенным к отправлению в Чекишляр, приказано было на всякий случай быть готовыми к походу в Баку, для отправления оттуда, а не из Петровска, в красноводский отряд. С первых же чисел февраля, когда на Каспийском море шла усиленная деятельность по снаряжению красноводского отряда, море было постоянно в сильном волнении; ветры, то юго-восточные, то северо-западные, стояли весьма крепкие; зыбь ходила огромная; при каждом выступлении из порта судна, обстоятельства были весьма неблагоприятные для плавания. Так, шкуна «Д. Милютин», назначенная с продовольствием в Киндерли, вышла из Баку в ночь 3 февраля, пришла в Петровск только 8 февраля, а оттуда едва выбралась 12 числа и прибыла Киндерли 16, т. е. чрез 8 дней после назначенного ей срока (8 февраля); казенный пароход «Урал», назначенный к 15 февраля к Карабугазскому проливу, вышел из Баку 8 февраля и, не дойдя до Карабугаза, вернулся 12 числа в Баку; лучшая из 70-ти-сильных шкун общества «Кавказ и Меркурий», шведской постройки, «Шах Иран», проборовшись с морем 24 часа, вернулась с ротами Ширванского полка, назначенными в красноводский отряд, в Баку^[39]. Можно по одному этому представить себе, как должны были усложняться все распоряжения кавказского начальства и как трудно было подчинить их точному расчету. Часто случалось, что, послав на восточный берег Каспийского моря какое либо распоряжение, кавказское начальство, иногда по месяцу, находилось в полной неизвестности не только об исполнении распоряжения, но даже о самом получении его.

По отъезде Филипова, князь Святополк-Мирский, — весьма долгое время оставаясь без всяких известий с восточного берега Каспийского моря, находился в невозможности принять какие-либо новые меры по снаряжению отряда и своевременно сообщить необходимые разрешения или указания. В Тифлисе знали только, что все старания Маркозова приобрести верблюдов наймом или покупкою остаются безуспешны и что 22 февраля у Карабугазского пролива ни Ломакина, ни верблюдов не было^[40]. Наконец, 27 февраля от Маркозова были разом получены известия, что по сведению, сообщенному ему от начальника мангишлакского отряда с нарочным туркменом, на Мангишлаке вспыхнуло восстание между адаевцами, вследствие которого верблюдов оттуда не будет, и что войска красноводского отряда, перейдя Атрек, успели добыть только 430 верблюдов^[41].

Обстоятельствами этими, на сколько могло судить, по приведенным отрывочным сведениям, кавказское начальство, все дело было поставлено, таким образом, в самое критическое положение и даже, как казалось ему, угрожало окончиться катастрофою. Красноводский отряд, лишенный перевозочных средств, находился в невозможности выступить и оказать какое либо содействие другим направленным в Хиву отрядам. Восстание на Мангишлаке могло распространиться между оренбургскими киргизами, затруднить движение оренбургского отряда и даже задержать его в пути, или, необходимостью прикрытия тыла и флангов, ослабить отряд настолько, чтобы воспрепятствовать и ему исполнить возложенную на него задачу, Наконец, туркестанский отряд, без содействия других войск с левого берега Аму-дарьи, мог быть задержан на переправе чрез эту реку, а вследствие всего этого хивинская экспедиция могла и на этот раз окончиться полною неудачею, Сообразив все это и приняв во внимание, что посылка отряда войск на Мангишлак во всяком случае необходима для подавления там восстания, что отряд этот, в случае надобности, может обеспечить фланг оренбургского отряда, а тем самым и движение его к Хиве, при благоприятных же обстоятельствах, хотя частью своего состава, присоединится к оренбургским войскам и достаточно усилить их для решительного содействия успеху хивинской экспедиции, — князь Святополк-Мирский признал необходимым, в самый день получения упомянутого известия, по телеграфу испросить у главнокомандующего разрешение на сформирование мангишлакского отряда от 6 до 8 рот, с конницею при артиллерии для направления его к Хиве в связи с оренбургскими войсками. Разрешение это последовало на другой же день. «Предоставляется вам на Мангишлаке и красноводском отряде, телеграфировал великий князь помощнику своему, сделать все, что по обстоятельствам сами признаете нужным и возможным; особенно постарайтесь разъяснить и внушить Маркозову, что он должен двинуться в поход не иначе, как вполне обеспечив отряд перевозочными средствами и довольствием; потому должен силу отряда в точности соразмерить с числом верблюдов, которых удастся собрать, уменьшив, сколько надо, численность войск против предположения»^[42].

Таковы были причины, послужившие к сформированию мангишлакского отряда, причины, как видно из изложенного, основанные на телеграммах Маркозова. По одной из них в Тифлисе заключили, что переход чрез Атрек был сделан исключительно с целью добыть верблюдов, что для этого весь отряд переходил чрез реку^[43], но успел добыть лишь самые ничтожные средства, которые не позволят красноводскому отряду двинуться в поход, а по другой, сообщавшей о событиях на Мангишлаке в преувеличенном и извращенном виде — что на Мангишлаке произошло всеобщее восстание, которое все продолжается. На самом же деле переход чрез Атрек был сделан по инициативе начальника небольшой колонны, высланной из Чекишляра верст за 90 вверх по реке, а движение на Мангишлаке, имевшее совершенно частный характер, скоро прекратилось и порядок был восстановлен, о чем в донесении Ломакина было ясно сказано. Хотя, таким образом, основания, послужившие к сформированию отряда, и были ошибочны, но последующие события вполне оправдали сделанные распоряжения.

* * *

Для сбора верблюдов красноводскому отряду, Ломакин, 21 января, выступить из форта Александровского с ротою, двумя орудиями и двумя сотнями кавалерии^[44]. Всего в отряде было 378 человек и 263 лошади. Довольствия поднято на 40 дней.

Прибыв к колодцам Тарталы, в горах Каратау, 23 января, Ломакин счел своевременным объявить киргизам приказание о доставке 2,500 верблюдов, в добавок к тем 500, которые уже были ими выставлены в форте, для поднятия тяжестей отряда в настоящий поход. После долгого совещания в отдельной кибитке, киргизы объявили Ломакину, что они готовы выполнить требование начальства и немедленно же приступят к сбору верблюдов. Они предлагали даже собрать до 9,000 животных, но начальник отряда отклонил это предложение: «Соберем сначала 3,000 верблюдов, а там — что Богу и царю будет угодно», сказал он им. В кибитку Ломакина собрались самые влиятельные люди на Мангишлаке. Здесь были, между прочим, Кафар Караджигитов, брат Капаура Калбина, одного из главных виновников мятежа 1870 года, чрезвычайно энергическая личность; Самалык Томпиев, племянник Калбина и большой приятель Кафара. тоже участник киргизского восстания 1870 года; Ермамбет Туров, управлявший джеминеевским отделением; Исергеб и другие. Кругом кибитки стояли проводники и верблюдовожатые, привлеченные любопытством. Кафар Караджигитов считался, и не без основания, преданнейшим нам человеком; он заведовал бузачинским наибством. По объявлении Ломакиным цели своего прихода, Кафар Караджигитов сказал довольно витиеватую речь, которая дышала бесконечною преданностью русским. «Если бы великому государю понадобилось для похода на Хиву не 8,000 верблюдов, но половина нашего состояния, говорил он, то и тогда бы мы охотно отдали все, ибо видим желание правительства оградить нас от нападения хивинцев». Речь эта, по-видимому, понравилась киргизам, которые подтвердили ее словом «аминь». Произведя затем раскладку, сколько каждое отделение должно было выставить верблюдов, Ломакин обратился к Самалыку Томпиеву с следующими словами: «Я возлагаю на тебя собрать на Бузачи 1,000 верблюдов. Ты этим можешь загладить прежнюю свою вину и возвратить себе прежнюю должность и те награды, которые тебе вышли, но не выдаются за прежнее твое поведение. От тебя зависит многое, так как ты влияешь на целом полуострове. Чтобы успешнее шло дело, я назначаю на Бузачи сотню подполковника Квинитадзе»^[45]. Самалык отвечал, что точным исполнением настоящего поручения он постарается загладить свою вину и заслужить милость начальства. Затем киргизы были отпущены, но, не смотря на поздний час ночи, долго еще беседовали в своих кибитках.

24 января, утром, 4-я сотня дагестанского конно-иррегулярного полка пошла на полуостров Бузачи, к колодцам Мастек, а остальные войска (рота, два орудия и сотня казаков) выступили к колодцам Уланек. Пред выступлением из Тарталы, начальник отряда послал в форт Александровский приказание о том, чтобы оттуда немедленно посланы были на двух кусовых лодках в Киндерли и к Карабугазскому проливу войлоки и веревки для приготовления седел, так как он опасался, что доставив много верблюдов, киргизы приведут их без седел^[46].

Горы Каратау, куда вступил отряд еще от колодцев Тарталы, имеют направление от запада на восток, с не большим склонением на юг. Оне изобилуют травами и легко могут пропитать стада адаевцев. Каратауские долины принадлежат к самым лучшим урочищам Мангишлака; здесь есть родники, достаточные для орошения полей, засеваемых некоторыми киргизами. В горах, состоящих преимущественно из кремня, попадаются окаменелости и раковины точно такие, какие водятся в настоящее время в Каспийском море.

Желая поскорее дойти до Биш-акты, Ломакин приказал пехоте сесть на верблюдов. 25 числа, на пути к колодцу Тущубек, в первый раз по выходе из форта, киргизы привели 18 верблюдов. Начало было, по-видимому, удовлетворительное. В Джангельды, где отряд имел привал, войска с большим удивлением смотрели на каменный дом, где помещается школа для киргизских детей. К приходу отряда, в школе находилось до 30 мальчиков от восьми до двадцатилетнего возраста. Школа была хорошо натоплена, и здесь, в первый раз за шесть дней похода, офицеры могли снять свои полушубки и теплые шапки, ибо все время был мороз от 7 до 10° R. От Джангельды войска тронулись к Тущубеку. На пути туда все были поражены великим множеством следов баранов, лошадей и верблюдов. Следы эти то шли подле дороги, то расходились в разные стороны. Стали подозревать, не бегут ли киргизы от русских; подозрение исчезло, когда увидели приведенных киргизами на ночлег нескольких верблюдов, Правда, число приведенных верблюдов не совпадало с тем, которое население известной местности должно было поставить, но предполагая, что какие-либо особые обстоятельства не позволили им в точности исполнить волю начальства, все успокоились.

27-го отряд прибыл к колодцам Каты-кую. Вечером сюда прискакал Кабак Ермамбетов, посланный, недели две тому назад, вместе с другими преданными нам людьми, по кочевкам к востоку от Биш-акты, с поручением от Ломакина приготовить население, чтобы оно не тревожилось движением отряда, а спокойно кочевало на своих местах. Кабак сообщил, что третьего дня, ночью, Кафар Караджигитов созвал, посредством огней на горе Чапан-ата, множество народа и объявил ему, что будто Ломакин, под величайшим секретом, передал ему одному, как наибу, что русские только на первый раз потребовали 3,000 верблюдов, и что как только это число будет доставлено, то с населения потребуют еще множество верблюдов, лошадей, баранов и людей, — последних для того, чтобы держать их впереди отряда, когда он пойдет на Хиву. Если же население этого не исполнит, то русские войска, высадившись в Киндерли, пройдут все кочевья и разорят их в конец, а потому, адаевцам ни чего более не остается, как бежать с Мангишлака. При этом Кафар Караджигитов показал бумагу, за печатью хивинского хана, которою тот просит Кафара, на случай, если он заметит, что русские намерены идти на Хиву, всячески стараться воспрепятствовать им в том и отнюдь не давать верблюдов. «Русские без верблюдов, говорил он. тоже, что рыба без воды или птица без крыльев». Если адаевцы не исполнят этого, то они будут немедленно разорены и истреблены, для чего уже к Мангишлаку направлены несколько хивинских партий. После этого Кафар добавил, что киргизам нечего опасаться слабого отряда русских: одна сотня пошла на Бузачи, где будет на днях уничтожена Ермамбетом Туровым и Самалыком Томпиевым; войска же, следующие на Биш-акты, он уничтожит по приходе их туда. Услышав эти слова, население начало немедленно откочевывать на Устюрт, и следы, которые видел отряд, пройдя Джангельды, были следами стад, принадлежавших кочевникам, которых смутил Кафар Караджигитов.

Все так были уверены в преданности Кафара Караджигитова, что сообщению Кабака Ермамбетова мало доверяли. Только на другой день, когда прибыло еще нисколько преданных нам людей, подтвердивших вести, привезенные Кабаком, уже не было никакого сомнения в измене Кафара.

Ломакин сперва предполагал идти со всем отрядом к Чапан-ата, чтобы наказать Кафара, но его беспокоило положение дагестанской сотни, и он решился идти в Мастек на соединение с нею, для чего и послал к подполковнику Квинитадзе трех нарочных, с приказанием, чтобы он ожидал его у этих колодцев. Так как войскам предстоял форсированный марш, то у колодцев Каты-кую они наварили себе мяса на два дня. 28 числа Ломакин выступил к колодцу Мастек. направив взвод казаков, под командою хорунжего Кособрюхова, к заливу Кара-кичу, чтобы удержать кочевников, следующих на Устюрт. Около полудня в отряде окончательно убедились, что с Мангишлакского полуострова множество жителей с своими стадами откочевало на восток, ибо дорогу постоянно перерезывали десятки тысяч следов баранов, верблюдов и лошадей. Часа в четыре пополудни, на горизонте, вправо от дороги, показались на равнине темные пятна; то не был мираж, так как день стоял пасмурный. По этому направлению послана была полусотня казаков, которая на привал в Джангельды привела два небольших кочевья (16 мужчин, 9 женщин, 11 детей, 20 верблюдов, 500 баранов и 60 лошадей), следовавших на Устюрт. В Джангельды же возвратился и хорунжий Кособрюхов, который пригнал 300 баранов, 7 верблюдов и 20 лошадей; с верблюдами были их хозяева: 4 мужчины, 6 женщин и несколько детей. Все эти люди и животные переданы командиру роты апшеронского полка капитану Бек-Узарову, которому приказано было идти к колодцам Аузурпа; сам же начальник отряда с сотней оставался еще в Джангельды. Едва Бек-Узаров отошел от места привала верст семь, как получил приказание соблюдать величайшую осторожность, ибо с Бузачей следует весьма большая партия киргиз, и прислать в Джангельды одно орудие. Нижние чины тотчас были ссажены с верблюдов, а верблюдовожатые (167 человек) привязаны к этим животным. Под вечер пошел большой снег; ветер дул прямо в лицо; солдаты, за весь день сделавшие более 35 верст, крепко устали, а колодцы были еще далеко; от Ломакина — никаких известий; наступила ночь, а с нею сильный мороз. Только в одиннадцатом часу колонна добралась до колодцев Аузурпа. Здесь верблюдов положили в каре, а к верблюдовожатым поставлен караул. Варить пищу люди не могли, так как все было занесено снегом и розыскивать топливо не было ни какой возможности; для согревания людей роздали по чарке спирту и на кибиточных древках вскипятили бульон Либиха. Около полуночи прибыл Ломакин с орудием и был крайне удивлен, когда ему доложили, что казачья сотня еще не прибыла. По его словам, он рассчитывал скорее увидеть здесь казаков, чем пехоту.

Причины долгого отсутствия Ломакина заключались в следующем. Когда к нему прибыло орудие, он находился еще в Джангельды, а сотня была отправлена, на перерез кочевникам, к заливу Кара-кичу. С прибытием орудия, он пошел по тому направлению, по которому двинулись казаки. На одном спуске встретилось затруднение к дальнейшему следованию орудия. Прождав здесь казаков около часа, Ломакин вернулся назад, к тому месту, где сотня оставила свои переметные сумы под прикрытием небольшой команды. Забрав казачьи вещи на четырех верблюдах он с этою командою и с орудием направился к Аузурпа, за темнотою ночи едва не заблудившись.

В этот день казаки сотника Сущевского-Ракусы имели с киргизами дело. С привала у Джангельды они посланы были к заливу Кара-кичу, чтобы поворотить киргиз, стремившихся на Устюрт. Сущевский-Ракуса настигнул кочевья подле горы Кара-тюбе. На встречу ему выехало до 300 вооруженных всадников. Исполняя приказание Ломакина — не употреблять оружия до последней крайности, Сущевский-Ракуса остановил сотню и, захватив одного киргиза, послал его к толпе, объявить ей, что русские пришли не драться с жителями, не разорять их, но уговорить их спокойно возвратиться на свои кочевки и не верить ложно распускаемым слухам. Едва посланный передал эти слова, как из толпы отделился один всадник, быстро подъехал к сотне и выстрелил из винтовки. Вслед за тем вся толпа бросилась на казаков. Произошла рукопашная схватка; казаки пустили в ход кинжалы, так как шашки их не могли пробивать шубы и ватные ха латы противника. Схватка продолжалась не более пяти минут; киргизы бросились бежать в рассыпную, потеряв одними убитыми, оставленными на месте, 22 человека. С нашей стороны ранены два офицера (Сущевский-Ракуса и Кособрюхов), 14 казаков и 3 лошади, — все холодным оружием, большею частью пиками; из казаков двое ранены весьма тяжело. По рассеянии неприятеля, Сущевский-Ракуса ударил отбой и собрал свою сотню, а между тем разбитая шайка, отойдя с версту от места стычки, стала опять собираться. Видя это, Сущевский Ракуса на рысях двинулся против нее; но не успел он пройти и сотни шагов, как киргизы бросились бежать в рассыпную. Между тем наступила ночь; пошел большой снег; преследовать бежавших было невозможно; сотня находилась довольно далеко от Ломакина; поэтому командир ее решил повернуть назад, к колодцам Аузурпа. Оставленные киргизами большие стада сотня не тронула, потому что они затруднили бы ее движение, но взяла только около сотни лошадей и десятка два рогатого скота. Сделав в этот день около 90 верст, сотня присоединилась к отряду часа через два после прибытия Ломакина к колодцам. От одного пленного, захваченного в деле 28 числа, узнали, что партией киргиз предводительствовал Самалык Томпиев, что сотня Квинитадзе окружена киргизами и что у нее отбиты все лошади, а проводники и верблюдовожатые разбежались.

На рассвете 29 числа Ломакин выступил к колодцам Мастек. Пред самым выступлением, с аванпостов привели к начальнику отряда трех киргиз, приехавших с этих колодцев. Они подтвердили, что у сотни дагестанского конно-иррегулярного полка действительно отбиты все лошади и что Ермамбет Туров держит ее в блокаде уже другой день, поджидая подкрепления, чтобы уничтожить ее. Трое нарочных, посланных к Мастеку еще из Каты-кую, не возвращались: их перехватили; и потому положение дагестанской сотни в высшей степени тревожило начальника отряда. Всю дорогу шел снег; густой туман заслонял окрестности; при невозможности ориентироваться по местным предметам, пришлось идти по компасу. Все были в сильном напряжении ежеминутно ожидая нападения; тишина в отряде была мертвая; изредка только слышался плачь киргизских детей, да покрикиванье верблюдовожатых. Около полудня явилась было надежда скорой встречи с Квинитадзе: две ротные собаки побежали в соседний овраг с такой радостью как бы к своему хозяину. За ними послали трех всадников, которые проехали по дну оврага на довольно значительное расстояние, но никаких следов не нашли. Не доходя до колодцев Мастек, отряд остановился на том месте, где было вдоволь корму и топлива, и люди начали варить обед, употребляя снеговую воду. Отсюда послано было несколько всадников к колодцам. Посланные возвратились с известием, что дагестанской сотни у колодцев нет, но есть признаки, по которым можно судить, что она была там весьма недавно; что еще не замело снегом те места, где стояли кибитки, и что на кошме у одного колодца лежит убитая женщина, а в другом месте труп лошади. Ломакин предположил, что освобожденная, с приближением отряда, от блокады, сотня направилась к заливу Кочак, по дороге к форту Александровскому. Замеченные следы пеших и конных по направлению к заливу Кочак давали много вероятия этому предположение. Приказано было скорее оканчивать варку пищи и приготовляться к выступлению по следам сотни, а чтобы легче было идти, сделаны следующая распоряжения: 20 четвертей овса розданы киргизам для их лошадей, 50 четвертей овса рассыпаны по полю, 20 четвертей овса, 4 четверти сухарей и 6 мешков муки брошены, 8 четвертей овса потравлены казачьими лошадьми, стадо баранов в 500 штук распущено, а захваченные женщины и дети освобождены и им же дано 7 верблюдов. Кроме того, Ломакин хотел сжечь все тяжести, но его уговорили не делать этого, так как сжечь тяжести можно было всегда успеть.

В 6 часов вечера отряд тронулся далее, пройдя уже с весьма малыми отдыхами, накануне и в этот день, около 27 часов. Люди были сильно утомлены, но желание выручить товарищей заставило не думать об усталости. Солдаты ехали на верблюдах. Так как мороз стоял сильный, до 17° R., то сделано было распоряжение о том, чтобы несколько солдат по очереди шли пешком и будили тех, которые засыпали на верблюдах; почувствовавши озноб в ногах тот час же слезал и шел пешком, пока не согревался. Сначала следы дагестанской сотни были явственно видны; особенно хорошо отпечатлелся на снегу след кошмы, на которой вероятно что-нибудь тащили; но чрез час движения всякие следы пропали, их занесло снегом, и пришлось идти опять по компасу, потому что проводники совершенно сбились с толку, не видя местных предметов, занесенных снегом, по которым они могли бы ориентироваться. Пройдя 15 верст, один из отряда заметил в отдалении огонь. Надежда на скорую встречу с дагестанцами оживила всех. Поворотили на огонь и шли на него уже более двух часов; но оказалось, что это был не огонь, а звезда. Опять пошли по компасу по направлению к заливу Кочак.

В два часа утра 1 февраля дан был отдых на один час; затем шли до трех часов пополудни, когда опять сделали остановку на два часа. Едва остановились на привал, как все заснуло: и люди, и лошади, и верблюды. До того все были утомлены, что, как рассказывает очевидец, один офицер заснул с стаканом начатого им горячего бульона, а другой, подавая товарищу портсигар, не мог дождаться, пока тот пройдет 5 шагов до него, и заснул самым крепким сном. В 7 1/3 часов вечера отряд пришел к заливу Кочак, но дагестанской сотни и там не оказалось. Захваченные 31 января на пути два киргиза сообщили, что эта сотня вероятно пошла в горы Каратау, но где она теперь — они не знают. Идти далее без продолжительного отдыха было невозможно: люди находились в движении с небольшими остановками уже 43 часа, без горячей пищи; раненые не были перевязаны уже третьи сутки; у некоторых солдат и казаков оказались отмороженными руки и ноги. Разбили кибитки, поставили котлы и решили поджидать здесь дагестанскую сотню и постараться напасть на ее след.

В 9 часов вечера, когда в лагере уже спали, прибыл посланный от Квинитадзе с следующей запиской: «Я арестовал двух женщин, которых, как оне говорят, вы будто освободили в бытность вашу в Мастеке; это конечно самая отвратительная и наглая ложь, так как вы не могли и не должны были быть в это время в Мастеке; но оне показывают мне существенное доказательство того, что были у вас: сухари и мешок овса, будто бы по даренные вами в Мастеке 29 января. Оне говорят, что вы пошли в форт через кочак; если это справедливо, то пишите мне с этим верным нарочным, где мне нагнать вас. Если вы у залива Кочак, то завтра буду у вас, а не то иду по левой стороне Каратауских гор к заливу Киндерли. Удивляет меня, что вы, имея направление к Бузачи, не прислали ни одного нарочного и не отвечаете на мои записки^[47] ». Ломакин с этим же нарочным послал Квинитадзе приказание спешить в Кочак, чтобы потом вместе идти в форт Александровский, который должен быть в опасности.

В 9 часов утра от командира дагестанской сотни получено было новое известие, что он приказание начальника отряда получил и будет у залива Кочак к двум часам дня. В этот день мороз был свыше 19° R. и дул сильный северный ветер. В роте Бек-Узарова в этот день пять человек, сидя на месте, отморозили себе ноги, а один солдат едва совсем не замерз, задремав после выпитой им порции спирта. Вследствие этого сделано было распоряжение о том, чтобы люди все время ходили. В ожидании прихода дагестанской сотни, солдаты и казаки приготовили для нее топливо и сварили обед. Но было уже два часа, а сотня не показывалась. Приготовленный обед съели сами хозяева и принялись за новую варку. Наступал вечер; все в тревожном ожидании посматривали в ту сторону, откуда должен был появиться Квинитадзе. Только около 6 часов приехал от него нарочный и сообщил, что сотня будет часа через три. Уже поужинали, а сотня не появлялась; все думали, что она, по случаю большого перехода^[48], ночует где нибудь на дороге и придет утром. Едва офицеры натопили свою кибитку так называемыми плошками^[49], как из цепи дали знать, что сотня идет. Все вышли на встречу мусульманам, которые, не смотря на претерпленные ими бедствия, имели бодрый вид. Ломакин приветствовал сотню и благодарил ее за мужество, с которым она перенесла тяжелый поход пешком. На слова начальника отряда, всадник Абдул Кадыр, с дозволения его, сказал: «Лучше бы нам предстать пред тобою в половинном составе, чем лишиться таким образом лошадей». При этих словах вся сотня на клонила головы, избегая встречи глаз начальника, а у присутствующих на глазах появились слезы. Трогательно было потом слушать рассказ самого командира сотни: как, после отбития лошадей, люди дали ему клятву идти за ним, куда бы он ни повел ее, идти в Киндерли, за 350 верст, пешком, но снежной пустыне. И они сдержали бы свою клятву, они пришли бы в Киндерли!

С дагестанскою сотнею произошло следующее. 24 января она выступила от колодцев Тарталы на полуостров Бузачи, имея: продовольствие и фураж на 20 дней, 5 кибиток и 64 верблюда для перевозки тяжестей. 26 вечером сотня прибыла к колодцам Мастек, где и расположилась в ожидании привода обещанных Ермамбетом Туровым и Самалыком Томпиевым верблюдов. В тот же вечер в лагерь прибыл брат Ермамбета Турова с четырьмя баранами, присланными от него в подарок сотне, и с поздравлением по случаю благополучного прихода ее на Бузачи, к нему в гости. Подарок был принят и Квинитадзе просил посланного благодарить Ермамбета за оказанное внимание. Брат Ермамбета в свою очередь передал от его имени, чтобы сотня ни о чем не беспокоилась, так как бараны будут ей доставляться ежедневно. На другой день опять приехал брат Ермамбета Турова и сообщил, что для сбора верблюдов разосланы люди во все концы полуострова и что в скором времени начнут их приводить в лагерь; теперь же он просил принять четырех верблюдов. По уходи его, в лагерь пришла одна женщина и просила возвратить ей этих верблюдов, так как они принадлежат ей и без них она не может кочевать. Верблюдов ей, конечно, не возвратили, и так как было темно, то женщина осталась ночевать в кибитки у верблюдовожатых.

Не подозревая опасности, Квинитадзе приказал выпустить на пастьбу сотенных лошадей, которые, будучи киргизской породы, могут довольствоваться подножным кормом и зимою. В прикрытие табуна назначены 1 урядник и 12 всадников; лошади были стреножены и паслись не далее 500 шагов от лагеря. Верблюды на ночь были положены около кибиток, а верблюдовожатые, числом 24, поместились в трех собственных кибитках около верблюдов. Вокруг кибиток и верблюдов стояло три поста.

В полночь на 29 число у кибиток раздались выстрелы; поднялась тревога; все бросилось к оружию. Когда Квинитадзе выбежал из кибитки, то верблюдов в лагери уже не было: их всех угнали киргизы, произведшие нападение; в то же время послышались учащенные выстрелы из табуна. Тогда, оставив один взвод в лагере, командир сотни, с остальными тремя взводами, бросился к табуну, где встретил большую толпу киргиз, успевшую уже угнать лошадей. Произошла рукопашная схватка, во время которой удалось отбить у киргиз верблюдов; но догонять лошадей пешком, опасаясь к тому же нападения на лагерь, Квинитадзе счел невозможным и потому приказал людям возвратиться в лагерь. Здесь он устроил из мешков с овсом и мукою и из связанных верблюдов завал и решился выжидать неприятеля, который, между тем, отойдя на версту расстояния от лагеря, обложил его цепью и развел огни, чтобы следить за сотнею. Мороз стоял очень сильный; люди не спали всю ночь. На рассвете оказалось, что все верблюдовожатые, пользуясь общим смятением и темнотою ночи, убежали; что киргизами отбито у сотни 103 строевых лошади; что один всадник сотни ранен пикою, и что на том месте, где происходила схватка, найдены нисколько топоров и пик и убитыми одна лошадь и одна женщина, та самая, которая осталась ночевать в лагере. Местах в 50 виднелись кровяные лужи и дорожки.

Исполняя приказание начальника отряда — прибыть в Киндерли к 8 февраля, Квинитадзе решился выступить туда лишь будет готов к походу. Приготовления же к выступлению заключались в том, что люди наварили себе на весь 350-ти верстный путь хинкал^[50], так как предполагалось, что на пути, который придется прокладывать оружием, не будет времени готовить пищу.

30 января, утром, бросив в колодезь 140 четвертей овса, засыпав его песком и положив сверху убитую лошадь, Квинитадзе двинулся по направлению на Киндерли. Киргизы его не преследовали; да и весь предшествовавший день, не смотря на все старания всадников дагестанской сотни, ожесточенных до крайности потерею своих лошадей, завязать с киргизами перестрелку, эти последние избегали с ними встречи. 30 и 31 января, по причине густого тумана, сотня шла по компасу. Придя в Отар-бай, Квинита послал одного проводника в Аузурпа, узнать о направлении отряда. Чрез несколько времени после посылки его, захвачены были две киргизские женщины, которые сообщили, что Ломакин прошел к заливу Кочак, а возвратившийся проводник объявил, что в Аузурпа есть следы отряда. Таким образом ясно было, что отряд поворотил от Каратау на север. Тогда командир сотни, написав донесение о своем положении, послал его с тем же самым проводником отыскать отряд по следам его, а сам поворотил на северо-запад, к заливу Кочак. Отыскав отряд, проводник привез Квинитадзе приказание Ломакина идти скорее к заливу Кочак, на соединение с ним.

2 февраля, для дальнейшего следования в форт Александровский, дагестанскую сотню посадили на отбитых Сущевским-Ракусою лошадей. Отряд спешил в форт день и ночь, так как оттуда не было никаких известий, и участь Николаевского рыбачьего поселения и форштадта сильно тревожила Ломакина. Как в последствии оказалось, волнение на Мангишлаке произвело в Николаевском поселении и в форштадте большой переполох: все семейства с имуществом перебрались в форт, а рыбаки уже хотели было затопить все свои суда и лодки, чтобы не дать их сжечь киргизам, как в 1870 году, при всеобщем восстании Мангишлака. Отряд вернулся в форт 4 февраля. С отмороженными членами оказались: в сотне Квинитадзе 11 человек, в кизляро-гребенской сотне 1, в пехоте 13 и в артиллерии 2. У шести человек, по приходе в форт, пришлось отнимать пальцы на руках или на ногах.

Таким образом мангишлакский отряд, сделав во время суровой зимы, в 15 дней, слишком 500 верст, не добыл верблюдов. Выйдя из форта с 500 животными, он почти с этим же числом и возвратился. Причины неудачи заключались в следующем. Население Мангишлака не доверяло русской власти и русской силе в закаспийской стране и невольно тяготело к давно ему знакомому и единоверному народу в Хиве, в недоступность пределов которой для русских оно верило более, чем во что нибудь. Происки хивинского хана не остались без последствий, и в январе месяце между киргизами началось глухое брожение. Пред выступлением отряда в зимний поход, оно было уже так сильно, что бросалось в глаза людям, имевшим с ним непосредственные сношения. Один из очевидцев в своем дневнике так описывает симптомы январского брожения: «По приходе в форт^[51], рота расположилась на ночлег в конюшне. Я целую ночь не мог сомкнуть глаз: мне все слышался рассказ купца армянина Франгулова, который в форте слывет за политика. Он, между прочим, сказал мне, что киргизы хотят сыграть такую же штуку с русскими, какую сыграли с полковником Рукиным в 1870 году. Догадки свои Франгулов основывает на том, что все работники из киргиз отходят от своих хозяев; что киргизы делают большие закупки, запасаясь и на весну; не платят денег, а все берут в долг, что редко случается между ними; туркмены же, наоборот, стараются попасть в рабочие и быть ближе к форту, чуя неблагополучие. Кроме Франгулова и другие армяне того же мнения, да еще прибавляют, что если войска уйдут из форта, то они закрывают торговлю и переносят свои вещи и товары под защиту пушек, боясь нападения киргиз. Армяне говорят, что поведение киргиз похоже на поведение их пред восстанием 1870 года. Слухи эти не дают возможности рыбакам идти на лов в Сарыташ». Как надо полагать, все уже было подготовлено к тому, чтобы оказать сопротивление русским, по приказу хивинского хана. Не доставало только предлога. Но лишь объявили киргизам, что они должны выставить верблюдов для войск, как одни восстали, а другие постарались поскорее скрыться от этой повинности. Киргизы за свой мятеж 1870 года были достаточно проучены. С того времени прошло лишь два года. Очень может быть, что если бы теперь дело было поведено осмотрительнее, то дерзость свою они не простерли бы до того, что с оружием в руках напали на русские войска, а все ограничилось бы откочеванием их на Устюрт, вне сферы нашего влияния; но огромная цифра 3,000 верблюдов, которых должно было выставить население, смутила его окончательно. По официальным сведениям, податных кибиток на Мангишлаке, т. е. таких, которые признавали нашу власть, считалось от 5-ти до 6-ти тысяч. Это население разбросано на пространстве 65 тыс. кв. верст, от песков Сам, чрез Биш-акты, до Карабугазского залива. И так как время не терпело, пока соберут верблюдов из самых отдаленных мест Мангишлакского приставства, то 3,000 верблюдов назначено было выставить отделениям: Джеминеева, Баймбетова, Джарова, Тобушева (с каждого по 700 штук) и Туркмен-адаева (200 штук), как кочующим в пределах досягаемости наших отрядов. Ясно, что это население не могло выставить определенной цифры, рассчитанной со всего населения, ибо в таком случае было бы не в состоянии совершать перекочевок, или, другими словами, лишилось бы всех средств к существованию. Между тем жизнь киргиз обусловливается средствами их существования, т. е. скотом. Скот дает им пищу, одежду, деньги. — «Понятно, следовательно, говорит А. Гейнс в своем очерки Туркестана, что кочевник ценит свой скот наравне с жизнью и что деньгами и мерою ему служит тот же скот. „Мал джан аман мы?“ (как состояние скота и души?) обращает, он привычное приветствие знакомому и незнакомому, азиятцу и европейцу. И заметьте, скот поставлен ранее души^[52] ».

Что действительно адаевцы были бы поставлены в крайнее положение сбором с них указанного числа верблюдов, это видно из следующих слов одного киргиза, который у колодцев Тарталы, на приглашение Кафара Караджигитова выставить русским перевозочные средства («адаевцы! это первая воля великого князя, обращенная к нам, и мы должны- хотя умереть, но исполнить ее»), отвечал: «Зачем же мы будем умирать: пусть лучше весь скот наш погибнет, но выполним в точности это приказание. Мы поставим свои кибитки, где есть топливо и корм^[53], и отдадим всех своих верблюдов».

Точно также смотрел на это дело и командующий войсками Дагестанской области князь Меликов: он предостерегал Ломакина — в ответном заявлении о количестве верблюдов, которое в состоянии выставить население — быть крайне осторожным; он же, после неудачного похода, писал ему что возникает вопрос и о возможности добыть такое число верблюдов даже при самых благоприятных условиях, по имеющемуся вообще количеству верблюдов на Мангишлаке, и что давая положительный ответ о готовности жителей дать с охотою и усердием, по найму, верблюдов, Ломакин должен был предвидеть противодействие при исполнении этого поручения. Раз, как верблюды потребованы с населения, следовало за них тотчас расплачиваться, а между тем у Ломакина денег не было^[54]. Это обстоятельство, в связи с слухами, распространенными задолго до выступления отряда в зимний поход, со стороны кочующих у Карабугаза туркмен, что за доставленных в прежние годы в красноводский отряд верблюдов население весьма скудно вознаграждалось, также способствовало волнению между киргизами, которым было известно, что Ломакин пошел собирать верблюдов именно для красноводского отряда. «Красноводский начальник, писал туркменский наиб Мамед-Пана начальнику мангишлакского отряда (который послал его для сбора верблюдов с жителей, кочующих у Карабугаза), в прошлом году (т. е. в 1872), насильно взяв у наших людей (т. е. у туркмен) верблюдов и обещав за них платить деньги, выдал только по семи пудов хлеба и 10 руб. деньгами. Поэтому наши люди боятся, что и теперь будут брать верблюдов без денег и потому они теперь нам не верят»^[55].

Лишь только отряд поворотил в обратный путь и о сборе верблюдов не стало уже и речи, то все-население уселось на свои обычные кочевки, и призывные огни Кафара Караджигитова, которые он еще три раза зажигал на горе Чапан-ата, не произвели никакого действия на население. Напротив, оно по прежнему начало торговать с фортом. По донесению полковника Ломакина, в течение трех недель после его похода, в форт пришло до 60-ти караванов. Наконец, в заливе Кочак никто не тронул поселян станицы Николаевской, которые остались там зимовать с тою целью, чтобы раннею весною, когда еще носит льды и когда нельзя выйти из Тюб-караганской бухты, воспользоваться самым выгодным ловом. Вследствие этого, чрез три недели после возвращения своего в форт, Ломакин доносил, что по состоянию края, в усилении отряда двумя казачьими сотнями особенной надобности пока не имеется.

Лишь только началось волнение между кочевниками, Ломакину ничего больше не оставалось, как возвратиться в форт и оттуда донести, что дальнейший сбор верблюдов, до более благоприятного времени, невозможен, равно как невозможно послать выставленных 500 верблюдов к Карабугазу под прикрытием двух сотен, и в видах успокоения населения, и потому еще, что киргизские лошади, данные дагестанской сотне^[56], всю зиму находившиеся на подножном корму, до того были изнурены, что с первого же перехода от залива Кочак в форт, многих из них пришлось вести в поводу, и необходимо было по крайней мере месяца 1 1/2 употребить на поправку их; конвоировать же верблюжий транспорт с одною сотнею было рискованно.

Вследствие невозможности отправить верблюдов сухим путем, Ломакин предлагал перевезти их в Красноводск, в начала марта, на больших шкунах общества «Кавказ и Меркурий», на буксире наиболее сильных пароходов. Но это предложение с первого же раза показалось невыполнимым к известному сроку. Действительно, заведующий перевозкою войск по Каспийскому морю, на сделанный по этому предмету запрос, ответил, что шкуны, способные подымать около 75 верблюдов, могут заняться перевозкою не раньше 20 марта; что таких шкун три, и что при благоприятных обстоятельствах оне могут, с помощью четвертой шкуны для одного рейса, окончить перевозку их не ранее 10 апреля.

По расчету времени, Ломакин не мог доставить верблюдов красноводскому отряду к определенному сроку, даже и в том случае, если бы на Мангишлаке не было волнений и ему удалось бы собрать все назначенное число верблюдов. Выступив из форта 21 января и обещая быть с верблюдами у Карабугазского пролива 15 февраля, он никоим образом не мог исполнить этого, так как в Биш-акты отряд мог прибыть только в первых числах февраля; Затем нужно было по крайней мере до четырех недель времени для сбора верблюдов из таких отдаленных местностей, как полуостров Бузачи, и столько же времени для доставления их из Биш-акты и Киндерли в Красноводск, Следовательно верблюды могли прибыть в этот последний пункт только в конце марта, что уже было бы поздно.

Как сказано выше, Ломакин возвратился в Александровский форт 4 февраля. 6 числа он послал донесение о своем зимнем походе. Донесение это, в высшей степени важного содержания, отправлено было в 4-х экземплярах: два морем на косовых лодках и два сухим путем, в Киндерли и Красноводск. Обе лодки, везшие донесение, выбросило на берег: одну в Александр-бае, а другую близ Тюб-караганской бухты; нарочный, посланный в Киндерли, ждал там шкуны с 8 по 16 февраля, и полагая, что она уже не придет, вернулся в форт; шкуна же, вместо 8 числа, прибыла в Киндерли 16-го^[57]; наконец, только последнему нарочному удалось доставить 14 числа донесение в Красноводск, где Маркозова не было. Пока с него, по приказанию воинского начальника, снимали две копии^[58] и отыскали туркменскую лодку, прошло два дня; 16-го числа его отравили на туркменской рыбачьей лодке в Чекишляр, куда оно пришло только 24-го, а Маркозов получил его 25-го, т. е. слишком поздно даже для того, чтобы перейти Атрек для добывания верблюдов^[59].

Глава III

Переговоры Маркозова с туркменами по найму у них верблюдов. — Исход их. — Двукратный переход войск красноводского отряда чрез р. Атрек. — Результаты.

Полковник Маркозов, покончив с делами в Тифлисе, 10 января поспешил возвратиться к отряду, для приготовления его к хивинскому походу. 14 числа он прибыл в Баку и 20-го высадился в Красноводске. Здесь он сделал распоряжение, чтобы красноводский гарнизон приступил к приготовление и увязки походного довольствия в вьюки, независимо того, что приготовлялось в Чекишляре самими частями, назначенными в поход. Маркозов рассчитывал, что если обещанные с Мангишлака верблюды переправятся чрез Карабугазский пролив, то ему не трудно и не долго будет перебросить отряд из Чекишляра в Красноводск на легках, и тогда, раздав войскам приготовленные красноводским гарнизоном вьюки и не потеряв, следовательно, времени, выступить немедленно в поход.

В последних числах января Маркозов приехал в Чекишляр, тотчас же снарядил колонну в семь рот пехоты с четырьмя горными орудиями, и под начальством Майора Мадчавариани отправил ее на Атрек, к переправе Баят хаджи, для воспрепятствования переходу кочевников на правый берег Атрека. Отправив эту колонну, Маркозов уехал на остров Ашур-аде, куда начальнику астрабадской морской станции, капитану 1-го ранга Петриченко, удалось вызвать влиятельнейших туркмен почти всех наиболее значительных родов. Здесь у Маркозова еще раз блеснула надежда, хотя и слабая, на добычу верблюдов путем добровольная соглашения, надежда слабая потому, что возвращаясь еще из рекогносцировки в декабри 1872 года в Чекишляр, он получил от туркмен-атабаев, живущих за Атреком, объявление войны или открытой непримиримой вражды. На правом берегу этой реки часто попадались большие параллельные черты, проведенные шашкою. Черты эти означали клятву, смысл которой: «да будут наши жены незаконными, если мы пропустим русских без боя^[60] ».

Между прибывшими туркменами находился главный юмудский кази, духовное лицо, который, по словам капитана Петриченко, пользовался особенным уважением, как между оседлыми, так и кочевыми туркменами (чомур и чарвою), Встреча Маркозова с этими представителями народа была по-видимому дружественная. Одарив подарками старшин, соответственно значению каждого из них, Маркозов назначил следующий день для переговоров.

Старшины^[61] собрались в доме Петриченко. Маркозов объявил им, что с своей стороны назначает только 1,500 червонцев в подарок кази и его почтенным сотоварищам. а что все остальное предоставляет дарья-беги^[62], у которого все — и он, начальник отряда, и туркменские старшины находятся в гостях, и который, следовательно, сделает так, чтобы всем было хорошо. Такую речь Маркозов держал по совету Петриченко. Подарок в 1,500 червонцев подействовал на тех, которым его обещали. Начался разговор о том, сколько именно нужно Маркозову верблюдов и верблюдовожатых и по сколько он будет платить за верблюда. По поводу этого последнего вопроса определилось, что по установившемуся у туркмен обычаю, когда караваны идут в Хиву, то нанимающие платят за каждое вьючное животное по четыре тумана^[63], при чем верблюд в один конец везет не более полвьюка, а в другой — целый вьюк. Петриченко предложил по шести туманов только до Хивы. Условились, что вьюки не должны быть тяжелее 10–11 пудов и дополнили предложение тем, что в случае, если отряд по какой либо причине свернет в сторону, то за каждый день пути не по направлению в Хиву Маркозов платит, сверх условленного, еще по три крана^[64] за верблюда. Проводники получат продовольствие в размере фунта рису, фунта пшеничной муки и 1/3 фунта масла на человека в день. Деньги Маркозов обязывался уплатить вперед. Со стороны русских, как свидетель и поручитель за них, к договору приложил свою печать один богатый туркмен по имени Мулла-Дурды, неоднократно бывавший в Нижнем Новгороде на ярмарке.

Хотя договор и был заключен, но кази казалось необходимым разъяснить то один, то другой пункт его, чтобы уже все подробно рассказать народу. В разъяснениях этих прошло четыре дня. Наконец кази уехал на свой берег, восхищенный приемом, подарками и предложениями, сделанными ему относительно найма верблюдов. По его словам, не было ни малейшего сомнения в том, что аксакалы, которых он соберет дня через четыре и которым объявит о предложении Маркозова и о своем на него согласии, немедленно приведут русским не только 4,000 верблюдов, но и гораздо более, и без сомнения поймут, как ошибались они до сих пор, держась так далеко от русских. Уже шестые сутки стоял паровой барказ у берегов близ Ходжа-Нефес, в ожидании ответа кази, когда наконец привезен был этот последний. «Слава аллаху, писал кази, дела идут прекрасно: все аксакалы согласились служить русским и дать своих верблюдов, но просят только прислать теперь же по одному суконному халату и немного чаю и сахару». Барказ, не прекращая паров, повез просимое в Ходжа-Нефес. На третий день после этого кази запросил Маркозова: не заплатить ли он за наров^[65] по семи туманов? Маркозов ответил, что заплатит с удовольствием. В следующий рейс барказ привез послание, в котором кази извещал, что астрабадский губернатор разослал своих агентов, которые отшатнули от него многих стариков, но что дело еще не потеряно, если Маркозов обещает, дойдя до Хивы и отправив верблюдов обратно, дать туркменам 1000 вьюков пшеницы. Маркозов обещал и это, хотя, как признавался он, терпение его начинало лопаться. Дальнейшие вести от кази были все менее и менее утешительны, и наконец все переговоры кончились тем, что дней через 25 кази вышел в Чекишляр с 20 своими верблюдами и с проклятиями тем, которые не хотят служить русским.

С первого же раза, когда кази начал затягивать дело, положение Маркозова становилось труднее и труднее: время уходило, надежда на доставку верблюдов за деньги из-за Атрека хотя и была, но слабая; с Мангишлака не было ни каких известий. Выехав 24 февраля на почтовой шкуне на Ашур-аде, чтобы по возможности раньше прочесть адресованную на его имя с западного берега корреспонденцию, он, между прочим, получил одну из бумага, которая его несказанно обрадовала: в ней сообщалось, что полковник Ломакин обещал непременно добыть 3,000 верблюдов и доставить их в Красноводск к 1 марта. Рассчитав, что ему нужно всего 4,300 верблюдов и что если к имевшимся в отряде 500, прибавить 3,000 мангишлакских, то отряд будет почти обеспечен перевозочными средствами, Маркозов из Ашур-аде возвратился в Чекишляр совершенно счастливый. Но здесь его встретило донесение Ломакина 6 февраля о том, что верблюдов с Мангишлака ждать более нечего. «Прочитав донесение полковника Ломакина, писал Маркозов князю Святополк-Мирскому^[66], ваше сиятельство убедитесь, что единственно надежное место для добычи верблюдов все же таки есть и была полоса между Атреком и Гюргеном и что Чекишляр имеет для нас немаловажное значение. Жаль только, что пропало непроизводительно столько времени, труда и средств для Мангишлака и на Мангишлаке». Тем не менее Маркозов не отчаивался: «Бог даст, писал он в том же письме, мы не опоздаем придти в Хиву к назначенному нам сроку. Нет такого худого положения, из которого бы не было возможности, если не выйти, то хотя выползти». Теперь оставалось рискнуть перейти Атрек, чтобы там добыть верблюдов, так как об отказе от похода на Хиву не могло быть и речи, что ясно видно из приведенных строк письма Маркозова. В случае перехода Атрека, начальник отряда должен был взять все на свой страх; но он, не колеблясь, решился на это. Войска, назначенные в поход, были готовы к выступлению чрез двое суток.

Здесь необходимо заметить, что переход красноводского отряда чрез Атрек не был воспрещен безусловно. Так как персидское правительство всегда заявляло свои притязания на то, что владычество его простирается до Атрека. то этим самым оно должно было принять на себя и ту ответственность, которая тесно связана с подобными притязаниями и которая ставит каждому государству в одну из главнейших обязанностей не допускать, чтобы его территория служила убежищем для преступников и людей неблагонамеренных. Но персидское правительство не в состоянии было, как в том оно откровенно сознавалось нашему поверенному в делах в Тегеране, удерживать подвластных ему туркмен от грабежа в наших пределах и не могло удовлетворять наших требований при подобных случаях. Мало того: персияне, если и появлялись на берегу Атрека, то не иначе, как закованными в цепи, т. е. в качестве невольников, ведомых туркменами на продажу в Хиву или в Бухару. Другими словами: власть Персии в стране между Атреком и Гюргеном была менее, чем номинальною. Могут ли после этого туркмены считаться персидскими подданными? Могут ли, с другой стороны, персияне восстановить между ними какой-либо порядок, когда они не имеют его у себя дома? — «Какие мы подданные персиян, говорят туркмены, когда мы держим в плену их людей, а они наших? Разве у русских могут быть в плену русские же?» Нам самим оставалось принять меры для ограждения нашей страны от нападения туркмен. Меры эти заключались в том, что главнокомандующему кавказскою армиею преподана была следующая инструкция: 1) преследование за Атреком нашими войсками туркмен допускается только в случае их нападения на наши отряды или доказанного грабежа на правой стороне этой реки; 2) предварительно движения нашего отряда за Атрек, должны быть уведомлены о том посольство в Тегеране и консульство в Астрабаде; при чем им должны быть сообщены причины, вызывающая подобное движение; 3) по наказании виновных и достижении такими образом цели движения за Атрек, отряд наш немедленно возвращается на северную сторону реки, и 4) мы ни под каким предлогом не заводим оседлости на левой стороне Атрека^[67].

Туркмены, кочующие за Атреком, как бы вызывали Маркозова к переходу чрез эту реку, и уже в половине февраля часть красноводского отряда перешла границу для наказания их. Обстоятельства, заставившие перейти чрез Атрек в первый раз, были следующие. С первых чисел января, в окрестностях Чекишляра стали появляться из-за Атрека партии вооруженных туркмен, с намерением отогнать отрядных верблюдов, захватить нижних чинов, посылаемых за топливом, и пр. Одновременно с этим, старшины некоторых, кочующих в пределах нашей территории, туркменских родов, явясь к Маркозову в Чекишляр, просили его заступничества против атабаев и диаджи, которые, в отмщение им за преданность России, постоянно угоняли у них за Атрек верблюдов или подсекали последним ножные мышцы, Таким образом туркмены правого берега Атрека лишились весьма большого числа своих животных. На предложение, сделанное начальником отряда, чрез консула нашего в Астрабаде, губернатору Астрабадской области, о том, чтобы он распорядился придвинуть к берегу Атрека персидскую пограничную стражу и вообще принял меры к прекращению и предупреждению хищничества в наших пределах со стороны туркмен персидско-подданных, Сулейман-хан отвечал, что «во всех государствах и между всеми народами на земле повсюду бывают злоумышленники, и неодобрительные поступки таких неблагонамеренных людей, не ограничиваясь одною какою либо местностью, легко возможны везде; но они не могут дать повода к разным намекам и некоторым предположениям^[68] ». Губернатор, конечно, не хотел признаться что прекратить хищничество туркмен не в его силах, и что для спокойствия края, которым он управлял, был прямой расчет не только не прекращать разбоев туркмен, но даже усилить таковую деятельность их на нашей территории, чтобы тем отвлечь ее от своей, чему он и способствовал по силе возможности. Так, имелись сведения, что астрабадский губернатор обещал туркменам никогда не посылать к ним персидских войск, что бы они ни делали с русскими. Вместе с тем он уверил их, что за Атрек русские показаться не смеют^[69]. Все это заставило Маркозова выдвинуть, как сказано выше, из Чекишляра вверх по Атреку колонну из 7 рот Ширванского полка, 4 горных орудий и небольших команд казачьей и саперной. Колонна эта, под начальством майора Мадчавариани, выступила 31 января к переправе Баят-хаджи, отстоящей от Чекишляра верстах в 90. Выдвинуть эту колонну далее не представлялось возможности, так как по недостатку верблюдов в отряде, снабжение ее продовольствием слишком затруднилось бы. Мадчавариани приказано было, по прибытии на место, устроить там укрепление и затем высылать части для патрулирования вверх и вниз по реке, чтобы, таким образом во-первых, удерживать население на левом берегу Атрека, а во-вторых, чтобы угрожая ему переходом чрез реку, вынудить кочевников к вступлению с нами в соглашение по найму верблюдов. В то же время Мадчавариани должен был войти в сношения с гокланами, старинными врагами юмудов, для пресечения этим последним возможности проходить чрез гокланские земли.

На всем пути следования своего до Баят-хаджи, колонну постоянно тревожили мелкие неприятельские партии, которые пытались отогнать у нее верблюдов. Получив от Мадчавариани донесение о положении дел на Атреке, Маркозов послал из Чекишляра в его распоряжение сотню кизляро-гребенского полка, с приказанием принять решительные меры к прекращению доступа на наш берег туркменских шаек. Мадчавариани усилил казачьи разъезды на правом берегу Атрека. Один из таких разъездов, 8 февраля, наткнувшись на неприятельскую партию, был встречен ружейным огнем, который туркмены не прекратили даже и тогда, когда казаки прогнали их за Атрек. В тот же день начальник колонны получил сведение о появление значительной неприятельской партии выше Баят-хаджи. Предполагая, что она должна составлять прикрытие какой нибудь крупной кочевки имеющей намерение переправиться чрез Атрек, Мадчавариани двинулся вверх по реке, с сотнею казаков, ротою пехоты и двумя орудиями. Разъезды неприятеля постоянно показывались в виду наших войск. 9 числа, вечером, в погоню за одним таким разъездом было послано 15 казаков, но туркмены успели переправиться чрез Атрек и дали с противоположного берега нисколько выстрелов по казакам, из которых один был тяжело ранен. Узнав о случившемся. Мадчавариани повел казаков ускоренным шагом вперед и на рассвете 10 февраля, по следам другого неприятельского разъезда, перешел, верстах в 40 от Баят-хаджи, Атрек. Кавалерия, поддержанная ротою пехоты, начала переправу, Между тем неприятель, усиливаясь прибывавшими людьми, придвинулся к реке, и когда одиночные казаки показались на левом берегу, то он бросился на них и одного человека сильно изранил шашками. По переходе всей колонны чрез реку, партия туркмен стала отступать; наши войска преследовали ее до самого вечера. Неприятель потерял не сколько человек и лошадей убитыми и ранеными и 430 верблюдов, захваченных казаками во время преследования туркмен. Ки заставило князя Святополк-Мирского испросить разрешение на сформирование мангишлакского отряда.

Донося о переходе Мадчавариани Атрека, Маркозов добавил, что так как неприятельские шайки не перестают бродить в окрестностях Баят-хаджи и по всему течению реки, и такое положение дел, совершенно несовместное с достоинством нашего государства, не может быть более терпимо, то ему в скором времени придется перейти Атрек, для строгого наказания разбойников.

Возвратясь в Баят-хаджи, Мадчавариани отправил добытых верблюдов, под прикрытием сотни, в Чекишляр за провиантом. Едва ушли казаки, как неприятельские партии опять появились на правом берегу Атрека. Чтобы прогнать один из таких разъездов, Мадчавариани выслал небольшую команду казаков. Эта команда, преследуя неприятельский разъезд, в двух верстах от лагеря наткнулась на засаду человек в 100, а потому начала отступать. Во время отступления у одного казака пристала лошадь. Неприятель догнал его и успел нанести казаку три раны; но товарищи поддержали его, открыв огонь по туркменам. В это время в лагере уже поднялась тревога. Мадчавариани, с тремя ротами и двумя горными орудиями, двинулся против неприятеля, который быстро отступил вниз по течению Атрека. Это происходило 20 февраля. Затем 21, 22 и 24 чисел к Баят хаджи постоянно подъезжали туркмены и заводили с нашими войсками перестрелку. К описываемому времени обнаружилось, что путем добровольного соглашения с туркменами верблюдов получить нельзя, и вместе с тем стало известно, что их не будет и с Мангишлака. Наконец, Мадчавариани доносил, что кочевники, невидимому, намереваются переправиться в верховьях Атрека и уйти в пустыню чрез Кюрендагские горы, и что для воспрепятствования этому он выступил 25 февраля вверх по Атреку, с четырьмя ротами и дивизионом горных орудий, к которым на другой день присоединилась сотня кавалерии, посланная Маркозовым из Чекишляра.

Времени было потеряно уже слишком много; терять его еще больше не приходилось. Наступал март месяц, а с ним и самое благоприятное время для движения к Хиве. Надо было торопиться перейти Атрек, чтобы за этой рекой добыть силою то, чего не удалось достать мирным путем. 25 февраля Маркозов получил известие с Мангишлака о неудаче, постигшей Ломакина; чрез два дня войска его были готовы к выступлению, а на рассвете 28 отряд уже переправлялся чрез реку. План состоял в том, чтобы запереть туркменам путь на восток и теснить их туда с запада, угрожая в то же время с севера, чтобы не позволить им ускользнуть в пустыню. Хотя, конечно, было бы выгоднее теснить их с востока на запад, но Маркозов опасался, чтобы туркмены, теснимые его отрядом, не откочевали к самому Астрабаду, которому они могли бы причинить не мало вреда, а это повело бы к нескончаемой дипломатической переписке. На востоке же этого быть не могло, так как за р. Герме-руд, впадающей в Гюрген, между этой последней и р. Атреком живут гокланы, которые не упустят, случая пограбить юмудов.

Для движения за Атрек, войска были распределены по колоннам следующим образом: первая — под личным начальством Маркозова, из трех рот Самурского и роты дагестанского полков, 20 казаков и одного полевого орудия, вторая — под начальством кабардинского полка майора Козловского, из 2-го батальона того же полка, 40 казаков и двух горных орудий; третья — под начальством Ширванского полка полковника Араблинского, из трех рот Ширванского и одной роты дагестанского полков, полсотни казаков и двух горных орудий, и четвертая — под начальством Майора Мадчавариани, из 1-го батальона Ширванского полка, сотни казаков и четырех горных орудий. В Баят-хаджи оставлена была одна рота Ширванского полка и одно горное орудие. Отряд, по недостатку верблюдов, выступил с самыми ограниченными тяжестями. Так например, вещи и запасы начальника отряда, его адъютанта, врача и ротного командира помещались на одном верблюде. Из продовольственных продуктов для войск были лишь взяты: сухари, крупа, соль и небольшое количество спирта. Палаток не было. Предполагалось, что за-атрекский поход продлится не более шести дней.

27 февраля первая и вторая колонны подошли к Атреку, на место, называемое Беюн-баши. Не смотря на близость устья, русло реки в этом месте узко, от 25 до 40 шагов, так что Атрек представляется в виде канала с отвесными берегами от 1 1/2 до 2 сажен. Во время дождей река сильно разливается; но теперь она текла в своих берегах, и это облегчило переправу. Берега поросли, местами, кустарником и камышом. Часов около четырех пополудни приступили к устройству плота на двух каучуковых понтонах. Работа закипела, и часа через два переправа была готова. Войска тотчас же начали переправляться на левый берег; переправа шла и ночью, благодаря луне. К утру 28 февраля обе колонны были уже за Атреком. Прямо против Беюн-баши виднелся туркменский аул, кибиток в 30; вправо и влево от него, на левом берегу, тоже виднелись аулы, но возле них не было заметно стад. Предполагая, что верблюды скрыты где-нибудь в балки, Маркозов послал казачий разъезд и в ближайший аул взвод пехоты. Но и пехота, и казаки возвратились без всякого результата. Предлагая, что о приходе русских дал знать туркменам проводник, находившийся при колоннах, его арестовали.

28 числа обе колонны выступили на юг: командуемая Козловским получила приказание направиться мимо Серебряного бугра к р. Гюргену; дойдя до реки, а если обстоятельства потребуют, то и перейдя ее, завернуть правым плечом и следовать к кичик-кара-киру, куда направился Маркозов с своею колонною.

Двигаясь по указанному направлению, чрез развалины крепости Алты-тукмак, Козловский отразил нападение неприятельской конницы, при чем с нашей стороны три человека были контужены и два казака ранены шашками, и в ночь с 1 на 2 марта подошел к реке Гюрген. Утром войска увидали на левом берегу реки множество аулов с огромным количеством верблюдов. Козловский тотчас же приступил к переправе на тот берег и, настигнув одно кочевье, отбил у него 250 верблюдов.

Между тем Маркозов от переправы Беюн-баши двинулся к Кичик-кара-киру. При его колоне следовал общий для всех перешедших Атрек частей запас продовольствия и фуража. Колонна двигалась весьма медленно, потому что верблюды падали под вьюками, и это заставляло ее часто останавливаться. В 10 часов утра войска подошли к широкой и глубокой канаве, по берегам которой растут кустарники и деревья. Канава эта проведена из Атрека; течение воды в ней незначительное. Переправа чрез канаву заняла около двух часов времени. После небольшого привала у этой канавы, колонна продолжала движение к Гюргену по ровной местности; иногда попадались пахотные поля. Под вечер казачьи разъезды заметили несколько туркмен, погнались за ними и захватили одного верблюда и одного пастуха, которого оставили при колонне, для указания пути. Ночлег был в безводном пространстве.

Так как движение колонны сильно замедлялось верблюжьим обозом, то Маркозов решился на следующий день продолжать движение к Гюргену с двумя ротами, одним полевым орудием и командою казаков, а верблюжьему транспорту, под прикрытием двух рот, приказал следовать отдельно, сзади его. Едва колонна выступила с ночлега, как казаки дали знать, что впереди виднеется какое-то стадо. Послана была вся кавалерия захватить его. После долгого ожидания казаки возвратились и пригнали табун лошадей, голов в 60, исхудалых и плохой породы. Их начали ловить, но, по недостатку уздечек, это производилось чрезвычайно медленно. Когда же солдаты неосторожно бросились толпою к лошадям, то оне шарахнулись, прорвали цепь и не смотря на старания казаков завернуть их, ускакали и скрылись из виду. Всего заарканили не более десятка коней. По всему видно было, что туркмены не ожидали появления русских за Атреком. Так, около полудня, в колонне заметили в отдалении несколько столбов дыму. Туркмен-пастух, захваченный накануне, сообщил, что это дым кочевьев. Двинулись туда; но столбы дыма стали постепенно уменьшаться и наконец сделались едва заметными. По всей вероятности, туркмены, заметив приближенье войск, загасили огни. Подойдя к Гюргену, казаки захватили стадо баранов из 300 голов. За Гюргеном разъезжали конные туркмены; трое из них подъехали к переправе для переговоров. Небольшая ширина реки дозволяла слышать друг друга. Туркмены сообщили, что за Гюргеном они уже на земле персидского шаха и его подданные и что если русские перейдут и эту реку, то они будут жаловаться шаху. Место, куда пришел Маркозов, называется Кичик-кара-кир. Гюрген здесь протекает в узком русле с обрывистыми берегами. Он многоводнее и быстрее Атрека; вода в нем мутная, но вкусная. Берега песчано-глинистые и безлесные. На берегу Гюргена, где расположились две роты, полевое орудие и команда казаков, тянутся развалины древней стены. Туркмены находят в этой стене колоссальные горшки, в которых попадается пепел синеватого цвета, золотые монеты и другие драгоценности. Вследствие этого, стену называют Кизыл-алан, хранилище золота. По мнению туркмен, стена была сооружена гениями, по повелению могущественного Искандер Зулькарнейна^[70], который был благочестивейшим из мусульман и потому ему повиновались все подземные духи.

На рассвете 2 марта, в версте от бивака Маркозова, показались туркменские всадники, число которых постепенно увеличивалось. Послали спросить: что им нужно? Они отвечали, что пришли не для переговоров, а для того чтобы драться. Вслед за этим собравшаяся толпа подняла страшный крик и начала кружиться на одном месте. На крик со всех сторон скакали группы всадников и толпа заметно увеличивалась. Войска стали в ружье. После нескольких выстрелов гранатами, туркмены, разделившись на небольшие партии, вышли из сферы нашего огня, однако же не расходились совершенно: видно было, что они намеревались тревожить войска. Действительно, чрез час, когда показался транспорт под прикрытием двух рот, они бросились на него. Но колонна подтянулась, встретила атаку залпом; Маркозов направил на поддержку к ней орудие, и неприятель, попав под перекрестный огонь, должен был удалиться, потеряв несколько человек убитыми и ранеными.

Колонна Араблинского переправилась чрез Атрек у Гудры, 27 февраля. Река в этом месте была столь глубока, что он должен был построить мост на козлах из местного тонкого леса. По переправе, он тоже двинулся к Гюргену и остановился на ночлег на урочище Шарлух. 27 числа пройдено было 22 версты по безводному пространству. На рассвете 28-го туркмены стреляли по лагерю, но цепь стрелков заставила их удалиться на такое расстояние, с которого они не в состоянии были своими выстрелами вредить обозу. К 11 часам утра, пройдя 23 версты, колонна прибыла к восточному продолжению Кизыл-алана, против переправы Ахметляр, на р. Гюргене. Казаки, посланные отсюда в разъезд, дали знать, что в семи верстах от лагеря туркмены переправляются на левый берег Гюргена. Оставив у Ахметляра одну роту для прикрытая обоза, Араблинский с остальными войсками пошел по реке и скоро достиг переправы Биби-ширван, где действительно туркмены уже кончали переправу. Казаки, следовавшее в авангарде, успели захватить только баранов. Дав войскам полчаса отдыха, Араблинский продолжал движение вверх по Гюргену. У переправы Оглан-ших видны были свежие следы переправлявшихся туркмен с верблюдами. К вечеру небольшая партия туркмен завязала с казаками, находившимися на аванпостах, перестрелку, но подоспевшие на выстрелы стрелки заставили туркмен удалиться. Так как у этой переправы неудобно было расположиться на ночлег, то колонна подвинулась несколько к северу и остановилась в 3 верстах от речки. Во время этого передвижения туркмены, продолжали беспокоить войска, но они здесь потеряли двух человек пленными, из коих один вскоре умер от ран, В 8 часов вечера войска расположились на биваке; сюда же прибыла и рота, остававшаяся с верблюдами на переправе Биби-ширван.

1 марта войска продолжали движение вверх по Гюргену. Достигши Гюмбет-олум, Араблинский остановился на отдых, а две роты с казаками отправил далее, к древней развалине Шахри-Джорджан. Едва эти роты успели отойти версты три от бивака, как неприятель, обскакав их, открыл по ним огонь. Услышав выстрелы, Араблинский, с ротой и двумя орудиями, пошел на поддержку атакованных частей. Отогнав туркмен и усилив цепь, он приказал отступать, имея оба орудия, заряженные картечью, на отвозах. Туркмены сначала медленно подвигались за отступавшими, но потом всею массою ринулись на колонну. По сигналу, роты повернулись кругом и подойдя к цепи, произвели несколько залпов; в то же время картечь обсыпала туркмен, и они все рассеялись. Затем колонна уже без выстрела вернулась в лагерь. По расстановке войск на ночлег в каре, каждая часть выкопала пред собою небольшие ровики, а артиллерия была укрыта сухарными вьюками. Часов до 10 вечера все было тихо. В это время туркмены подкрались к лагерю и со всех сторон открыли ружейный огонь. С аванпостов отвечали на выстрелы. Когда же огонь с неприятельской стороны участился, то начальник колонны приказал усилить аванпосты и выслать стрелков в цепь. Около полуночи опять все затихло; но к часу утра дали знать, что какая-то масса движется по направлению к биваку. Едва только Араблинский успел стянуть аванпосты к лагерю и приказал артиллерии приготовить картечь, как подвигавшаяся в темноте масса гикнула и пешая бросилась на штурм лагеря. Но и это нападение, которым туркмены надеялись наконец сломить русских, было отбито: встреченные залпами двух рот, прикрывавших орудия и картечью горных единорогов, они потеряли, по уверению лазутчиков, 14 убитыми и 40 ранеными, и затем ограничились одною перестрелкою, не прекращавшеюся до самого утра. Таким образом колонна Араблинского всю ночь с 1 на 2 марта простояла под ружейным и перестреливалась в течение восьми часов. У нас ранены двое рядовых и три лошади и убито семь верблюдов.

Между тем 2 марта начальник отряда получил донесение Козловского, что он захватил 250 верблюдов, но, крайне затрудняясь переправить их в брод чрез Гюрген, идет на персидское предмостное укрепление Ак-кала^[71], чтобы перейти там реку по мосту. Вследствие этого Маркозов признал полезным послать на встречу Козловскому к крепости Ак-кала часть войск, достаточную для полного убеждения коменданта укрепления в необходимости безотлагательного пропуска кабардинцев чрез мост. Араблинскому приказано было немедленно спешить в Кичик-кара-кир. Под вечер туркмены снова начали подъезжать к лагерю и советовали уходить на правую сторону Атрека, угрожая нападением. Когда уже смерклось, с секретов дали знать, что значительные партии и выше и ниже лагеря переправляются на правый берег Гюргена. Ночью два раза открывалась перестрелка на аванпостах с подъезжавшими группами всадников. Пули туркмен падали в лагерь. Маркозов приказал не стрелять по одиночным всадникам, а только тогда, когда появится значительная партия. Пред рассветом по всей цепи раздались выстрелы, и посланный патруль дал знать о появлении значительной партии, идущей прямо на лагерь. Весь лагерь стал в ружье; орудие зарядили картечною гранатою. В приближающейся массе раздалось что-то вроде команды. Все стали присматриваться и прислушиваться и решили, что это идут туркмены. Уже отдано было приказание стрелять; но артиллерийский офицер, командовавший орудием, испросил разрешение подпустить поближе неприятеля. В это время некоторые офицеры заявили, что солдаты, бывшие в цепи, слышали в приближающейся толпе русский говор. Молчание приближающейся массы увеличивало недоумение. Наконец решено было сыграть какой-нибудь сигнал. Ответ послышался тотчас же, и чрез несколько минут колонна Араблинского вступила в лагерь. Оказалось, что колонна приняла выстрелы, раздавшиеся в цепи колонны Маркозова, за нападение туркмен и приготовилась его отразить. Выстрелами этими ранена одна казачья лошадь и две пули попали в офицеров: одна в шапку, а другая в бурку. Слышанная команда была: с передков, налево кругом^[72]. Чрез полчаса по присоединении Араблинского, начальник отряда послал три самурские роты с полевым орудием, под начальством Майора Панкратьева, к персидскому предмостному укреплению Ак-кала, на встречу кабардинцам. В Ак-кала почти одновременно прибыли два парламентера от Козловского и Панкратьева, с уверениями, что со стороны русских никаких враждебных намерений против дружественных нам персиян нет и с просьбой открыть ворота укрепления, ведущие на мост. Комендант, при виде двух русских отрядов на обоих берегах Гюргена, был в сильном затруднении. Долго он не решался отворить ворота укрепления; наконец согласился, но с тем условием, чтобы колонна Козловского как можно скорее уходила. Кабардинцы не задержались и с песнями прошли чрез персидскую крепость. Поздно ночью самурцы и кабардинцы с верблюдами пришли в Кичир-кира-кир, и на рассвете 4 марта Маркозов, со всеми тремя колоннами, выступил далее на восток, вверх по Гюргену, отправив верблюдов, под прикрытием двух рот, в Баят-хаджи. С этой оказией начальник отряда сообщил о положении дел в отряде в Тифлис и бакинскому губернатору. Он писал: «Мы едва имеем до 1,000 верблюдов, тогда как для нашего движения в Хиву нам нужно по крайней Мере 4,000. Кочевники, перестреливаясь с нами, каждую ночь идут все дальше и дальше и попрятали верблюдов в лесах, покрывающих восточное продолжение Эльбурсского хребта. Таким образом они ушли собственно в Персию, куда идти за ними считаю невозможным. Прошу об этом дать знать командующему армиею телеграммою, а если можно, то помочь нам верблюдами с нашего берега^[73], так как в противном случае экспедиция в Хиву не состоится и все приготовления и затраты пропадут. Хива это сообразила и поверенные ее приняли заранее все меры, чтобы удалить здешнее население не только за Атрек, но и за Гюрген. Еще раз прошу ваше превосходительство оказать ваше содействие. Нам нужно оттуда по крайней мере 2,000 верблюдов и до 500 ослов; иначе, повторяю, дело может лопнуть. Штук 200 бакинских арб, запряженных лошадьми, нам тоже могут принести большую пользу. Все, что можете нам прислать, должно быть в Чекишляре не позже 25 марта: иначе мы не придем в Хиву и к 10 мая»^[74].

С самого перехода чрез Атрек ежедневно шли дожди. Глинистая почва и солончаки совершенно растворились; люди с трудом передвигали ноги. Массы кочевников, стеснившихся за Атреком более обыкновенного, уничтожили всякую растительность, так что буквально нечем было развести огонь, чтобы сварить пищу и обсушиться. А между тем за Гюргеном, в лесах по северному склону отрогов Эльбурзского хребта, горели сотни огней, призывавших туркмен на войну, и нашим войскам только оставалось издали любоваться этими огнями. Пока еще не было сделано почти ничего; верблюдов достали очень мало и, что еще хуже, не знали, где их искать.

На рассвете 4 марта Маркозов выступил на восток. Дождь шел по прежнему. Дорога пролегала по равнине. Везде попадались следы древних укреплений, построенных из кирпича. Чем выше поднимались по реке, тем тверже становилась почва. Остатки ирригационных канав большого размера свидетельствовали, что здесь когда-то жило- земледельческое население. Во время следования отряда, вдали показывались по временам всадники и быстро скрывались. 5 марта, в Гюмбет-олум, заметив свежие следы переправившихся туркмен, Маркозов послал по следам их казаков, которые чрез 1 1/2 часа пригнали в отряд 5,000 баранов. Все бараны были сданы в кабардинский батальон, который и отправился с ними на Атрек, а ширванцы и самурцы пошли по следам кочевников. Следы направлялись к Атреку. По дороге, на лужах и топких местах, попадались брошенные бараны, молодые верблюжата, решетки от кибиток и куски войлоков. Видно было, что туркмены, стараясь уйти от русских, жертвовали частью своего имущества. Погода весь день стояла пасмурная; моросил дождь. К вечеру дождь усилился и наступила темная ночь. Следы кочевья потеряли. Даже следовавшие в хвосте колонны войска одно время сбились с пути и пошли по другому направлению.

6 числа колонна вступила в горное пространство между Атреком и Гюргеном. Движение войск по скользкой, вязкой дороги сильно замедлялось; люди устали и отряд должен был остановиться на отдых. Кавалерия же, по отысканным ею следам кочевья, продолжала идти вперед. Казаки не могли нагнать туркмен, но на дороге нашли около 300 брошенных кибиток и много зарытых вещей. Между тем продовольственные запасы были на исходе, а до переправы чрез Атрек, куда потянулись туркмены, надо было идти более суток. Пред выступлением с привала пехоты и артиллерии, к биваку подошел пеший гоклан. Он сообщил, что колонна Мадчавариани отбила много верблюдов и баранов. Часа чрез полтора, при перевале чрез хребет, открылось большое туркменское кочевье. У конца спуска с криками кружилась толпа туркмен человек в 50. Когда казаки подскакали к кочевью на расстояние ружейного выстрела и пехота стала спускаться с хребта, крики туркмен прекратились; часть их ускакала, а часть спешилась и скрылась между кибитками и верблюдами. Войска окружили кочевье, в котором было до 50 туркменских семейств; кибитки их были сняты и вещи уложены в вьюки Рев верблюдов, блеянье баранов, крики и плачь туркменских семейств раздавались повсюду. Мужчин обезоружили и лошадей у них отобрали. Верблюдов захватили около 2,500; баранов на этот раз не взяли, хотя их было тысяч до 20. На другой день отряд двинулся в Баят-хаджи и при был к полудню на Атрек, который от дождей значительно возвысился. По устройстве переправы на бочках, войска перешли на русский берег. Отдохнув в Баят-хаджи целым отрядом (Мадчавариани тоже возвратился), Маркозов пошел в Чекишляр, куда и прибыл 13 марта.

Что касается четвертой колонны Мадчавариани, то действия ее заключались в следующем. 26 февраля, по пути следования к месту Чат, где Сумбар впадает в Атрек, в 35 верстах от Баят-хаджи, к ней присоединилась сотня кизляро-гребенского полка, высланная начальником отряда из Чекишляра. Эта сотня привезла приказание Маркозова о переходе чрез Атрек; при чем на четвертую колонну возлагалось преградить путь кочевникам к востоку между Атреком и Гюргеном. Мадчавариани переправился чрез Атрек и двинулся на восток.

28 числа колонна спустилась в долину Гюргена. Здесь к Мадчавариани явились гокланские старшины с 150 всадниками и предложили ему свои услуги — преследовать незадолго пред тем откочевавших атабаев и джафарбаев, но с тем, чтобы им дозволен был аламан (грабеж) враждебных им юмудов. Получив разрешение действовать совместно, они указали ему следы атабайской кочевки, направлявшейся к Атреку. колонна тронулась по следам на север. и только 4 марта, т. е. на четвертый день марша, у переправы чрез Атрек настигнут был хвост кочевья, причем отбито нами 100 верблюдов и 3,000 баранов^[75]; но, по случаю необыкновенной прибыли воды, войска не имели возможности переправиться на правый берег и преследовать атабаев. Вследствие этого, Мадчавариани 5 марта потянулся левым берегом к Баят-хаджи, куда и прибыл на другой день, расположившись на левом берегу биваком.

В Баят-хаджи оказалось, что верблюдов отбито всего более или менее годных к походу, 2,200 голов, что с 430 верблюдами, отбитыми Мадчавариани, составило 2,630 штук. В последствии некоторые из кочевников стали добровольно приводить в лагерь верблюдов, так что красноводский отряд имел более 3,100 голов этих животных.

За-атрекский поход был делом вполне молодецким. Предполагая покончить с туркменами в шесть дней, вместо того проходили целых две недели. Не смотря на крайне ограниченную пищу, почти не прекращавшийся дождь и неимение палаток и теплой одежды, войска делали весьма большие переходы, так что в 10 дней похода каждая колонна исходила не менее 300 верст^[76]. Не смотря на все это, больных в отряде почти не было.

Между тем бакинский губернатор, получив письмо Маркозова, посланное им с переправы Дегиш, 4 марта, по телеграфу уведомил о содержании его в Тифлис, прибавив, что все просимое им, в такой короткий срок приобрести и доставить в Чекишляр невозможно^[77]. Князю Святополк-Мирскому не было известно, какие имеются в отряде Маркозова перевозочные средства, куда и в каких силах часть этого отряда могла бы двинуться; он знал только, что средства эти ничтожны и потому полагал, что единственная надежда на содействие кавказскими войсками хивинской экспедиции заключается в мангишлакском отряде. Чем больше будет этот отряд и чем скорее он выступит, тем более он окажет содействия предприятию против Хивы и тем более обеспечит успех этого дела. «Мы должны, телеграфировал он командующему войсками Дагестанской области 15 марта, сделать все возможное для оказания скорейшего и существенного содействия хивинской экспедиции со стороны Кавказа, и насколько в этом успеем, настолько окажем пользу делу. Двинем из Мангишлака что и когда будет возможно, но надобно силиться сделать все возможное». Если отряд Маркозова не может выступить в полном своем составе и по числительности своей играть самостоятельной и первенствующей роли в хивинской экспедиции, то, для обеспечения успеха общего дела, самым важным и необходимым являлось скорейшее подкрепление отряда генерала Веревкина тем числом войск, которое окажется возможным по числу верблюдов, собранных Ломакиным. В этом вся суть дела; остальное полезно, но не необходимо для достижения указанной цели Если бы даже мангишлакский отряд несколько и опоздал, и это еще не могло бы повредить успеху дела, тем более что Веревкин будет уже нравственно и материально усилен, как только установятся прямые сношения между ним и Ломакиным. В случае новой неудачи с верблюдами на Мангишлаке даже демонстрация со стороны Киндерли, по мнению помощника главнокомандующего, могла оказаться не без пользы для успеха предприятия против Хивы, лишь бы Ломакин вошел в скорейшие прямые сношения с Веревкиным.

Предполагая, что красноводский отряд не может выступить в поход в полном своем составе, князь Святополк-Мирский предрешил излишние войска и запасы довольствия перевезти в Киндерли. Одно время он и сам предполагал отправиться в Баку и даже на Атрек для распоряжений на месте, но не исполнил этого потому, что поездка его могла возбудить много толков, которые отозвались бы и за границею. Поэтому он командировал туда лицо, снабженное полномочиями для решения всех вопросов и отдачи на месте нужных приказаний. Поручение это было возложено на помощника начальника окружного штаба, полковника Золотарева, которому предписано: удостоверившись, каким именно количеством перевозочных средств и снабжений располагает красноводский отряд, сообразно с этим определить, какое число войск может выступить из Чекишляра. Если бы при этом оказалось, что отряд может выступить в составе 12 рот пехоты, с соответствующим числом кавалерии и артиллерии, то направить его к Хиве; если же обнаружилось бы, что перевозочных средств для такого состава недостаточно, то отряд в меньшей числительности двинуть лишь по направлению к Хиве для диверсии и удержания туркмен от содействия хивинцам; наконец, если бы и это признано было невозможным, то оставить часть войск на Атреке, для того чтобы тревожить оттуда туркмен набегами и держать за собою этот пункт, имеющий важное политическое значение в отношении Персии и для сохранения нашего влияния над туркменами вообще. Во всех трех случаях, остальные войска и ненужные в Чекишляре запасы распорядиться отправить в Киндерли, в составе мангишлакского отряда. Засим самому полковнику Золотареву проехать также в Киндерли и Темир-хан-шуру, для поверки и ускорения снаряжения мангишлакского отряда, равно для сообщения Ломакину окончательных указаний. Если бы, за недостатком перевозочных средств, оказалось невозможным двинуть одновременно к Хиве все то число войск, которое будет доставлено в Киндерли, то князь Святополк-Мирский полагал, что остальные войска будут там далеко не излишними, как в виде резерва, так и для обеспечения сообщения и охранения полного спокойствия в тылу действующих отрядов^[78].

Между тем сведения о приготовлениях хивинского правительства на случай наступления русских были такого рода Хивинский хан на общем совете, составленном из 60 сановников, решил: стараться заключить с ними мир и в доказательство его готовности вступить в мирные сношения, выслать русских пленных (21 чел.) в Казалинск; на всякий же случай принять оборонительные меры для защиты страны. Меры эти заключались в повсеместном наборе конных удальцов, в вооружении их на счет ханской казны ружьями и саблями и в направлении их на правую сторону Аму, для действий против туркестанского отряда, и к Кунграду, для действий против войск, двигавшихся со стороны Оренбурга, Собранные в Кунграде военные силы предполагалось передвинуть к крепости Джан-кала. По всему видно было, что хивинское правительство не думало о наступательных военных предприятиях: до такой степени оно было поражено приготовлениями русских для действий против Хивы с четырех сторон.

Глава IV

Распоряжения по сформированию мангишлакского отряда. — Поездка полковника Золотарева на восточный берег Каспия. — Сделанные им распоряжения. — Инструкции, данные Маркозову. — Порядок довольствия людей и лошадей, принятый в красноводском отряде — Размер дневной дачи людям и лошадям. — Водоподъемные средства. — Переносные колодцы. — Устройство санитарной части. — Участие общества попечения о раненых и больных воинах.

По получении от Маркозова двух его телеграмм от 27 февраля, как сказано выше, было испрошено разрешение на сформирование мангишлакского экспедиционного отряда. Вслед затем получены были от князя Меликова, по телеграфу, известия успокоительного характера, из которых видно было, что большинство населения относилось к движению, произведенному Кафаром Караджигитовым, пассивно, что особого усложнения дела на Мангишлаке не было, и что самое движение произошло там уже более месяца тому назад. Во всяком случае князь Святополк-Мирский продолжал считать не обходимым движение колонны из Мангишлака по направлению к Хиве, тем более что неизвестно было, чем разыграется дело у Маркозова, и не придется ли ему, по недостатку верблюдов, сократить состав экспедиционного отряда. В предвидении такой случайности, тотчас по получении разрешения о направлении мангишлакского отряда к Хиве, уже с конца февраля делались распоряжения для снаряжения этого отряда. Расчет князя Святополк-Мирского оказался вполне верным: чрез два дня по получении упомянутого разрешения, из Петербурга пришло известие, что командующий войсками Оренбургского военного округа находит необходимым, вследствие волнения на Мангишлаке, оставить от оренбургского отряда две или три роты на Устюрте, усилив генерала Веревкина мангишлакским отрядом до прихода его в хивинские пределы^[79]. Теперь нужно было сделать все возможное для оказания скорейшего и существенного содействия хивинской экспедиции со стороны Кавказа, надо было силиться сделать все возможное^[80], решил помощник главнокомандующего, и действительно сделал все возможное.

Первоначально предполагалось двинуть из Мангишлака по направлению к Хиве колонну от 6 до 8 рот, 4 сотен и 6 орудий. Хотя Маркозову и было указано выступить к Хиве лишь в таком составе отряда, который окажется возможным вполне обеспечить имеющимися перевозочными средствами, но размер этого состава мог определиться только ко времени выступления отряда, так как в Тифлисе все таки не сомневались, что Маркозов употребит все усилия и способы, чтобы добыть как можно большее количество верблюдов. Поэтому князь Святополк-Мирский признал необходимым приготовить войска и снабжения для мангишлакского отряда, независимо от того, что может остаться в Красноводске и Чекишляре, с тем чтобы сократить отправление на Мангишлак новых войск и снабжений, если окажется, что часть их может быть доставлена из отряда Маркозова. На основании этих соображений и в ожидании развязки дела у Маркозова, сделаны были следующие распоряжения: взамен двух сотен, имевших прибыть из Мангишлака в красноводский отряд с верблюдами, в Красноводск назначены две сотни терского казачьего войска; из Терской области двинуты три сотни казаков: две на Мангишлак и одна в Дагестан; взамен этих трех сотен вызваны из терского казачьего войска три сотни казаков второго комплекта; приготовлены для отправления в мангишлакский отряд восемь рот от апшеронского и Самурского полков и четыре орудия от одной из батарей расположенных в Дагестанской области, и приступлено к заготовлению и доставке на Мангишлак продовольствия для отряда в 1,500 человек и 600 лошадей на два месяца^[81] с тем, чтобы размер этого продовольствия мог быть увеличен в последствии, по мере надобности^[82]. В то же время от кн. Меликова потребованы были соображения относительно движения отряда по направлению к Хиве^[83].

Таким образом оставалось только определить назначение мангишлакского отряда, которое зависело от двух данных, пока еще неизвестных, так как от Маркозова, после двух его телеграмм от 27 февраля, получено было известие^[84], что 28 февраля он четырьмя колоннами перешел Атрек, для добывания верблюдов: 1) от состава, в котором выступит отряд Маркозова и 2) от состава самого мангишлакского отряда. Если отряд полковника Маркозова успеет добыть все нужные ему перевозочные средства и выступить в полном своем составе (в чем в Тифлисе сильно сомневались и даже полагали это совершенно невозможным), то он не будет нуждаться ни в каком содействии, и в таком случай размер мангишлакского отряда может быть уменьшен, и цель его будет исключительно состоять в содействии оренбургским войскам. Если же отряд Маркозова, по недостатку перевозочных средств, выступит в уменьшенном и, в особенности если случится, в значительно уменьшенном составе, то придется усилить до пределов крайней возможности состав мангишлакского отряда, и в таком случае цель этого отряда сделается двоякая: содействовать отрядам красноводскому и оренбургскому. При одновременном приблизительно движении оренбургского и мангишлакского отрядов не трудно будет им установить постоянный сообщения и взаимную связь в своих действиях. Гораздо труднее будет положение Маркозова, если он выступит в значительно уменьшенном составе; в таком случае главная цель мангишлакского отряда была бы — сближение с красноводским, для оказания ему возможного содействия. Но может случиться, что при таком обороте дела окажется возможным и полезным отделить от мангишлакского отряда две или три роты для оставления их на Устюрте, дав возможность отряду генерала Веревкина двигаться вперед в полном составе^[85]. Так предполагали в Тифлисе, в ожидании известий с берегов Атрека. Пока не получено оттуда верных сведений о результатах поисков, ничего нельзя было предпринять на Мангишлаке, хотя войска, назначенные к перевозке туда, были уже готовы к 12 марта; к этому же числу стали прибывать и паровые суда для перевозки их^[86]. Одно обстоятельство озабочивало кавказское начальство: навигация на Волге, где заподряжалось довольствие для мангишлакского отряда, открывалась в двадцатых числах марта, и потому самая доставка войск на Мангишлак, до привоза туда довольствия, не могла быть произведена. Наконец 13 марта с курьером. присланы были соображения князя Меликова относительно движения мангишлакского отряда к Хиве, а на другой день телеграмма из Баку передала содержание письма Маркозова, от 4 марта, с переправы Дегиш, которым он просил бакинского губернатора помочь ему перевозочными средствами с западного берега Каспия. Командирование полковника Золотарева решено было в тот же день.

Выехав 16 марта из Тифлиса, Золотарев мог только 20-го прибыть в Баку, где ему передано было, полученное с только что пришедшим туда из Красноводска военным пароходом «Урал», донесение начальника красноводского отряда от 11 марта о том, что, по возвращении из-за Атрека, у него оказалось 2,200 верблюдов, по числу которых он полагал выступить в поход к пределам Хивы 26 марта, в составе 10 рот, 5 сотен и 16 орудий.

Получив таким образом возможность, на месте и хотя приблизительно, определить ту часть красноводского отряда, которая, за недостатком перевозочных средств, не может следовать с отрядом Маркозова и должна быть перевезена в Киндерли, в состав мангишлакского отряда, Золотарев отдал следующие приказания по распределению судов:

1) Пароход «Князь Барятинский», шкуны «Дмитрий Милютин», «Князь Горчаков» и «Тамара» должны отправиться в Чекишляр за войсками и довольствием; причем шкуне «Тамара» и пароходу «Князь Барятинский» предложено зайти в Ленкорань, для того чтобы взять оттуда киржимы^[87] и транспорт «Киргиз». Киржимы были крайне необходимы для усиления средств погрузки войск и тяжестей в Чекишляре, так как находившиеся там с этою целью туркменские лодки отпущены уже были Маркозовым. Всего нанято было в Ленкорани 20 киржимов с тремя на каждом матросами.

2) Шкуне «Туркмен», совершавшей в то время срочный рейс из Баку на остров Ашур-аде, послано приказание прибыть оттуда также на чекишлярский рейд.

3) Шкунам: «Шах-Иран», состоящей в распоряжении командующего войсками Дагестанской области, и «Армянин» и «Волга», находившимся уже в Петровске, предназначено оставаться там, для выполнения своевременно перевозки на восточный берег грузов и войск из этого пункта.

4) Шкуне «Каспий», отправившейся в срочный рейс в Астрахань, предложено принять на 9-ти футах^[88] заготовленное подрядчиком Каргановым двухмесячное для мангишлакского отряда довольствие, которое и доставить в Киндерли.

5) Шкуне «Эльборус» доставить в Киндерли из Баку заготовленную там пристань для более скорой и удобной выгрузки войск и тяжестей.

6) Шкуны товарищества «Лебедь» — «Иран» и «Россия» — направлены: первая в Красноводск, а вторая в Петровск.

7) Для обеспечения скорой и успешной нагрузки войск в Чекишляр с помощью киржимов, начальнику астрабадской морской станции предложено, для буксирования их, выдать в Чекишляр один или два барказа.

Сам Золотарев отправился в Чекишляр на шкуне общества «Кавказ и Меркурий» — «Великий Князь Михаил».

Таким образом, к транспортировке войск, их тяжестей и довольствия из Петровска и Чекишляра в Киндерли были привлечены: две шкуны товарищества «Лебедь», один пароход, один парусный транспорт и девять шкун общества «Кавказ и Меркурий»; при чем с двадцатых чисел марта прекратилось всякое рейсовое сообщение судов этого общества по Каспийскому морю. Что же касается каспийской военной флотилии, то из числа судов ее могли быть привлечены только два паровых барказа, так как прочие суда частью приготовлялись для сопровождения в Европу шаха персидского, а частью были необходимы для астрабадской морской станции.

По прибытии в Чекишляр 22 марта, Золотарев застал там Маркозова уже с остатками отряда, который предназначен был им для движения к Хиве. Оказалось, что первые два эшелона этого отряда, в составе 8 рот, 12 орудий и небольшой части кавалерии, выступили из Чекишляра 19 и 21 марта. Затем остальные войска: 4 роты, 4 орудия и казаки должны были выступить позже, — казаки после всех, дабы тем уменьшить груз поднимаемого отрядом фуражного довольствия. Таким образом, против донесения своего от 11 марта, которое Золотарев получил в Баку, начальник красноводского отряда признал возможным увеличить состав отряда еще на две роты.

В день приезда Золотарева в Чекишляр, в отряде насчитывалось всего 2,614 верблюдов. Эти верблюды поднимали более чем двухмесячное довольствие на людей (около 2 месяцев и 12 дней) и 3,600 пудов ячменя, который должен был обеспечить довольствие лошадей только до прибытия отряда на границу Хивинского ханства. Таким образом, по числу дней марша (около 40) и по наличному числу лошадей в сотнях, в артиллерии и офицерских, ежедневная дача зернового фуража приходилась около 5 1/2 фунтов, что было признано Золотаревым недостаточным, а потому он уменьшил состав кавалерии на одну сотню^[89], предназначив ее в мангишлакский отряд, чтобы тем увеличить среднюю дачу ячменя хотя до семи фунтов. Уменьшить состав кавалерии еще более он не признавал возможным, так как оставшийся размер ее при отряде (около 500 всадников) был необходим для охранительной и разведочной службы. Затем имея в виду, что наличное число верблюдов в отряде поднимало довольствия на 2 месяца и 12 дней, которое, независимо времени передвижения, обеспечивало отряд почти на месячный срок по прибытии к границам ханства, Золотарев не нашел уже нужным изменять еще в чем либо состав экспедиционного отряда, который и определился окончательно в 12 рот пехоты^[90], 4 сотни казаков^[91], 16 орудий^[92] и команд: конно-ракетной из 7 станков и саперной. Всего: пехоты 1,505 чел., кавалерии 457 ч. и 457 лошадей и артиллерии 243 чел. и 51 лошадь. Итого в отряде 2,205 ч. и 508 лош. Из числа этих войск к старому составу отряда принадлежали: 5 рот кабардинского, 2 роты дагестанского и 2 роты ширванского полков, две сотни кизляро-гребенского полка, и назначенные в состав отряда в 1873 году: три роты Самурского полка, сотни Сунженского и Владикавказского казачьих полков, четыре горные и две полевые пушки от кавказской гренадерской артиллерийской бригады. По определению состава отряда, Золотарев предложил Маркозову, в случае, если бы в последние дни пред выступлением отряда, туркменами было доставлено и еще некоторое количество верблюдов, или, если бы они были добыты ширванскими ротами, отправившимися за ними на Атрек^[93], не увеличивать уже его а на счет вновь приобретенных верблюдов облегчить тяжесть ноши остальных. Хотя, как заявлял начальник отряда Золотареву, падеж верблюдов был весьма значительный, но возможность движения отряда обеспечивалась, во-первых, тем соображением, что падеж этот должен был уменьшиться, а силы верблюдов увеличиться с появлением более обильного корма; во-вторых, что ежедневно от потребления отрядом довольствия освобождается несколько десятков верблюдов, и в третьих, что если даже число ежедневно падающих верблюдов превысило число освобождающихся от довольствия, то это могло бы только замедлить несколько движение отряда, так как в рекогносцировку красноводского отряда в 1872 году, число состоявших при нем верблюдов было почти вдвое менее, сила отряда была менее теперешней на одну треть, а пройденное тогда расстояние гораздо более того, какое предстояло пройти отряду в экспедиции 1873 года.

На основании окончательно определившейся силы красноводского отряда оказалось возможным выяснить, какие именно части его должны быть перевезены в Киндерли, и распределить заранее как людей, так и грузы по судам, долженствовавшим придти на чекишлярский рейд. Согласно приведенного расписания частей войск красноводского отряда, Золотаревым предназначены были к перевозки в Киндерли: восемь рот ширванского полка (951 чел.), две 4-х-фунтовыя, с дула заряжающихся пушки (без людей и лошадей), одна сотня дагестанского конно-иррегулярного полка (131 чел. и 125 лот.) и три ракетных станка с 75 боевыми ракетами, при двух нижних чинах^[94]. Итого 1,084 человека и 125 лошадей. Все эти части Золотарев предложил начальнику отряда обеспечить, как людей, так и лошадей, четырехмесячною пропорциею довольствия из залишнего количества его, заготовленного для частей красноводского отряда. Таким образом эта четырехмесячная пропорция заключала:

Гречневых круп 830 ''

муки пшеничной 1,678 ''

Рису 678 пудов.

фруктовой кислоты 266 ''

Чаю 27 ''

сахару 291 ''

соли 207 1/2 ''

масла коровьего 195 ''

сала свиного 133 ''

ячменя 3,856 1/2 ''

перцу 10 ''

лаврового листу 10 ''

луку 112 ''

консервов 10 ''

спирта 701 ведер.

уксуса 61 ''

квашеной капусты 28 ''

бульона Либиха 40 банок^[95].

Затем остававшиеся от похода люди, человек по 35 от каждой роты^[96] (всего 420 человек), а также 6 орудий, весь остаток заготовленного там довольствия и все прочее оставлявшееся на месте имущество отряда предназначено было Золотаревым к перевозке в Красноводск.

Выяснив окончательно с Маркозовым все вопросы по составу его отряда, а также по распоряжениям относительно частей войск и грузов, остававшихся в Чекишляре, Золотарев дал ему инструкцию относительно образа его действий, главные основания коей заключаются в следующем. Для устранения каких бы то ни было неблагоприятных случайностей, главнейшим и наиболее существенным условием представляется полное согласование действий всех направленных к Хиве отрядов, как в отношении оказания ими взаимного друг другу содействия, так и сношений их с Хивою, если бы, по ходу дел, к этому представился случай ранее их соединения. В этих видах красноводский отряд должен прибыть к Змукширу не ранее 1 мая; об изменениях в предположенном маршруте^[97], какие признано будет необходимым сделать уже во время самого движения, сообщать, если окажется возможным и нужным, в Оренбург и в Ташкент; с самого выступления принять все меры к открытию прямого сообщения с отрядами оренбургским, туркестанским и мангишлакским. По прибытии в Змукшир, не приступать к дальнейшим военным операциям против г. Хивы или других пунктов Хивинского ханства, но выждать там получения дальнейших приказаний от главного начальника всей хивинской экспедиции, генерала Кауфмана, или же от начальника оренбургского отряда, генерала Веревкина, в полное подчинение которого полковник Маркозов должен поступить с минуты соединения его отряда с оренбургским. Если бы во время пребывания отряда в Змукшире, или при наступлении оттуда, хивинцы выслали уполномоченных для переговоров, то направить их к Кауфману, объявив, что переговоры уполномочен вести только главный начальник русских соединенных сил, и что частные начальники, до получения точных от него приказаний, не в праве изменить предписанного им способа действий, вследствие позднего заявления посланцев, хотя бы заявления эти и заключались в полной готовности хивинского правительства в точности исполнить все наши требования. Сообразно с этим, направив к Кауфману посланцев, в ожидании могущих последовать от него распоряжений, начальник отряда не должен останавливать тех действий, которые будут признаны им необходимыми для достижения той или другой указываемой обстоятельствами цели. Равным образом начальник отряда не должен не только вступать относительно хивинцев в какие либо обязательства или давать им хотя бы самые малозначащие обещания, но даже и требования свои от них ограничить пределом лишь совершенной необходимости, т. е. требовать не более того, что лишь на несколько дней, до получения распоряжений главного начальника хивинской экспедиции, безусловно необходимо для обеспечения положения отряда и ограждения его безопасности. Если бы, по высылке уполномоченных, хивинцы не оказали никакого противодействия достижению той или другой указываемой обстоятельствами цели и выказали бы, напротив, полную готовность исполнить все наши требования, в таком случае без сомнения, не будет основания и нашим войскам действовать против них враждебно^[98].

Общие основания этой инструкции были те же, какие находились в преподанных главнокомандующим указаниях Маркозову еще в январе месяце 1873 года, тотчас по приезде его высочества в Петербург. Различие заключалось только в том, что главнокомандующий предоставлял Маркозову действовать вполне самостоятельно, если бы обстоятельства воспрепятствовали ему сделать марш на соединение с Оренбургским отрядом, или в ожидании его стоять на месте в Змукшире, т. е. двинуться ли к какому либо пункту на Амударье, на соединение с туркестанским отрядом, и постараться сколь возможно скорее связать действия кавказского отряда непосредственно с его операциями, или же сделать наступление прямо к городу Хиве и, в случае надобности, занять его^[99]; инструкция же Золотарева безусловно исключала самостоятельные действия красноводского отряда по прибытии его к Змукширу.

Покончив с делами в Чекишляре, Золотарев 24 марта выехал в Красноводск, для отдачи приказания относительно 3-й сотни дагестанского конно-иррегулярного полка, предназначенной в Киндерли, и осмотра владикавказской и Сунженской сотен, готовившихся в поход на соединение с главными силами красноводского отряда у колодцев Буураджи или Дзоюрук. Из Красноводска он выехал 26 числа, сначала на западный берег Каспия, а потом в Киндерлинский залив^[100], но о распоряжениях, какие были сделаны им в Киндерли, будет сказано в своем месте. Теперь же необходимо обратиться к описанию снаряжения красноводского отряда.

До 1872 года забота о продовольствии красноводского отряда лежала исключительно на интендантстве, которое сдавало поставку разных продуктов с подряда. По неимению достаточных перевозочных средств, неаккуратности подрядчика и по другим причинам, части отряда, особенно же те, которые стояли у Балханских гор, не всегда получали то, что им было определено. Вследствие этого войска считали за интендантством значительное количество долга. Так, например, за рекогносцировку 1871 года на одном мясе считалось за казною 7,000 руб. Но на основании закона, долг этот не мог быть им возвращен. Поэтому части войск начали вступать в сделку с подрядчиком, т. е. выдавать ему квитанции в получении того, чего оне вовсе не получали. По докладу об этом полковника Маркозова, кавказское начальство признало полезным изменить порядок довольствия красноводского отряда следующим образом. Интендантство, высчитав сумму, в которую обошлось бы ему довольствие целого отряда по ценам, по коим состоялся подряд, передавало ее, в виде аванса, в распоряжение начальника отряда, а этому последнему предоставлено было право, по его усмотрению, сокращать или увеличивать рацион человека и лошади в той или другой части, увеличивая или уменьшая размер его с количеством труда и утомления, переносимых войсками, совершенно исключать некоторые статьи довольствия и вообще заботиться о расходовании денег сообразно действительной потребности, но с тем лишь условием чтобы не выходить за пределы средней стоимости интендантству человека или лошади. Начальник отряда обязан был иметь наблюдение за самою точною и аккуратною отчетностью, в числе которой должны были непременно заключаться документы о приобретении в известном количестве того или другого вида довольствия, по той или другой цене. Части войск обязаны были расходовать заготовленное ими или полученное из отрядных складов довольствие по действительно наличному в них числу людей и по отчетным листам.

При таком порядке довольствия красноводского отряда, отпуски в части были так значительны, что оне не только без затруднения принимали все сжигаемое и бросаемое, по случаю падежа верблюдов во время походов^[101], в счет того, что им причиталось, но даже раздавалась довольно значительная экономия, обращенная в деньги, на руки людям. Смотря по продолжительности нахождения частей в отряде, люди получали от 3 руб. до 9 руб. 50 коп. каждый. Последнюю, например, сумму получили нижние чины рот дагестанского полка, находившееся в красноводском отряде с ноября 1869 года по июль 1873 года.

Сухари и крупа поставлялись интендантством; для обеспечения же приварочными продуктами, Маркозов законтрактовал подрядчика. О ценах, по коим подрядчик обязывался поставлять продукты, и вообще буквальное содержание самого контракта объявлялось в приказе по отряду, а потому все мелочи дела были известны всем чинам отряда.

От заготовленного на отпущенную в распоряжение Маркозова, авансом, сумму, для обеспечения войск отряда довольствием в рекогносцировку 1872 г., к 1 января 1873 г. оставалось не менее 110 тысяч порций для людей и 30 тысяч порций для лошадей. Так как для обеспечения отряда довольствием на шесть месяцев требовалось 790 тыс. людских и 162 тыс. конских порций, то, исключая из этого количества имевшиеся к 1 января запасы, оставалось 680 тыс. людских и 132 тыс. конских порций. Стоимость их в 116,000 руб. и была отпущена Маркозову. Не смотря на то, что окончательное распоряжение о формировании красноводского отряда и о движении его к Хиве последовало лишь в январе месяце и что приведенная сумма денег получена была в отряде тогда, когда часть его находилась уже в движении, отряд не встретил никаких затруднений в поставке подрядчиком продуктов. Подрядчик в течение полутора месяцев доставил отряду все необходимое и притом по ценам, значительно уступавшим тем, по коим он же поставлял в склады отряда по договорам с интендантством. В условия подряда не входило только мясо, так как на этот предмет части получали деньги и сами уже заботились о снабжении себя этим продуктом. Все доставлявшееся подрядчиком принималось обыкновенным порядком, сперва в склады, а иногда, в случаях экстренных, и прямо в части. При всех приемках присутствовали ротные командиры тех рот, для коих принимались продукты.

Определенная дача для красноводского отряда, которой придерживались, состояла на одного человека: 1) в сутки: сверх сухарей и круп — 1 фунт мяса, 13 золотников соли, 4 золот. пшеничной муки, 5 зол. масла, 50 золотн, капусты, 32 золотн, гороху, 8 золотн, луку, 0,16 золотн, перцу, 0,16 золотн, лаврового листу и 1/2 чары спирта, и 2) в месяц — 5 чар уксусу. Некоторые из поименованных продуктов отпускались в меньшем против указанного размере; иные же вовсе не отпускались или заменялись другими. Так, соли достаточно было и 10 золотн.; горох в походе вовсе не отпускался, потому что он весьма трудно разваривается; квашеная капуста заменялась соответственным количеством капусты сушеной или картофелем и другими овощами; вместо луку давалась часть чесноку, а уксус заменялся фруктового кислотою; в месяц отпускалось на человека 1/4 фун. чаю и 1 1/2 фун. сахару; на месте часть мяса заменялась салом; дача спирта значительно сокращалась и пр. В виду значительной раструски провианта во время продолжительной перевозки и частой навьючки и разъвьючки, ежедневная дача его определена была: сухарей в 2 1/4 фунта и круп в 1/2 фунта, с непременным условием, чтобы сухари и крупа доставлены были в холщовых мешках, с необходимым количеством, для увязки их, рогож^[102].

Нормальная дача ячменя лошадям считалась 16 1/2 фунтов в сутки. Дача эта производилась только на берегу моря, где были склады ячменя; во время же движения, при недостатке перевозочных средств и от потери вьюков, она уменьшалась до семи, пяти и даже менее фунтов, без сена.

Посуда для воды, бывшая в походе на руках у людей, состояла из приобретенных на собственные их средства старых манерок, маленьких деревянных баклажек и больше всего бутылок, как больших, так и маленьких от зельхерской воды. Деревянные баклажки, емкостью примерно в 2 1/2 бутылки, были заведены почти у всех людей в ротах кабардинского батальона. В остальных частях баклажки были лишь у немногих нижних чинов. В среднем, запас воды на человека в ручной посуде был от двух до трех бутылок. Вьючная водяная посуда, бочонки и бурдюки, заготовлялась в Чекишляре. Большие бочки от капусты, спирта, солонины и пр. доставляли клепки для бочонков, а бурдюки выделывались из козьих шкур. По уходе отряда за Атрек для добывания верблюдов, в Чекишляре оставлены были от каждой части команды для приготовления бочонков. Работы эти, начавшиеся еще в январе месяце, продолжались по день выступления отряда в хивинский поход. Приказано было в каждой роте заготовить по 40 бочонков, круглым счетом каждый в шесть ведер. Артиллерия и кавалерия посуды для себя не заготовляли, а должны были получать воду из рот. Материалы для приготовления бочонков отпускались из отрядных складов, но часто не доставало то клепок, то железа, так что начальники частей войск прибегали к покупке бочек и железа у маркитантов, но у последних они были в недостаточном количестве. И только некоторый роты заготовили по 40 бочонков; в других же, ко времени возвращения отряда из-за Атрека, бочонков было значительно менее. В последствии, когда от восьми рот ширванского полка, назначенных в мангишлакский отряд, отобрана была вся посуда и передана в части красноводского экспедиционного отряда, пропорция посуды в ротах значительно увеличилась. Количество вьючной водяной посуды, находившейся в частях войск, с точностью определить невозможно, по разноречивости показаний частных начальников и самого Маркозова. Но в среднем выводе из этих показаний довольно приблизительно можно положить, что водоподъемные средства распределялись по войскам следующим образом:

в пяти ротах кабардинского полка

1,125 вед.

в двух ротах ширванского

613 вед.

в трех ротах самурского

428 вед.

в двух ротах дагестанского

494 вед.

в сотнях кизляро-гребенского полка.

24 вед.

в сотне владикавказского полка

16 вед.

в сотне сунженского

22 вед.

в артиллерии

89 вед.

Итого

2,811 вед.

^[

^103]

Кроме того, при штабе отряда везлось 150 ведер воды и у офицеров было от 150 до 200 ведер. Следовательно, всего в отряде везлось на верблюдах около 3,150 ведер воды. Воды этой, как полагали, будет достаточно для того, чтобы войска могли пить, варить чай и приготовлять пищу один раз в день в течение четырех суток, выделяя не которое количество ее для артиллерийских лошадей. На большом безводном переходе к Змукширу предполагалось: половине отряда забрать всю посуду и, отказавшись от ежедневной горячей пищи, следовать к оазису; придя к Змукширу, часть отряда отправить со всею посудою назад, чтоб поднять войска, не взятые с первым эшелоном. В рекогносцировку 1872 г., отряд, числительностью на одну треть менее против отряда в 1873 г., имея вдвое меньше посуды, ходил в полном составе, не встречая по пути колодцев по 4 дня. На основании этого опыта, Маркозов полагал, что прохождение половины отряда, с более чем удвоенным количеством посуды, безводного пространства в течение восьми дней^[104] — дело вполне возможное, тем более что кавалерию при пехоте вести не предполагалось: она должна была пройти безводное пространство дня в три, напоив лошадей водою, которую ей выслали бы на встречу; офицерские лошади (числом 34) имелось в виду оставить при кавалерии, для быстрого провода их, а самим офицерам ехать на верблюдах, подобно тому, как это было при движении к Сарыкамышу в 1871 г.^[105]

В поход взяли один только Нортонов колодезь, так как другие колодцы были неисправны. За все время движения красноводского отряда только один раз пришлось забить Нортонов колодезь при маловодном колодце Кеймир, но вода пошла весьма соленая. Затем больше Нортона не употребляли: войска делали по два перехода в день, а для того, чтобы дождаться, пока из колодца покажется чистая вода, надо около 6 часов времени.

В красноводском отряде, точно также как и в мангишлакском, походного лазарета не было, хотя медикаментов и перевязочных материалов имелось в достаточном количестве. Вьючных носилок для больных и раненых состояло всего 8; большее количество их не могло быть заготовлено по недостатку материалов в Чекишляре^[106].

Общество попечения о раненых и больных воинах отнеслось весьма сочувственно к войскам красноводского отряда. Петербургское главное управление выслало в отряд: одну офицерскую и одну солдатскую госпитальные палатки, 100 бутылок хереса и 100 бутылок коньяку; одесское местное управление выслало, кроме чаю, сахару и кофе — бинты, клеенку, карболовую кислоту, соду, лимонную кислоту, хинин и опиум, а кавказское окружное управление — фланелевые набрюшники, рубашечный холст, компрессы, перевязки, булавки, уксусную кислоту, гипс, капли Иноземцева, воду Нелюбина и деньги на покупку 100 бутылок вина и хлопчатой бумаги.

Пригнанные в половине марта в Чекишляр верблюды были взяты за Атреком уже в плохом состоянии. В весеннюю пору года верблюды бывают вообще слабы, а тут к обыкновенным причинам присоединились еще утомление от усиленных перегонов и недостаточность корма, вследствие скопления огромного количества верблюдов в узкой полосе между Атреком и Гюргеном, где к тому же хозяева, из предосторожности, держали их по возможности на тесных пространствах. Верблюдицы, которых была почти половина общего числа животных, в эту пору почти совсем не шли под вьюками. Все это вместе в значительной степени уменьшало значение, которое можно было давать добытому запасу верблюдов в смысле перевозочных средств, по численному количеству этого запаса. В Чекишляре верблюды не только не поправились, а напротив окончательно исхудали и обессилели, испытывая все время нужду и в корме, и в воде, так как верст на 20 вокруг лагеря, дня в два, 3,000 верблюдов вытравили весь корм; угонять же верблюдов дальше от лагеря было невозможно, так как там не было колодцев. В окрестностях Чекишляра пало несколько сот штук верблюдов. Лучшим указанием, в каком состоянии находились верблюды, служить то, что первый эшелон отряда, под начальством майора Козловского, выступивший 19 марта, мог сделать в первый день 7 верст, во второй 8 1/2 верст, в третий 9 1/2 верст; потеряв в эти три дня 70 верблюдов из 700, у него бывших, он должен был оставить на пути, при особой команде, около 1,100 пудов разного довольствия. Подобные же затруднения с верблюдами испытывали и другие эшелоны, и почти все они должны были бросать на дороге вьюки с продовольствием, хотя и не в таком количестве, как это пришлось с первых же шагов сделать кабардинскому эшелону. Кроме того, что верблюды были плохи, что между ними было много самок, которые часто разрешались даже на пути, самое число верблюдов было достаточно для поднятия всех тяжестей войск. Так, кабардинский эшелон на 5 рот получил всего 700 верблюдов, дагестанские роты: одна 165 верблюдов, а другая 140, тогда как начальник отряда рассчитывал каждой роте отпустить не менее 200 штук. Это обстоятельство, между прочим, свидетельствует о значительной убыли верблюдов в Чекишляре^[107]. Верблюдовожатых в отряде не было вовсе; проводников же состояло всего 15 человек. Все они были люди вполне испытанные и надежные и горели желанием достигнуть Хивы, где почти каждый из них искал крови.

Из числа туркмен, состоявших при отряде, наиболее замечателен был Атамурат, бывший некогда ханом у хивинских юмудов. Воюя постоянно с Хивой и убив трех ханов, Атамурат мечтал овладеть всем Хивинским ханством и сделаться самому ханом, для чего и домогался получить от нас помощь. Не получив ее, он успел сам овладеть почти всею северною частью ханства; но, не надеясь удержать Кунград в своих руках, в 1859 году, совместно с отложившимся от Хивы узбеком Магомет Фаною, предлагал этот город и устья Аму во власть русских. Получив отказ и потеряв в последствии Кунград, Атамурат не покидал старой своей надежды на овладение ханством и искал опять-таки помощи России, что, разумеется, значительно подняло бы его значение в глазах Хивы. С другой стороны, находясь в неприязненных отношениях и к племени теке, Атамурат желал и здесь опереться на покровительство той же России. В этих видах он просил об образовании при Балханском заливе города. В прошении на имя Белого Царя, поданном в 1865 году оренбургскому начальству, он писал: «Мы народ несчастный, постоянные пленники то того, то другого государства. У кочевого народа не бывает порядка и дисциплины. Из туркмен царя не выйдет как из дерева не выйдет железа. Молитвы к Богу и пророку остались тщетными, значит не настало время предопределения. Ныне мечта наша одна: скоро ли настанет время, когда снизойдет от Бога повеление о назначении нам в повелители великого и милостивого монарха. Все, что необходимо для принятия нас в твое государство, у нас есть. Наша мечта состоит в том, чтобы пришел к нам царь со стороны Шагадама^[108], основал бы город, устроил ярмарку, и был бы этот город местом стечения всех туркмен, его верных друзей и подданных. Мы мечтаем, чтобы войска высадились с юго-восточной стороны от Кунграда и дали бы нам помощь против Хивы. Мы несчастные из несчастнейших и бедные из беднейших. Мы теперь без головы: у туркмен собачья голова и свиная пятка. Мы очень надеемся на милость государя, и не только отдаемся ему в этом мире, но если бы у него было желание повелеть нам перейти в мир вечный, мы подчинимся его воле».

Посланцы, привезшие это письмо, были приняты и обласканы; но правительство наше ограничилось лишь выражением готовности к содействие и покровительству торговых сношений туркмен с нашими киргизами на сыр-дарьинской линии. Что же касается принятия Атамурата с его ордою в подданство, то в виду неоднократного заявления нашего правительства в отношении к кочующим азиятским инородцам, что только в пределах России мы можем и обязаны оказывать помощь и защиту инородцам, принявшим русское подданство, наше правительство уклонилось от положительного ответа на прошение Атамурата.

В 1867 году проток Лаудан, протекавший чрез кочевья туркмен Атамурата, был запружен но приказанию хивинского хана, вследствие чего туркмены остались без воды для орошения своих полей. Тогда некоторые из юмудских старшин явились к хану с выражением готовности подчиниться его владычеству и с просьбой разрушить плотину на протоке Лаудан. Хан обещал на это свое согласие, если старшины привезут в Хиву свои семейства в качестве заложников. Старшины приняли это предложение и привезли в Хиву 60 своих семейств. Между тем другие юмуды и во главе их Атамурат, не желавшие подчиниться хану, замыслили сами разорвать плотину на Лаудане. Но едва лишь они стали приводить это в исполнение, как хивинское войско разогнало их. Тогда юмуды приняли хивинское подданство и были расселены по разным местам, а Атамурат, не сдавшись хивинскому правительству, прикочевал к своим родичам, живущим у Балханского залива^[109].

По занятии нашими войсками в 1869 году Красноводска, Атамурат первый предложил свои услуги русскому отряду и с тех пор почти неотлучно состоял при нем. За свою службу он был награжден серебряною медалью на георгиевской ленте и постоянно получал продовольствие от казны. В 1872 году, когда красноводский отряд совершал рекогносцировку по направлению к Хиве, начальнику отряда предложено было подготовить из прибрежных туркмен кандидата на престол Хивинского ханства, дабы при удобном случае водворить его вместо Сеид-Магомед-Рахим-хана и иметь в нем безусловно покорного нам слугу^[110]. Выбор Маркозова остановился на Атамурате и на Иль-Гельды-хане. Этот последний был назначен Маркозовым ханом на островах Челекен и Огурчинском и в Шеихских аулах. В 1872 году хивинцы угнали у него 100 верблюдов за то, что он служил русским^[111]. Во время хивинского похода Иль-Гельды состоял при отряде, и, на время его отсутствия, временным ханом Челекеня, Огурчинского и Шеихских аулов назначен был отец Иль-Гельды, Гельды-хан: Главная и почти единственная цель этого временного назначения состояла в том, чтобы доставить полковнику Клугену возможность без затруднения сообщаться с экспедиционным отрядом. «Говоря откровенно, писал Маркозов красноводскому воинскому начальнику, полковнику Клугену, у меня так мало конных туркмен (их всего до 15 человек), что мне необходимо приберегать их для указания пути колоннам и для разных экстренных случаев. Пользуясь услугами Гельды-хана вы, по возможности, чаще посылайте нам корреспонденцию»^[112]. Из остальных проводников замечательны: 1) Нефес-Мерген, у которого, еще во время командования красноводским отрядом полковника Столетова, было угнано хивинцами 300 верблюдов; в 1872 г. два брата его были убиты хивинцами за службу русским, а в 1873 году у него было взято все его семейство и разграблено имущество; 2) Назар, сопровождавший штабс-ротмистра Скобелева к Сары-камышу; 3) Дурды, особенно отличавшийся своим усердием и преданностью, когда он состоял при отряде в 1870 году. Три последних проводника сопровождали генерального штаба подполковника Скобелева в его рекогносцировку от Змукшира до Орта-кую, в августе 1873 г.

Все проводники были уже достаточно испытаны в преданности нам и жаждали кровавой мести к Хиве. Но их было мало, о чем свидетельствует и сам Маркозов в своем письме к Клугену. Причина, почему проводники из туркмен не желали служить русским, состояла в том, что служба их при Маркозове весьма недостаточно вознаграждалась.

Пред выступлением в поход, в распоряжение начальника отряда высланы были следующие суммы: 116 тысяч рублей на заготовление продовольствия для людей и лошадей, 44 тыс. рублей на разные надобности по отряду, как то: для заготовления веревок, бочонков, на жалованье переводчиками, содержание туркменских лодок для разгрузки и нагрузки приходящих на чекишлярский рейд судов и проч., и 6000 рублей на экстраординарные расходы безотчетно.

Глава V

Движение красноводского отряда от Чекишляра до колодцев Игды. — Движение от Игды к Орта-кую и поворот в Красноводск. — Состояние здоровья людей. — Причины неудачи красноводского отряда.

Начальник, красноводского отряда первоначально предполагал следовать по Атреку и притоку его Сумбару и чрез Кюрендагские горы, Кизыл-арват, Игды и Орта-кую к Змукширу^[113]. Но пред самым выступлением, получив сведения о сильных дождях в этих горах и о массе воды, накопившейся в канавах, чрез которые пролегают дороги, Маркозов изменил принятое направление и решился следовать чрез колодцы Бугдайли, Айдин, Буураджи и далее по Узбою чрез Топиатан, Игды и Орта-кую к Змукширу^[114].

Путь от Чекишляра до Игды, исследованный войсками красноводского отряда в 1871 и 72 годах., был очень хорошо известен. Он идет по местности ровной, на которой пески сменяются солончаками и преобладают последние. Есть солончаки до 11 верст, большею частью окаймленные песчаными буграми. Недалеко от Чекишляра находится белый бугор (Ак-патлаух), где много грязных сопок, из коих постоянно выбрасывается жидкая грязь с сернисто-водородным запахом. Температура грязи внутри вулкана + 18° R. Тяжесть опускается по жидкой грязи внутрь вулкана до 4-х фут. Недалеко от подошвы Белого бугра лежит группа пресных озер.

Колодцы, встречаемые по пути, содержат преимущественно пресную воду и не очень глубоки; самые глубокие Чухуру-кую, 18 футов; в других колодцах вода на глубине 8, 6, 4 и даже 2 футов. Все колодцы оплетены хворостом, а два колодца Бугдайли выложены жженым кирпичом. У Егенаджи встречается довольно большая кустарная растительность и даже деревья.

У Айдина дорога вступает в сухое русло Аму (Узбой). С обеих сторон оно ограничено берегами, и особенно ясен правый, более возвышенный, а оттого менее изгладившийся берег. Дно русла большею частью лишено всякой растительности и состоит из глинистого или иловатого песку, расположенного совершенно горизонтально и изрытого в некоторых местах бороздами, по всей вероятности, ветром. В некоторых местах берегов и на отдельных круглых возвышениях в виде банок (в русле) весьма явственно видны, слои иловатых отложений, как иногда бывает на берегах больших рек, после того как спадут высокие весенние воды. Очертание берегов и особый грунт, резко отличающийся от окрестной почвы, показывают, что это русло принадлежало большой реке; общая физиономия местности так живо напоминает реку, все признаки ее так ясны, что недостает только воды: кажется, будто она недавно оставила свое ложе^[115].

Особыми маршрутами, с означением чисел, в которые должен был быть каждый эшелон у известного колодца, полковник Маркозов не снабжал начальников колонн, так как самое число эшелонов, следовательно и состав их, должны были изменяться в зависимости от различных условий, каковы например, большая или меньшая близость неприятеля, путевые удобства в отношении к воде и корму, и проч. Начальник отряда указал им только общее направление, по которому должны были следовать войска, предоставив усмотрению начальников колонн вести их сообразно с этими условиями и с силою людей, которые заблаговременно нельзя было предвидеть. Вследствие такого приказания, одни эшелоны нередко обгоняли другие. Так, эшелон Панкратьева, выступивший из Чекишляра 21 марта, прибыл в Игды только 18 апреля, тогда как Араблинский, выступивший с места с своим эшелоном 26 марта, достигнул колодцев Игды 17 апреля, а эшелон Козловского, начавший движение 19 марта, пришел в Игды тоже 17 апреля. Начальникам колонн рекомендовалась возможная скорость движения, на счет продолжительности остановок на одном и том же месте, с тою целью, чтобы окончить поход по пустыне до наступления жаров и чтобы верблюды не уничтожили весь корм в окрестностях стоянок войск, так как вследствие этого позади идущим эшелонам пришлось бы гонять верблюдов на пастьбу весьма далеко от лагеря, а это изнуряет людей, ибо чем дальше пастьба от лагеря, тем более требуется прикрытия.

Отряд выступил из Чекишляра по-эшелонно. Первый эшелон, из 2-го батальона кабардинского полка, дивизиона горной артиллерии и команд казачьей и саперной, под начальством Майора Козловского, выступил 19 марта. Козловскому предложено было следовать до озера Топиатана, где и ждать прибытия начальника отряда или его приказания. Прочие эшелоны выступили: второй — из трех рот самурского полка с 8 горными орудиями, под начальством Майора Панкратьева, 21 марта, третий — из двух ширванских и одной дагестанской рот, при дивизионе полевой артиллерии, под начальством полковника Араблинского, 26 марта, и четвертый — из двух сотен кизляро-гребенского полка, под начальством подполковника князя Чавчавадзе, 30 марта. Начальник отряда выступил лично из Чекишляра несколько раньше 3-го эшелона, с одною ротою дагестанского полка. Выступление кавалерии четырьмя днями после третьего эшелона назначено было в видах сбережения фуража. В тех же видах и дивизион полевых орудий вышел с последним эшелоном. Кавалерия с ракетною батареею из Красноводска должна была начать движение, по усмотрению начальника ее, с таким расчетом, чтобы присоединиться к отряду в Буураджи или в Айдине^[116].

При выступлении эшелонов из Чекишляра встретилось много затруднений в недостатке верблюжьих седел; недоставало войлоков, веревок, так что последний эшелон выступил не вместе, а поротно, потому что в некоторых ротах только в день выступления доканчивали приготовление седел.

Главное затруднение при движении эшелоны встретили в слабости верблюдов. Вследствие падежа их, войска вынуждены были бросать вьюки, хотя, вообще говоря, более здоровые верблюды, попав чрез некоторое время на лучшие корма, стали оправляться. Две сотни кизляро-гребенского полка (136 казаков), в начале, пока не обогнали всех эшелонов, подбирали, сколько возможно, бросаемые войсками запасы. Так, У колодца Кеймир (23 версты от Чекишляра), из числа 138 тюков разного рода довольствия, брошенных колонною Козловского, поднято было ими столько, сколько возможно было поднять, примерно пуда по 3 на каждую лошадь; а как у казаков уже и без того было по 2 пуда ячменя и свои вещи то все это вместе составило около 6 пудов на лошадь^[117]. Поэтому первые 4 или 5 переходов после того казаки должны были большую половину пути идти пешком. Кроме этого случая, подвигаясь вперед, они еще несколько раз подбирали брошенные на дороги сухари, так что казаки не только не терпели в них нужды, получая на человека определенные 2 1/4 фун., но даже кормили ими иногда своих лошадей. Верблюдов в двух сотнях было до 50 штук. На них везлись палатки, офицерские вещи и ячмень, который потом и пригодился на обратном пути, когда обнаружился недостаток фуража в отрядных запасах.

В Буураджи к этим сотням присоединились: две сотни владикавказского и сунженского конных полков, команда в 40 человек кизляро-гребенского полка с знаменем и ракетная батарея, выступившие 2 апреля из Красноводска, под начальством подполковника Левис-оф-Менара. Сотням этим вовсе не было дано никаких перевозочных средств, и по тому запас довольствия для людей и зернового фуража для лошадей оне должны были везти на своих лошадях. На каждую лошадь при выступлении было навьючено: 4 пуда ячменя (по 16 фунт, в день, на 10 дней) и сухарей 27 фунтов (на 12 дней, по 2 1/4 фун. в день). Тяжесть эта, с седлом, мундирною одеждою, бельем и прочими необходимыми в походе вещами, составляла 7 1/2 пудов весу на каждую офицерскую и казачью лошадь, не включая седока с оружием. С всадником же груз лошади равнялся 12 1/2 пудам. Сотни не имели палаток и в достаточном количестве посуды для воды: всего в дивизионе состояло 11 баклаг, каждая ведра в два. Баклаги везлись на трех лошадях, принадлежавших оставшимся при вещах в Красноводске людям Сунженской сотни. Выступив с такими тяжестями на строевых лошадях, первые переходы люди шли больше пешком. До Буураджи казаки дошли благополучно: утомления не было заметно ни в людях, ни в лошадях; больных не было.

8 апреля, у колодцев Буураджи, кавалерия Левиса встретила Майора Козловского, который объявил ему приказание начальника отряда остановиться на том месте, где его застанет это приказание. Левис остановился. На другой день прибыл к колодцам начальник отряда с двумя сотнями кизляро-гребенского полка и приказал Левису тотчас следовать с его дивизионом по дороге к Чекишляру, на встречу эшелона Панкратьева, и принять от него на 200 человек и 200 казачьих лошадей продовольствие и фураж на 10 дней, полагая суточную дачу лошади ячменя но 6 1/2 фунтов. Вечером того же дня казаки встретили самурский эшелон, ночью произвели приемку фуража и продовольствия и с рассветом выступили обратно к колодцам Буураджи. По прибытии сюда в 9 часов утра, сделан был небольшой привал, и сотни пошли к колодцам Дзоюрук, где застали выступающий эшелон Козловского. Здесь дивизион Левиса имел ночлег и на другой день, сделав переход в 41 версту, соединился в Топиатане с двумя сотнями кизляро-гребенского полка. Отсюда уже вся кавалерия шла вместе.

Путь казачьих сотен, выступивших из Красноводска, пролегал чрез кол. Белек и далее по северной подошве Балхан чрез колодцы: Карачаглы, Кярыз, Кошагирлы и Аджи до Узбоя у колодцев Дзоюрук. На этом пути местность представляет то песчаные бугры, то солончаки, покрытые самою скудною растительностью. Ближе к подошве Большого Балхана попадаются каменистые места, кое где пересекаемые сухими руслами. Колодцы вообще небольшой глубины, и вода в них содержит более или менее значительную примесь горьких солей; только вода в колодце Карачаглы (глуб. 6 сажен), вырытом в песчано-глинистой почве. резко отличается своим приятным вкусом и свежестью. Так как верхняя почва в этой местности всегда содержит в себе примесь солей, то чем глубже в ней колодцы, тем вода в них лучше. По мере приближения к Узбою, песчаные бугры встречаются чаще и принимают большие размеры, а с ними растительность становится оживленнее. Узбой у колодцев Дзоюрук представляет весьма ясные и определенные очертания высохшего русла, то расширяясь, то суживаясь и местами доходя до 2–3 вер. ширины. Берега его, высотою от 8 до 12 сажен над дном, местами изрытые довольно широкими вымоинами, состоят из глинистых отложений. Дно русла, местами, то песчано, то состоит из солонцеватой глины Колодцы Дзоюрук, расположенные у подошвы правого крутого берега русла, неглубоки и переполнены водою, слабо соленою на вкус. Рядом с этими колодцами есть соленое озеро, по берегам поросшее камышом, а несколько далее солонцеватая топь, кое где покрытая довольно большими кристаллами поваренной соли^[118].

Казаки делали обыкновенно большие переходы, обусловливаемые расстоянием между колодцами, отчего и могли иметь больше остановок, чем пехота. В пехотных же эшелонах войска имели обыкновенно каждый день два перехода — утренний и вечерний. Это делалось для того, чтобы избежать, с одной стороны, переходов во время дневного зноя, а с другой избежать и продолжительного движения при ночной темноте, когда войска встречали больше затруднений, вследствие задержек, причиняемых неисправным состоянием верблюдов. Больше всего утомлял людей уход за верблюдами, — дело, для некоторых из них совершенно непривычное, а особенно пастьба верблюдов, обыкновенно происходившая во время дневного зноя. Здесь людям беспрестанно приходилось быть в движении и часто, выбиваясь из сил, бегать за верблюдами под палящими лучами солнца, на раскаленных песках, иногда даже без воды; от этого и случаи утомления людей и солнечных ударов были чаще всего именно при пастьбе верблюдов.

Не смотря на такие труды и на то, что движение производилось почти без дневок^[119], что горячая пища с мясом варилась не во всех частях каждый день, и самая дача сухарей; вследствие необходимости бросать вьюки, была уменьшена, с 11 апреля, с 2 1/4 до 1 1/2 фунт., войска бодро переносили лишения; дух их был прекрасный и здоровье в удовлетворительном состоянии. Сам начальник отряда был исполнен надежд выполнить возложенное на него поручение^[120]. От колодцев Айдин, в день пасхи, 8 апреля, он писал Клугену в Красноводск: «…. Что касается до нас, то Господь не лишает странствующих своих щедрот, и мы, благодаря Бога, зашагали опять по старому. Все шероховатости, неизбежные в первые дни марша, сократились вместе с ними, и вчера, например, мы сделали без особенного утомления 32 версты…. С вашим нарочным мы будем отправлять нашу корреспонденцию, а вы, в свою очередь, будете иметь сведение о том, как мы побеждаем Хиву, ибо победа Хивы пропорциональна скорости нашего движения».

У колодцев Буураджи была сформирована сборная рота. Рота эта предназначалась для того, чтобы иметь впереди, вместе с казаками, возможно более подвижную часть пехоты, для чего рота была составлена из более крепких и здоровых людей, по 20 рядовых и по одному унтер-офицеру от каждой роты дагестанского, самурского и ширванского полков. Часть эта должна была идти налегке, имея на себе трехдневный запас довольствия; ни котлов для варки пищи, ни водяной посуды у нее не было; пищу люди варили в маленьких котелках, и то лишь при остановке у колодцев. Бочонков в роту, на 180 человек с прикомандированными^[121], дано было в Игды только четыре; там же приготовили из отбитых козлов 4 бурдюка.

Со времени сформирования сборной роты, с 11 апреля и по 19 число, войска по эшелонам были распределены следующим образом: 1) сборная рота с горным взводом; при этом эшелоне следовал начальник отряда; 2) кабардинский эшелон с 4 горными орудиями; 3) дагестанский эшелон с 2 горными орудиями; 4) ширванский, с 4 полевыми орудиями, и 5) самурский, с 4 горными орудиями^[122].

От колодцев Дзоюрук до колодц. Игды путь пролегает по сухому руслу Аму, которое имеет, местами, весьма крутые и высокие берега и нередко на протяжении нескольких верст наполнено весьма соленою водою, окруженною по берегам зеленеющею растительностью камыша, саксаула и др. Эти водяные пространства, при слабом движении воды от ветра представляются как бы текущею рекою, глядя на которую путешественник на мгновение забывает, что находится в безводной пустыне, и кругом ищет глазами человеческого жилья и присущего ему движения; но скоро эта река прерывается опять солонцовым дном, а нависшие по берегам громадные массы песку показывают полное отсутствие здесь культурной жизни. На всем протяжении Узбоя от Дзоюрука до озера Топиатан колодцы довольно часты, местами чрез 3–4 версты. Эти места и дальнейшее протяжение Узбоя на восток служат любимыми местами летних кочевьев юмудов. На песках они находят корм для св правому, то по левому берегу русла, до пресного озера Джамала, лежащего слишком в 30 верстах от Топиатана. Озеро Джамала, в самом русле Узбоя, размерами меньше озера Топиатана и вода в нем несколько солоновата, как вообще все воды так называемых пресных колодцев, лежащих по Узбою. С северной стороны, верстах в 3–4, к левому берегу Узбоя в этом месте подходит последний южный уступ чинка Устюрта, представляющийся почти горизонтальною возвышенностью в 200 фут., оканчивающеюся весьма крутым, почти отвесным, скатом. От озера Джамала до колодцев Игды Узбой имеет довольно извилистое направление, в некоторых местах весьма крутые, иногда почти отвесные берега, как, напр., у колодцев Яныджа. По руслу, также как и прежде, встречаются почти исключительно соленые озера и отложения соли; по берегам весьма часты глубокие вымоины. К северному (правому) берегу местами близко подходит и здесь чинк Устюрта^[123].

Передовые войска красноводского отряда — четыре казачьи сотни с ракетною батареею — прибыли в Игды 16 апреля утром. Не смотря на огромные трудности как для казаков, так и для их лошадей, во всех четырех казачьих сотнях до колодцев Игды не было вовсе ни больных казаков, ни павших лошадей. Переход в Игды от Джамала (71 верста) сделан был в одни сутки (с утра 15 до утра 16 числа) для того, чтобы захватить там кочевье туркмен и отбить у них верблюдов.

Еще не доходя шести верст до колодцев Яныджа, князь Чавчавадзе получил сведение от проводника-туркмена, что у колодцев Игды находится значительная партия туркмен. На рассвете 16 апреля получено было известие, подтверждавшее первое — о сборе при колодце Игды значительного числа туркмен. Князь Чавчавадзе сделал распоряжение, чтобы одна половина всех казаков на лучших лошадях передала все свои тяжести другой половине, и, составив из них дивизион, вполне облегченный, отправил его, под командою Левис оф-Менара, на рысях к Игды. За конницей следовал начальник отряда с двумя сборными ротами: одною, составленною в Буураджи из людей дагестанского, самурского и ширванского полков, и другою — из людей кабардинского полка, сформированною собственно на время движения к Игды, и со взводом горных орудий. Эта легкая колонна предназначена была для оказания помощи кавалерии, на случай сильного сопротивления туркмен.

Туркмены встретили Левиса выстрелами, но вскоре рассеялись по разным направлениям. В это время прибыл и князь Чавчавадзе с остальным дивизионом. Сложив тяжести и оставив для прикрытия их и ракетной батареи команду казаков, он отправил остальных казаков к Левису, который между тем узнав, что в окрестностях колодцев, верстах в 15, находятся и другие кочевки, поехал туда. С 5 часов Утра до 4 часов вечера продолжались поиски по кочевкам. Всего захвачено казаками до 1,000 верблюдов, около 5,000 баранов, 267 вооруженных туркмен и 165 семейств. Туркмены потеряли ранеными 21 и убитыми, оставленными на месте 22 человека. С нашей стороны ранен шашкою один офицер, убито 7 лошадей и ранено 11.

Вечером 16 числа князю Чавчавадзе дали знать, что одна партия текинцев двигается к колодцам Игды, с намерением напасть на лагерь, а другая направляется от колодцев Сансыз к колодцам Бала-ишем и Орта-кую, с целью поддержать первую партию, если ее нападение на кавалерию увенчается успехом. Вследствие этого, а также для разыскания верблюжьих седел и бурдюков, князь Чавчавадзе отправил от каждой сотни по 60 казаков, на рассвете 17 числа, на рекогносцировку по направлениям к колодцам Ага-яйла. Куртым, Сансыз и Кизыл-арват. Эти команды встретили небольшие шайки туркмен, которые, после нескольких выстрелов, были рассеяны^[124].

Утром 17 апреля, вскоре после выступления из Игды казачьих команд, прибыл туда первый эшелон красноводского отряда, под начальством Козловского, а вечером того же дня подошел второй эшелон Мадчавариани.

Под первым впечатлением, вызванным удачною добычею в Игды, Маркозов отправит в Тифлис известие следующего содержания: «Начальнику окружного штаба. Найдя туркмена, обещающего доставить о нас сведения в туркестанский или оренбургский отряды, о приближении коих к Хиве он слышал, я послал сегодня из Игды в отряд, в который передача окажется удобнее, следующую депешу: красноводский отряд 17 апреля благополучно достиг колодцев Игды. Не имея никаких сведений о движений и местах нахождения отрядов туркестанского и оренбургского, имею честь просить начальников этих отрядов снабдить меня маршрутами своего движения и необходимыми приказаниями. Если ничто особенно не помешает, вверенный мне отряд будет в Змукшире не позже 3 мая. Кавалерия наша поймала в Игды атабайский аул и имела перестрелку. У нас ранен один офицер шашкою; неприятель потерял убитыми 22 человека, после чего аул сдался, хотя в ночь на 17 по нашему лагерю тоже стреляли. Мы приобрели до 1,000 свежих верблюдов и много баранты. Может быть будем в Змукшире даже первого мая. Полковник Маркозов».

В действительности же, выраженные Маркозовым надежды далеко не находили оправдания. Еще до прибытия отряда в Игды, начались такие жары, каких по времени года трудно было ожидать. Вместе с тем от Халмаджи изменился и характер местности: после песчаных бугров начались еще более высокие и с более крутыми скатами холмы известковой пыли, в облаках которой с трудом можно было дышать. Такие холмы покрывали весь видимый горизонт, подобно волнам моря. Затруднения в движении по этому пути повели между прочим к тому, что на последнем переходе к Игды обнаружился усиленный падеж верблюдов, так что отбитые у туркмен у этих колодцев верблюды, оказавшиеся весьма слабосильными, дали только возможность пополнить недостаток этих животных, образовавшейся в ротах от падежей. Вода с неимоверною быстротою испарялась от жары и сухости воздуха; при той температуре, которую она быстро принимала, она весьма мало освежала людей, а чрез 3 и 4 дня по взятии ее из колодцев сильно портилась. Уже подходя к Игды, 16 апреля, сборная рота испытала мучения жажды; несколько человек не могли идти вовсе, так что Маркозов должен был поехать вперед к колодцам и привезти оттуда воду. Движение ширванского эшелона к этим колодцам было также тяжело по недостатку воды: начальник колонны тоже должен был ехать вперед к Игды и выслать оттуда 25 казаков с бурдюками. В числе добычи под Игды бурдюков было весьма мало; хотя войска из отбитых козлов приготовили по несколько бурдюков, но, по недостатку времени, они не успели пропитаться солью, и потому взятая в них вода чрезвычайно скоро портилась; так что, собственно говоря, стычка под Игды имела только отрицательное значение, заморив до крайности казачьих лошадей, что и послужило главною причиною гибели их при дальнейшем движении к Орта-кую. Войска твердо переносили трудности похода, но на последнем переходе к Игды в некоторых частях напряжение сил людей дошло уже до такого предела, перейти который было слишком рискованно. Между тем, именно от Игды начались трудности, пред которыми бледнело все перенесенное войсками до тех пор.

От Игды до Орта-кую, по расспросным сведениям, считалось три мензиля, т. е. перехода. Величина этих переходов собственно говоря, неопределенная: мензилем считают переход в 18, 20 и даже в 25 верста, так что, на основании опыта прежних походов, рассчитывали, что между этими колодцами верст 60–70. И так как такие пространства от ряду приходилось преодолевать не только в рекогносцировках предшествовавших лет, но и в настоящем походе^[125], то никаких особых распоряжений относительно воды со стороны начальника отряда не было сделано.

18 апреля, с рассветом, Маркозов двинулся по направлению к Орта-кую со 2-м батальоном кабардинского полка, сборною ротою, 6 горными орудиями, саперною командою и 25 казаками, отдав приказание следовать за ним и остальным частям отряда по-эшелонно, на сутки расстояния друг от друга. Таким образом, 19-го утром, должны были выступить роты дагестанского полка с 2 горными орудиями; за ними, 20-го, роты ширванского полка с 4 полевыми орудиями и, наконец, 21-го числа, роты самурского полка с 4 горными орудиями. Что же касается до кавалерии с ракетного батарею, то, во внимание к усталости ее от продолжительного преследования туркмен, при чем некоторым людям пришлось в двое суток сделать до 120 верст при страшной жаре, Маркозов приказал ей сделать дневку 18 числа в Игды и догнать первый эшелон. Предполагалось, что кавалерия, выступив вечером 18 числа и сделав несколько усиленное движение в этот вечер и на следующий день, прибудет в Орта-кую 19 апреля, вечером. Вследствие этого, запаса воды для лошадей при ней не было; для людей же было в бурдюках ведер 12 на сотню, не считая воды в бутылках и баклагах, всего от 2 до 3 бутылок на человека.

18 апреля первый эшелон, сделав в два перехода, утренний и вечерний, 26 верст, около 9 часов вечера остановился на ночлег. Отсталых людей было человек 15 в кабардинском батальоне; в сборной роте сильно утомленных людей было 3 человека и в артиллерии 2. В этот день роздано было по три котелка воды. Вечером того же дня выступили казаки с ракетною батареею и, сделав около 20 верст, около полуночи остановились на отдых. Хотя люди и лошади были весьма утомлены, вследствие страшной духоты, стоявшей в воздухе даже и ночью, но, относительно, пере ход этот был сделан еще довольно свободно.

Туркмены, сопровождавшие отряд, видя сильную усталость людей и животных, советовали Маркозову свернуть с прямой дороги на Орта-кую к колодцам Бала-ишем, на что однако он не решился, потому что эти последние колодцы могли быть засыпаны отступившими туда атабаями, а это, при значительной глубине их (5 сажен), поставило бы войска в крайне затруднительное положение; тогда как колодцы Орта кую, даже если бы и были засыпаны, легко отрыть; наконец, движение к Бала-ишему увеличивало общее расстояние до Орта-кую на 25–30 верст.

19-го с рассветом, эшелон Козловского выступил далее и на пятой версте был обогнан кавалериею, которая с места своего отдыха тронулась в 4 часа утра. С кавалериею отправился вперед и начальник отряда. Так как предполагалось, что казаки достигнут Орта-кую в тот же день, то Маркозов приказал им взять от пехоты лопаты, на случай, если бы пришлось отрывать колодцы в Орта-кую, и выслать, если бы оказалось нужным, хотя небольшое количество воды на встречу первому эшелону.

Жара в этот день была невыносимая. В воздухе было тихо; только по временам появлялся и несколько минут дул ветерок, который давал возможность вздохнуть несколько свободнее Пехота сделала утром 14 верст, а кавалерия хотя до 11 часов и сделала около 30 верст, но движение это было сопряжено уже с крайним затруднением: лошади едва двигались, многие казаки должны были вести их в поводу, сотни растянулись на несколько верст. На привале если и была у кого нибудь вода, то разве спрятанная тайно от других. Здесь, из новых расспросов проводников, начало являться сомнение, что в определении расстояния до Орта-кую вкралась положительная ошибка. Пройдено было уже верст 60, а между тем по рассказам проводников, еще очень много осталось даже до конца второго мензиля. Здесь начальник отряда, переговорив с проводниками о том, нельзя ли ожидать такой же ошибки и в определении расстояния на большом безводном переходе от Доудура к Змукширу, высказал начальнику кавалерии, в первый раз, что он с своими сотнями не продет в Змукшир, а будет оставлен в Орта-кую, та как расстояние оказывается больше, чем предполагалось, и воды на нем казачьим лошадям дать будет невозможно. В 4 1/2 часа пополудни, при нестерпимом зное, кавалерия тронулась далее, оставив ослабевших людей на месте при одном офицере. При полнейшем отсутствии хотя бы малейшего движения воздуха, тончайшая и раскаленная известковая пыль стояла в нем неподвижно, затрудняла дыхание и покрывала толстым слоем двигающихся всадников. Переход был крайне изнурительный и для людей, и для лошадей: последние падали на каждом шагу и с трудом поднимались; утомление людей достигало крайних пределов; некоторые не удерживались на седле и падали в изнеможении на землю; шедшие пешком не в состоянии были следовать далее. Около 8 часов вечера все отсталые лошади и изнемогавшие от жажды люди были оставлены на дороге при офицерах с командой, при одном из проводников.

Из четырех проводников, находившихся при кавалерии, двое, один за другим, посланы были начальником отряда с приказанием в колонну Козловского, один оставался при приставших казаках, и один, Ата-Мурат-хан, находился при Маркозове. Ата-Мурат, сначала уверявший, что знает дорогу, к 11 часам ночи начал сбиваться и наконец сказал, что не знает наверно — та ли дорога, и если та, то колодцы должны быть близко, а если не та, то он не знает, как далеко еще до Орта-кую. Так как чрез эту неуверенность проводника рождалось сомнение, что быть может дорога ведет и не к колодцам, а в сторону от них, то начальник отряда приказал колонне остановиться, а между тем тотчас же послал Ата-Мурат-хана, с фейерверкером из татар Гайнуллою и армянином маркитантом Мосесом, разведать, как далеко еще осталось до колодцев, приказав им как можно скорее возвратиться. Было уже около полуночи, когда люди, пройдя, по всей вероятности, верст около 30, не могли далее двигаться.

В мучительном ожидании возвращения посланных прошло около 2 1/2 часов. Воды не было ни капли. Приходилось подумать о спасении людей. Идти вперед, не зная в каком расстоянии и даже в каком направлении находились колодцы, было безрассудно. Идя назад, можно было наверное рассчитывать встретиться с пехотою и получить от нее хотя не много воды для казаков. Маркозов решил отступить на встречу эшелона Козловского. В то же время он отправил Левиса, с командою доброконных казаков, отвезти задним эшелонам приказание тоже повернуть к Игды, а Козловскому, кроме того, выслать воды на встречу казакам.

Казаки с трудом поднялись с места; обратный путь их был в высшей степени тяжелый. С восходом. солнца мучения жажды у всех усилились. Лошади начали валиться; люди теряли силы и постепенно стали бросать на дороге фураж, сухари, одежду, патроны и даже ружья, которые, впрочем, подбирал дежурный по полку с наиболее крепкими людьми. Часов в восемь томление дошло до того, что казаки стали снимать сапоги и всю одежду, кроме рубах; разрывали ямы в песке и ложились в них; другие вдыхали из разрытых ям воздух, несколько более освежаемый относительною прохладою нижних слоев земли; некоторые, как бы потерявшие сознание, разошлись по сторонам, предполагая найти колодцы. Люди, оставленные по пути накануне, и теперь едва двигались. Около 10 часов утра, передние из казаков, большею частью пешие, или вовсе без лошадей, или ведя их в поводу, встретили наконец туркмен с несколькими бурдюками воды из Бала-ишема, которую Маркозов принужден был раздавать сам, чтобы сохранить при этом возможный порядок. Каждому человеку пришлось по крышке, а слабым по две. Но это ничтожное количество воды, весьма дурного качества и к тому же почти горячей, помогло мало.

Между тем эшелон Козловского, пройдя 19-го утром верст 14, остановился. Отставших было в кабардинском батальоне до 30 человек, в сборной роте не более 7 и в артиллерии 4; но совершенно обессилевших и без чувств еще не было. Присталым воды не давалось, для того, как показывал в последствии начальник эшелона, «чтобы не подать повода и другим расходовать несоразмерно свою воду и отставать для получения ее вновь». На привале роздали по котелку воды каждому человеку в кабардинском батальоне и по 9 крышек людям сборной роты. Здесь Козловский получил от начальника отряда приказание идти на Бала-ишем. Колонна выступила туда в пятом часу пополудни. Но пройдя верст 8 Козловский получил новую записку от Маркозова: повернуть на Орта-кую, «так как колодцы Бала-ишем могут быть засыпаны». При этом начальник отряда предложил Козловскому выслать одну роту с посудой вперед к Орта-кую, с тем чтобы она подвезла воду на встречу его эшелона, так как подвезут ему воду еще ранее этой роты и казаки. Сделав верст 10, Козловский вынужден был остановиться ибо проводники опасались ночью сбиться с дороги. Присталых было больше, чем во время утреннего перехода. Люди были сильно утомлены, в особенности в сборной роте. На ночлег роздали в кабардинских ротах еще по котелку воды каждому человеку; командующий же сборною ротою, получив всего два бочонка воды, роздал только один, причем на человека пришлось по три крышки, а другой бочонок оставили для следующего дня.

20-го числа, с восходом солнца, кабардинский эшелон выступил вперед и шел до 7 1/2 часов утра. В это время прибыл к нему капитан Тер-Асатуров с несколькими казаками и сообщил ему, что кавалерия отступает, находясь в бедственном положении. Козловский остановился и послал на встречу ей 12 бурдюков воды, которую он взял у людей одного из проводников, нанявшего своих верблюдов отрядному маркитанту и отправлявшаяся с этими верблюдами из Игды к Орта-кую не прямо, а через колодцы Бала-ишем. Караван этот только что присоединился к колонне. Туркмены, бывшие с ним, передали, что кол. Бала-ишем не засыпаны и находятся не вдалеке от места привала. Козловский тотчас же послал приказание роте, направленной к Орта-кую, повернуть на Бала-ишем и подвезти воду к эшелону. Вслед затем прибыл и Левис с 22 казаками, посланный Маркозовым, и передал Козловскому приказание возвратиться. Так как лошади были не поены уже вторые сутки, то Левис потребовал от Козловского воды для лошадей, чтобы, напоив их, передать приказание начальника отряда и всем задним эшелонам. Но Козловский, имея воды самое ограниченное количество, не мог напоить лошадей, он дал только казакам и предложил Левису послать приказание начальника отряда с туркменом, самому же идти к колодцам Бала-ишем; на это Левис согласился. С туркменом отправил приказание в задние эшелоны, а сам с проводником, данным ему Козловским, поехал к Бала-ишему. чрез несколько времени начальник эшелона послал еще 10 бурдюков воды на встречу казакам; затем еще из каждой роты по два человека с водою и по пяти верблюдов, для подвозки отсталых казаков. Часов около 11 передовые из возвращавшихся казаков дошли до кабардинского лагеря. Здесь казакам дали опять по крышки воды, и те из них, которые были в силах, немедленно направились к Бала-ишему, отстоявшему верстах в 15 от лагеря. На пути к этим колодцам казаки подвергались таким же мучениям и приходили в такое же изнеможение, как при следовании к кабардинскому лагерю, только все это здесь проявлялось еще в более сильной степени. Передовые казаки стали подходить к Бала-ишему часа в три, а остальные следовали по одиночке по всему пути от эшелона до Бала-ишема. Начальник отряда остался в кабардинском эшелоне и был свидетелем тяжелого положения, в котором находилась сборная рота. На весь день люди ее получили только по три чары воды из запаса, данного ей накануне^[126]. В другой роте оставалось не более шести человек, способных на какую нибудь службу; остальные люди, мучимые жаждою, или разбрелись в бессознательном состоянии искать воды, или же лежали в изнеможении и просили дать им воды; семь человек были совершенно без чувств, и только благодаря священнику Бекаревичу, давшему им воды, они были спасены. Часов в 7 прислали в эшелон воду в нескольких бурдюках, отбитых передовыми казаками подполковника Левиса у встреченных при колодцах Бала-ишем туркмен, которые побросали верблюдов и разбежались, кроме двух человек, там же захваченных. В 10 часов вечера пришла стрелковая рота из Бала-ишема с водою, сделав в этот день более 40 верст. Люди сборной роты, за исключением семи пораженных солнечными ударами, оправились и на другой день могли идти в Бала-ишем.

21 апреля начальник отряда прибыл с сборною ротою в Бала-ишем, куда вскоре затем подошел и кабардинский батальон. Переход этот сделан был благополучно как кабардинцами, так и сборною ротою. Люди, имея воду в достатке, ни обморокам, ни особому утомлению не подвергались и только в сборной роте, из наиболее ослабевших накануне, 20 человек ехали на верблюдах.

В Бала-ишеме произвели перекличку казаков, не оказалось четырех человек; из них трое первыми заболели при отступление 20 апреля и остались на дороге от бывшего кабардинского лагеря к Орта-кую. За ними послали верблюдов с туркменами-проводниками и с водою. Часам к пяти пополудни вернулись к отряду: туркмен Ата-Мурат, фейерверкер Гайнулла и армянин Мосес, отправленные в ночь с 19 на 20 число к Орта-кую, для отыскания этих колодцев. С ними происходило следующее. До колодцев Орта-кую они доехали до рассвета. Колодцы оказались приблизительно верстах в десяти от места последней остановки казачьих сотен; их оказалось четыре; воды в них достаточно и довольно хорошего качества. Наполнив шесть бутылок водою, фейерверкер Гайнулла поехал к месту последней остановки сотен; Ата-Мурат же и Мосес остались у колодцев ждать прибытия Маркозова. Наступил уже полдень, но ни отряда, ни Гайнуллы не было видно. В это время к Орта-кую пришел пешком один казак^[127]. Когда кавалерия поворотила назад, он спал так крепко, что не слыхал движения своих товарищей, которые в темноте его не заметили. Проснувшись на рассвете и не видя кругом себя ни души, он пошел по конским следам и добрел до Орта-кую. Здесь он подкрепился шашлыком из барана, которого зарезал Ата-Мурат из числа многих, оставленных кочевавшими там туркменами, незадолго до прихода посланных Маркозова удалившимися от колодцев. Чрез некоторое время показались еще два человека: туркмен и армянин-духанщик Люди эти сообщили, что начальник отряда послал искать Ата-Мурата и его спутников и что отряд собирается у Бала-ишема. К вечеру вернулся к Орта-кую фейерверкер Гайнулла, пешком без лошади, которая у него пала. Таким образом у Орта-кую 20 вечером собралось шесть человек. Набрав воды в ведро и в бутылки, они тронулись в путь, ведя своих заморенных лошадей в поводу. Вечером того же дня они нашли лежавших в стороне от дороги трех казаков, которым дали воды и сухарей, но не могли взять с собою, так как не имели сил ни нести их на себе, ни посадить на измученных своих лошадей. При этих людях остался казак. Все они доставлены в лагерь уже утром 22 числа, в совершенно бесчувственном состоянии, пораженные солнечными ударами и истомленные жаждою^[128].

Найденная в Бала-ишеме в изобилии вода (18 колодцев) освежила людей и животных. Весь день 21 числа был занят поданием помощи людям, пораженным солнечными ударами и изнемогавшим от усталости и потери сил. К общему упадку и истощению сил нижних чинов не мало способствовало еще и то обстоятельство, что жара последних четырех дней отнимала всякую охоту и возможность к принятию какой бы то ни было пищи.

Между тем задние эшелоны: дагестанский, ширванский и самурский 19 и 20 чисел находились в следующем положении. В двух ширванских ротах отставших было не более 10–15 человек, а случаев обморока не было вовсе. В полевом артиллерийском дивизионе, следовавшем при этих ротах, был пример истощения сил нескольких человек на пастьбе 20 числа во время дневного привала. В самурских ротах, выступивших только 20 числа после обеда из Игды, в этот день утомленных людей не было. На другой день, уже после поворота назад, вследствие очень длинного перехода, так как эшелону приказано было дойти непременно до Игды, пристало человек около десяти, но людей, падавших обморок, не было вовсе. На дневном привале был только случай солнечного удара с солдатом, лежавшим на солнце, не прикрывшись ничем. В дагестанских ротах изнурение людей обнаруживалось еще в меньшей степени.

18, 19, 20 и 21-го, также как и до 3 1/2 часов пополудни 22-го числа, большую часть дня термометр Реомюра показывал свыше 40°, а 19 апреля к часу пополудни ртуть поднялась свыше 45°. Падающие от изнурения и зноя верблюды, лошади и бараны до того усеяли своими трупами окрестности лагерных мест, что отряду, в случае продолжительной стоянки на одном месте, грозила зараза. Во время привалов верблюдов приходилось посылать на пастьбу за 6 и даже более верст от колодцев, так как ближе корма были вытравлены до прихода отряда. Верблюды и при хорошем корму занимают чрезвычайно большое пространство. Можно представить, сколько места должны были занимать сотни верблюдов каждого эшелона на пастьбе с плохим кормом. Пространство в несколько квадратных верст, при пересеченной песчаными буграми местности и при той особенной важности, которую для отряда представляли верблюды, требовало большого числа людей для прикрытия их и весьма больших трудов. Людям, после 15–20 верстного утреннего, перехода и в ожидании дальнейшего марша ночью, поминутно приходилось бегать по высоким буграм за животными и загонять их при страшной жаре, что без сомнения увеличивало спрос на воду. Выставлять на каждое звено по бочонку воды как это было сделано в Бала-ишеме, на безводных переходах не было никакой возможности. Самая вода не была в состоянии утолить жажды. Дня через три она обращалась в какой то подогретый кисель из жидкости, которая еще в колодце имела отвратительные качества. Глубокие пески, не редко перемежающиеся с известковою пылью, сушат грудь горло и язык; солнечные лучи при недостатки воды приводят людей в совершенное изнеможение, парализуют даже лошадей, чему образчиками служат лошади Маркозова и князя Чавчавадзе, пользовавшиеся лучшим сравнительно с другими уходом и, тем не менее, в числе других павшие от солнечных ударов.

«Будучи от природы здоров, доносил Маркозов в кавказский штаб, несомненно крепче многих солдат, между которыми нередки юноши в 22–23 года, я ставил себя в их положение и сознавал, что требуемое от них, по необходимости, даже для меня было бы невыполнимо. Выпотение так велико, что нет меры количеству воды, которое нужно влить в желудок, чтобы утолить жажду. Даже самые воздержанные офицеры, конечно, значительно менее, сравнительно с солдатом, несущие физический труд, нуждаются в жаркие дни по крайней мере в 4–5 бутылках жидкости. Значительное количество инфузорий, заключающихся в воде, делали последнюю весьма вредною для желудков, и, наконец, необыкновенное высыхание воды в бочках заставляло расходовать ее весьма бережно».

Обстоятельства эти, сопровождавшие движение отряда в течение четырех дней, выяснили вполне, что хотя и с большим трудом, но отряд все-таки может пройти до крайнего пред хивинским оазисом колодца Доудур, но от этого колодца до Змукшира оставалось не менее 220 верст. Приходилось подумать, на что отряд может рассчитывать, идя все вперед и вперед. Размышления по этому вопросу привели Маркозова к заключению, что идти вперед безрассудно. Еще в 6 часов вечера 20 апреля, из лагеря при кабардинском эшелоне, он отправил начальникам задних эшелонов следующую записку: «кавалерия наша почти вся легла: безводие здесь поразительное; далее идти нельзя. Прошу отступить к колодцам Игды, откуда выслать воду на встречу колонне к 22 апреля. Отступая, старайтесь помогать друг другу». Хотя на другой день по прибытии Бала-ишем, под влиянием представления некоторых начальников, что вверенные им войска могут идти вперед, если им дать отдыху несколько дней, решимость начальника отряда отступать к Красноводску и начала было колебаться и Маркозов хотел с некоторою частью отряда идти вперед, для чего уже отданы были им приказания Левису выбрать доброконных казаков и ехать в Игды вновь повернуть эшелоны к Бала-ишему, но благоразумие и сознание долга спасти жизнь людей там, где жертвовать ею было бы совершенно бесполезно, к счастью, одержали верх. Полковнику Маркозову сделаны были представления о том, что неудобно решиться на дело, не обсудив его всесторонне, и что было бы полезно вызвать начальников задних эшелонов для этого обсуждения. Последних вызвать можно было или вместе с их эшелонами, или послать за ними конвой из казаков. Как то, так и другое было равно не удобно: потерялось бы много времени, в войсках от продолжительной стоянки на одном месте появились бы болезни от гниющих трупов животных, а фактическая невозможность дальнейшего движения вперед для них все-таки не была бы ясна. Пришлось ограничиться лишь теми начальниками, которые находились в Бала-ишем Таким образом были приглашены: командир кизляро-гребенского полка подполковник князь Чавчавадзе, командующий сводным казачьим дивизионом подполковник Левис-оф-Менар, начальник эшелона и командир 2-го батальона кабардинского полка майор Козловский, командующий горною артиллериею в эшелоне майора Козловского капитан Мерковский, врач Биейко, флигель-адъютант Милютин, адъютанты главнокомандующего капитан Ореус и штабс-ротмистр Корсаков и личный адъютант начальника кавказского штаба капитан Семенов.

Полковник Маркозов высказал собравшимся, что идти вперед всем невозможно, так как жара усилилась, а вместе с нею усилилась и потребность в воде; между тем находившейся при отряде посуды недостаточно, тем более, что и самое безводное пространство от Доудура до Змукшира гораздо более, чем предполагалось, не менее 220 верст, и что поэтому он, Маркозов, предполагает взять вперед только 5 рот и дивизион горной артиллерии, с ними забрать всю водяную посуду, а остальную часть отряда, в том числе всю кавалерию, оставить у Орта-кую или у Бала-ишема, впредь пока он найдет возможность возвратить ей всю водяную посуду или вообще дать помощь. Вы сказав это, Маркозов добавил, что не считает удобным допускать подробного обсуждения мер, которые могли бы быть приняты, так как это повело бы к продолжительным прениям, а просит присутствующих выразить свое мнение только категорическим произношением: да или нет. Все объявили — нет, кроме капитана Мерковского, который отвечал утвердительно, прибавив, что меняет свой ответ, если не будет с своим дивизионом включен в колонну, назначенную продолжать путь. Но начальнику отряда одинаково была дорога судьба и тех, которые должны были оставаться у Бала-ишема или Орта-кую, а положение этих войск, в действительности, могло обратиться еще более в худшее, чем тех, которых он повел бы вперед. Без посуды, без верблюдов, без провианта, недели чрез три люди находились бы в безвыходном положении; кавалерийские же лошади погибли бы тотчас, так как весь фураж предполагалось забрать для артиллерийских лошадей. Этого же больше всего опасались и начальники частей войск, высказавшихся отрицательно. Полковник Маркозов решил возвратиться в Красноводск.

В высшей степени тяжело было всем чинам отряда, из коих большинство с неимоверными лишениями исходило в предшествовавших рекогносцировках не одну тысячу верст по безотрадной пустыни, отказаться от достижения преподанной им конечной цели, в то время, когда цель эта казалась уже столь близкою к осуществлению. Приказание об отступлении в задних эшелонах произвело потрясающее действие. Так, Араблинский в путевом журнале своего эшелона записал: «Собрав всех офицеров, я прочитал роковую записку^[129], которая поразила нас всех. Не вдаваясь в подробности заявлений офицеров, я дал сигнал „кругом“^[130]: никто не понимает, люди продолжают идти вперед. Тогда дал сигнал „стой“: остановились все; но по сигналу „кругом“, который был повторен пять раз, люди все таки стоят, как будто на них нашел столбняк. Наконец, голос и команда ротных командиров заставили людей повернуться». В другом месте того же журнала говорится: «вперед шли ровным маршем; назад же и в особенности в первый момент надо было командирский голос возвысить».

Приняв решение отступить в Красноводск, Маркозов привел его в исполнение не теряя времени, так как промедление привело бы к тому, что продовольствия не достало бы для людей, не говоря уже про фураж для лошадей, которого оставалось всего до 1,050 пудов и дача которого могла лишь отпускаться по 5 фунтов в сутки. Недостаток ячменя заставил начальника отряда, пред выступлением назад, отдать приказание забраковать по 15 лошадей в каждой сотни, которым зернового фуража и не отпускать. Это же обстоятельство заставило его, из Игды, 25 апреля, написать Клугену в Красноводск: «…. Мы идем назад. Теперь то начинается ваша роль. Вы, конечно, поймете, что фураж у нас не в изобилии и потому необходимо как можно ближе к Белеку подвезти нам ячмень… Если окажется возможным, то не мешает также держать около Белека на лодках, или пароходе, или барже и сухари или хлеб. Вы знаете, что идти назад всегда труднее и что тут-то именно и необходима энергическая помощь и предупредительность. Вы поймете, как мне важно знать, что это письмо вами получено и потому ради Бога, давайте скорее ответ. Нельзя ли будет выслать нам на встречу маленький караван с туркменами, так вьюков 15–20 ячменя и сухарей. Это было бы недурно очень.»

Выступление от Бала-ишема к Игды назначено было в тот же день, когда решено отступить (22 апреля), в 4 часа пополудни. Оказалось, что около 100 человек казаков, и более ста пехотинцев, потерявших совершенно силы и пораженных солнечными ударами, нужно было везти на верблюдах, в имевшихся при отряди в небольшом количестве носилках или же просто привязанными на этих животных. Движение отряда до Игды было весьма трудное. Верблюды и лошади падали в значительном числе; последних брошено около 40 штук. По дороге валялось много верблюдов и баранов, павших в эшелонах ширванском, дагестанском и самурском. Усиленному падежу этих животных содействовало и то обстоятельство, что бывший в пустыне подножный корм, при наступивших жарах, весь выгорел. Падеж этот продолжался, хотя и в меньшей степени, при возвращении отряда, на безводном пространстве от Игды до Джамала. Войска шли безостановочно. Так, самурский эшелон от колодцев Игды до самого Красноводска шел без дневок в течении 19 дней: ширванский эшелон сделал дневку у Игды и потом до Красноводска две дневки, а кабардинский имел сначала одну дневку 29 апреля, а потом сряду две дневки, 10 и 11 мая.

Согласно приказания начальника отряда, Клуген выставил 15 верблюдов с ячменем к колодцам Кара-чаглы, верстах в 40 от колодцев Белек, а к этому последнему выслал на 17 туркменских лодках хлеб, воду, уксус, спирт, сало и ячмень. Передовой кавалерийский эшелон прибыл в Красноводск 7 мая, а последний эшелон отряда (Майора Козловского) 14 числа. Кабардинцы все время сопровождаемы были небольшою партиею туркмен. 13 мая, на переходе от колодцев Белек колодцам Курт-куюсы, партия эта до того наседала на арьергард, что пришлось по ней стрелять даже из орудий^[131] во всех эшелонах, не смотря на чрезвычайные труды и лишения похода, упадка духа между войсками не обнаружилось. Дисциплина соблюдалась самая строгая. Все чины, от начальника отряда до последнего солдата, переносили тягости похода с полным самоотвержением, добросовестностью и мужеством. Если и замечены были одиночные случаи крайнего изнеможения в отдельных личностях, доведенных, так сказать, до горячки и бреда, вследствие совершенно понятных мучений от зноя и жажды, то на таких людей надо смотреть как на страдавших обыкновенными болезнями и вызывавших поэтому только сожаление и участие. Напряжение физических сил человека имеет предел, далее которого борьба с природою становится противоестественна и невозможна, а физическое изнеможение известного рода всецело отражается на нравственном состоянии и лишает человека воли и рассудка. Таково именно было положение немногих, впрочем, чинов красноводского отряда, доведенных до потери сознания.

Войска красноводского отряда во всех отношениях достойны своих более счастливых товарищей, труды которых увенчались успехом. Главнокомандующий кавказскою армиею так отозвался о красноводском отряде «Сожалея вместе с вверенною мне армиею о неблагоприятно сложившихся обстоятельствах, лишивших красноводский отряд возможности воспользоваться плодами трехлетней отличной службы кавказских войск в Закаспийском крае, я не могу не отдать должной дани уважения заслугам сего отряда, в особенности замечательной твердости и самоотвержению, с какими переносились им неимоверные труды и лишения, неистощимой энергии и рвению его в борьбе с препятствиями. Он отступил лишь пред невозможностью. За все это объявляю мое сердечное спасибо нижним чинам и мою искреннюю благодарность всем начальствующим лицам и офицерам, своим примером и участием поддерживавшим нравственные силы подчиненных и облегчавшим их страдания»^[132].

Во время похода, из целого отряда умерло только два человека, а случаев заболевания с 26 марта по 14 мая было 3,077, что составляет около 60 заболеваний в день на общую числительность отряда в 2,205 человек. Эта цифра болезненности показывает как тех больных, которые должны были подлежать поступлению в лазарет, так и околодочных. Болезни в походе проявлялись большею частью в формах не серьезных. Наиболее распространенными были поносы слизистые и кровавые, перемежающаяся лихорадка, ревматизм и нарывы. Хотя цифра кровавых поносов и значительна (344 случая), но поносы эти были почти исключительно легкие, так что больные могли все время делать поход пешком; серьезных расстройств было около 10 случаев.

По донесению генерала Старосельского, командированного главнокомандующим для осмотра возвратившихся из похода войск, оказывается, что болезненность в отряде, по возвращении в Красноводск, была не особенно велика, если принять во внимание те труды и лишения, которые пришлось перенести им. На списочное состояние отряда почти в 3,000 человек, цифра больных, считая тут околодочных, вращалась, около 250–270 человек. Болезни преобладали те же, что и во время похода. По относительному числу больных, в госпитальном отделении первое место занимали роты кабардинского полка и затем ширванского. Из возвратившихся из похода людей, в первый месяц по возвращении в Красноводск, умерло 6 человек. В следующий затем два месяца смертность усилилась: не смотря на то, что значительная часть отряда была спущена в западный берег Каспия, в свои штаб-квартиры, в Красноводске за это время умерло 23 человека.

По свидетельству Старосельского, самый здоровый вид в отряде имели люди самурского полка, затем все артиллерийские нижние чины и дагестанские роты. Вид кабардинцев, хотя и нельзя назвать неудовлетворительным и свидетельствующим о большом изнурении людей, был однако хуже чем в других частях, за исключением рот ширванского полка.