Примѣчаніе автора. Эта книга была написана 26 лѣтъ тому назадъ въ Брюсселѣ, въ первые мѣсяцы изгнанія. Она была начата 14-го декабря 1851 г., на другой день послѣ прибытія автора въ Брюссель, и кончена 5-го мая 1852 г., какъ будто судьба хотѣла, въ годовщину смерти перваго Бонапарта, скрѣпить осужденіемъ жизнь и дѣйствія второго. Точно также, по волѣ судьбы, изданіе этой исторіи, вслѣдствіе разныхъ трудовъ, заботъ и утратъ, замедлилось до 1877 г. Не слѣдуетъ ли видѣть какой-то таинственной преднамѣренности въ томъ обстоятельствѣ, что судьба заставила совпасть разсказъ о прошедшихъ событіяхъ съ событіями настоящаго времени? Мы надѣемся, что нѣтъ.

Какъ мы сейчасъ сказали, разсказъ о насильственномъ переворотѣ былъ написанъ рукой, еще не остывшей отъ борьбы съ нимъ. Изгнанникъ немедленно сдѣлался историкомъ. Онъ унесъ преступленіе въ своей негодующей памяти и желалъ, чтобъ ни одна подробность его не пропала.

Рукопись 1851 г. не подверглась почти никакимъ измѣненіямъ. Она осталась, какою была: изобилующей деталями правдивой, вѣрной дѣйствительности.

Авторъ становится здѣсь слѣдственнымъ судьей. Его сотоварищи по борьбѣ и изгнанію даютъ здѣсь свои показанія. Къ ихъ свидѣтельству онъ присоединяетъ и свое. Затѣмъ, пусть судитъ исторія.

Если Богъ поможетъ, изданіе книги будетъ скоро окончено. Продолженіе и конецъ ея появятся 2-го декабря -- число самое приличное.

Эта книга более, чемъ своевременна. Она необходима, и я издаю ее.

В. Г.

I.

Безпечность.

1-го декабря 1851 г., Шаррасъ пожалъ плечами и разрядилъ свои пистолеты. И дѣйствительно, вѣрить въ возможность государственнаго переворота становилось унизительнымъ. Гипотеза о противузаконномъ насиліи со стороны Луи Бонапарта, при строгомъ обсужденіи дѣла, оказывалась несостоятельной. Важнѣйшимъ вопросомъ минуты, очевидно, являлось избраніе Девника. Ясно было, что правительство заботится только объ этомъ. Что же касается до посягательства на республику и права народа, то развѣ кто-нибудь могъ питать подобные замыслы? Гдѣ былъ человѣкъ, способный осуществить эту мечту? Для трагедіи нуженъ актёръ, а здѣсь именно недоставало актёра. Какъ! нарушить право, разогнать собраніе, уничтожить конституцію, задушить республику, попрать націю, загрязнить знамя, обезчестить армію, развратить духовенство и судъ, добиться успѣха, восторжествовать, изгонять, ссылать, раззорять, убивать, царствовать, такъ что законъ, наконецъ, сдѣлался подобіемъ ложа публичной женщины -- и всѣ эти ужасы могли быть совершены? Кѣмъ же? колоссомъ? Нѣтъ, карликомъ. Это вызывало смѣхъ. Никто уже не говорилъ: какое преступленіе! а говорили: какой фарсъ! Разсуждали такъ: злодѣянія требуютъ извѣстнаго роста. Есть преступленія, которыя для иныхъ рукъ черезъ чуръ высоки. Для того, чтобы сдѣлать 18-е брюмера, нужно имѣть въ прошедшемъ Арколь и въ будущемъ Аустерлицъ. Первому встрѣчному не дано быть великимъ бандитомъ. Всѣ спрашивали себя, что такое этотъ сынъ Гортензіи? Онъ имѣетъ Страсбургъ вмѣсто Арколя, и Булонь вмѣсто Аустерлица. Это французъ, родившійся голландцемъ, и натурализовавшійся въ Швейцаріи. Это помѣсь Бонапарта съ Веррюэлемъ; онъ знаменитъ только наивностью, съ которой принималъ позы императора, и тотъ, кто выдернулъ бы перо изъ его орла, увидѣлъ бы, что оно гусиное. Это изображеніе Бонапарта не имѣетъ хода въ арміи, это поддѣлка, въ которой не столько золота, сколько свинцу, и французскіе солдаты, конечно, не сдадутъ намъ съ этой фальшивой монеты мятежами, убійствами, насиліями, измѣной. Если онъ попытается выкинуть какую-нибудь мошенническую штуку -- то, конечно, потерпитъ крушеніе. Ни одинъ полкъ не двинется. Да, впрочемъ, зачѣмъ ему и пытаться? Несомнѣнно, у него есть стороны подозрительныя, но зачѣмъ же предполагать въ немъ совершеннаго негодяя? До такого крайняго посягательства ему недорости. Онъ неспособенъ на него матерьяльно, зачѣмъ же считать его нравственно способнымъ? Развѣ онъ не связанъ честнымъ словомъ? Не сказалъ ли онъ: "Никто въ Европѣ не сомнѣвается въ моемъ словѣ". Опасаться нечего. Конечно, на все это можно было возразить: "преступленія совершаются и грандіозно, и мелко; въ первомъ случаѣ преступникъ называется Цезаремъ, во второмъ -- Мандриномъ. Цезарь переходитъ Рубиконъ, Мандринъ перескакиваетъ помойную яму". Но тутъ вмѣшивались разсудительные люди. "Воздержимся, говорили они, отъ оскорбительныхъ предположеній. Этотъ человѣкъ былъ въ изгнаніи, былъ несчастливъ. Изгнаніе поучаетъ, несчастіе исправляетъ".

Луи Бонапартъ, съ своей стороны, протестовалъ энергически. Фактовъ, свидѣтельствовавшихъ въ его пользу, было множество. Почему же думать, что онъ непремѣнно обманываетъ? Онъ далъ замѣчательныя обязательства. Въ октябрѣ 1848 г., будучи кандидатомъ въ президенты республики, онъ посѣтилъ одно лицо, жившее въ улицѣ La Tour d'Auvergne, No 37, которому сказалъ: "Я пришелъ объясниться съ вами. На меня клевещутъ. Неужели я кажусь вамъ безумцемъ? Предполагаютъ, что я хочу повторить Наполеона? Есть два человѣка, которыхъ большое честолюбіе можетъ взять себѣ за образецъ: Наполеонъ и Уашингтонъ. Одинъ геніальный человѣкъ, другой -- добродѣтельный. Нелѣпо сказать себѣ: я буду геніальнымъ человѣкомъ, но честно сказать себѣ: я буду добродѣтельнымъ человѣкомъ. Что зависитъ отъ насъ? Что въ нашей волѣ? Быть геніемъ? Нѣтъ. Быть честнымъ -- да. Геніальность не можетъ быть цѣлью, а честность можетъ. И чѣмъ я могу повторить Наполеона? только однимъ: преступленіемъ. Хорошо честолюбіе! Зачѣмъ считать меня сумасшедшимъ? Разъ республика дана, я -- не великій человѣкъ и не стану копировать Наполеона, но я -- честный человѣкъ и буду подражать Уашингтону. Мое имя, имя Бонапартовъ, встрѣтятся на двухъ страницахъ французской исторіи. На первой будетъ преступленіе и слава; на второй -- честность и прямодушіе. И вторая, можетъ быть, будете стоить первой. Почему? Потому что, если Наполеонъ выше, то Уашингтонъ лучше. Между преступнымъ героемъ и честнымъ гражданиномъ я выбираю честнаго гражданина. Вотъ мое честолюбіе".

Съ 1848 до 1851 протекло три года; Луи Бонапарта подозрѣвали долго; но продолжительное подозрѣніе сбиваетъ умъ съ толку, и само притупляется, наконецъ, вслѣдствіе своей призрачности. У Луи Бонапарта были министры двуличные, какъ Мань и Руэръ, но были и простодушные, какъ Леонъ Фоше и Одилонъ-Барро; и эти послѣдніе утверждали, что онъ честенъ и искрененъ. Видѣли, какъ онъ билъ себя въ грудь передъ воротами Гама; его молочная сестра, г-жа Гортензія Корню, писала Мѣрославскому: "Я -- искренняя республиканка и отвѣчаю за него". Его гайскій другъ, Поже, честный человѣкъ, говорилъ: "Луи Бонапартъ неспособенъ наизмѣну". Развѣ Луи Бонапартъ не написалъ книги о поуперизмѣ? Въ интимныхъ кружкахъ Елисейскаго Дворца, графъ Потоцкій былъ республиканецъ, а графъ д'Орсэ -- либералъ. Луи Бонапартъ говорилъ Потоцкому: "я -- человѣкъ демократіи", и графу д'Орсэ: "я -- человѣкъ свободы". Маркизъ дю-Галлэ (Hailays) былъ противъ государственнаго переворота, а маркиза -- за него. Луи Бонапартъ говорилъ маркизу: "не бойтесь ничего" (правда, что онъ говорилъ маркизѣ: "будьте спокойны"). Національное собраніе, выказывавшее нѣкоторые признаки опасенія, наконецъ, оправилось и успокоилось. У него былъ, подъ рукой, генералъ Неймейеръ, "человѣкъ вѣрный", который изъ Ліона, гдѣ онъ находился, могъ, въ случаѣ надобности, двинуться на Парижъ. Генералъ Шангарнье говорилъ: "Разсуждайте спокойно, представители народа". Самъ Луи Бонапартъ произнесъ слѣдующія знаменитыя слова: "Въ каждомъ, кто захотѣлъ бы силой измѣнить то, что установлено закономъ, я буду видѣть врага моего отечества". Притомъ сила -- вѣдь это армія, а у арміи были начальники; начальники любимые ею и водившіе ее къ побѣдамъ: Ламорисьеръ, Кавеньякъ, Шангарнье, Лефло, Бедо, Шаррасъ. Можно ли было представить себѣ алжирскую армію, арестующую алжирскихъ генераловъ? Въ пятницу, 28 ноября 1851 г., Луи Бонапартъ сказалъ Мишелю де Буржъ: "Еслибы я и хотѣлъ зла, то не могъ бы сдѣлать его. Вчера, въ четвергъ, я пригласилъ къ себѣ обѣдать пятерыхъ полковниковъ парижскаго гарнизона и мнѣ пришла фантазія разспросить каждаго изъ нихъ отдѣльно; всѣ пятеро отвѣчали, что никогда армія не согласится способствовать насильственному перевороту и не посягнетъ на неприкосновенность національнаго собранія. Вы можете это передать вашимъ друзьямъ".-- "И онъ улыбался, говорилъ Мишель де-Буржъ, успокоенный:-- и я улыбнулся тоже". Вслѣдствіе этого, Мишель де-Буржъ и произнесъ съ трибуны: "Это нашъ челов ѣ къ". Въ томъ же ноябрѣ мѣсяцѣ, по жалобѣ президента республики на клевету, одинъ редакторъ сатирическаго журнала былъ приговоренъ къ денежной пенѣ и тюремному заключенію за каррикатуру, изображавшую стрѣльбу въ цѣль, гдѣ конституція служила Луи Бонапарту мишенью. Когда министръ видѣлъ Ториньи, объявилъ въ совѣтѣ, въ присутствіи президента, что блюститель власти не можетъ нарушить закона, потому что, въ противномъ случаѣ, онъ былъ бы... "Безчестнымъ человѣкомъ" договорилъ президентъ. Всѣ эти слова, всѣ эти факты получили большую гласность. Невозможность государственнаго переворота, матеріальная и нравственная, бросалась всѣмъ въ глаза. Посягнуть на національное собраніе! Арестовать представителей! Что за безуміе! Какъ я уже сказалъ, даже Шаррасъ, долгое время державшійся на сторожѣ, отказался отъ всякихъ предосторожностей. Увѣренность была полная и единодушная. Въ собраніи, правда, было насъ нѣсколько человѣкъ, у которыхъ еще не совсѣмъ исчезли сомнѣнія, и которые, отъ времени до времени, покачивали головой, но насъ считали глупцами.

II.

Парижъ спитъ. Звонокъ.

2-го декабря 1851 г., Версиньи, представитель народа отъ Верхней-Соны, жившій въ улицѣ Леони, No 4, спалъ. Онъ спалъ крѣпко, проработавъ часть ночи. Версиньи былъ молодой человѣкъ 32-хъ лѣтъ, бѣлокурый, съ кроткимъ лицомъ; очень живого ума и занимавшійся изученіемъ экономическихъ и соціальныхъ вопросовъ. Первые часы ночи онъ провелъ надъ одной книгой Бастіа, на которой дѣлалъ отмѣтки, и потомъ, оставивъ ее на столѣ раскрытой, заснулъ. Вдругъ его разбудилъ рѣзкій звонокъ. Онъ быстро приподнялся на своей постелѣ. Только-что разсвѣло. Было около семи часовъ утра. Не догадываясь о причинѣ такого ранняго посѣщенія и думая, что кто-нибудь ошибся дверью, онъ снова легъ и готовъ былъ заснуть, какъ второй звонокъ, еще сильнѣе перваго, окончательно разбудилъ его. Онъ всталъ въ рубашкѣ и пошелъ отпереть. Вошли: Мишель де-Буржъ и Теодоръ Бакъ. Мишель де-Буржъ былъ сосѣдъ Версиньи; онъ жилъ въ улицѣ Milan, No 16. Теодоръ Бакъ и Мишель были оба блѣдны и казались сильно взволнованными.

-- Одѣвайтесь сейчасъ, Версиньи, сказалъ Мишель.-- Бонъ арестованъ.

-- Не можетъ быть, вскричалъ Версиньи.-- Неужто опять возобновляется дѣло Могена?

-- Нѣтъ; нѣчто почище, возразилъ Мишель.-- Жена и дочь Бона приходили ко мнѣ полчаса тому назадъ. Онѣ велѣли меня разбудить. Бонъ былъ схваченъ въ своей постели, въ шесть часовъ утра.

-- Что это значитъ? спросилъ Версиньи.

Раздался еще звонокъ.

-- Вотъ, вѣроятно, объясненіе... сказалъ Мишель де-Буржъ. Версиньи отворилъ. Это былъ представитель Пьеръ Лефранъ.

Онъ дѣйствительно принесъ разгадку.

-- Знаете-ли, что происходитъ? спросилъ онъ.

-- Знаемъ, отвѣчалъ Мишель.-- Бонъ въ тюрьмѣ.

-- Республику заключили въ тюрьму. Читали ли вы аффиши?

-- Нѣтъ.

Пьеръ Лефранъ объяснилъ, что всѣ стѣны покрыты аффишами; что толпы любопытныхъ спѣшатъ прочесть ихъ; что самъ онъ прочелъ одну изъ нихъ, на углу улицы, и что переворотъ совершился.

-- Переворотъ! вскричалъ Мишель.-- Скажите: преступленіе.

Пьеръ Лефранъ прибавилъ, что есть три аффиши: одинъ декретъ и двѣ прокламаціи; всѣ три на бѣлой бумагѣ и наклеены одна подлѣ другой. Декретъ напечатанъ очень крупными буквами.

Явился бывшій членъ учредительнаго собранія, Лессакъ, жившій такъ же, какъ и Мишель Xe-Буржъ, по сосѣдству. Онъ принесъ тѣ же новости и сообщилъ о другихъ арестахъ, произведенныхъ въ ту же ночь. Нельзя было терять ни минуты.

Пошли предупредить Ивана (Yvan), секретаря собранія, избраннаго лѣвой и жившаго въ улицѣ Бурсо.

Нужно было собраться, предупредить и тотчасъ же извѣстить республиканскихъ представителей, остававшихся еще на свободѣ. Версиньи сказалъ.-- Я пойду искать В. Гюго.

Было восемь часовъ утра. Я уже проснулся и работалъ въ постелѣ. Мой человѣкъ вошелъ и сказалъ съ испуганнымъ видомъ:

-- Васъ желаетъ видѣть одинъ изъ представителей.

-- Кто?

-- Г. Версиньи.

-- Попроси его.

Версиньи вошелъ и разсказалъ мнѣ, въ чемъ дѣло. Я вскочилъ съ постели. Онъ сообщилъ мнѣ, что положено было сойтись у Лессака.

-- Ступайте и скорѣй предупредите другихъ представителей, сказалъ я ему. Онъ ушелъ.

III.

Что произошло ночью.

До роковыхъ іюньскихъ дней 1848 г., площадь передъ Домомъ Инвалидовъ представляла восемь обширныхъ лужаекъ, обнесенныхъ деревянными столбиками и заключенныхъ между двумя групами деревьевъ. Ихъ прорѣзывала улица, упиравшаяся въ порталъ Дома Инвалидовъ, которую пересѣкали три поперечныя улицы, шедшія параллельно Сенѣ. Дѣти приходили сюда играть на лужайкахъ. Центръ этихъ восьми лужаекъ обозначенъ былъ пьедесталомъ, на которомъ, во время имперіи, красовался левъ св. Марка, вывезенный изъ Венеціи; во время реставраціи, поставили тутъ статую Людовика XVIII, а при Луи Филиппѣ -- гипсовый бюстъ Лафайетта. Такъ какъ 22-го іюня 1848 г. зданіемъ національнаго собранія чуть-чуть не овладѣли инсургенты, а по близости не было никакихъ казармъ, то генералъ Кавеньякъ распорядился построить, въ трехъ-стахъ шагахъ отъ законодательнаго корпуса, на самыхъ лужайкахъ Дома Инвалидовъ, нѣсколько рядовъ длинныхъ бараковъ, подъ которыми газонъ исчезъ. Въ этихъ баракахъ, гдѣ помѣщалось отъ 3-хъ до 4-хъ тысячъ человѣкъ, расположены были войска, предназначенныя исключительно для охраны Національнаго Собранія.

1-го января 1851 г., казармы на Площади Инвалидовъ заняты были двумя армейскими полками: 6-мъ и 42-мъ. 6-мъ командовалъ полковникъ Гардеранъ де Буассъ, прославившійся ранѣе второго декабря; 42-мъ -- полковникъ Эспинасъ, прославившійся съ этого дня.

Обычный ночной караулъ во дворцѣ Національнаго Собранія состоялъ изъ одного батальона пѣхоты и тридцати артиллерійскихъ солдатъ, подъ начальствомъ капитана. Кромѣ того, военное министерство присылало нѣсколько вѣстовыхъ изъ кавалеристовъ. На маленькомъ четырехугольномъ дворѣ, находившемся вправо отъ главнаго и называвшемся пушечнымъ, стояли два единорога и шесть пушекъ съ зарядными ящиками. Батальонный командиръ и самый военный комендантъ зданія состояли подъ непосредственнымъ начальствомъ квесторовъ. Съ наступленіемъ ночи, запирались рѣшетки и двери, раставлялись часовые, и зданіе получало видъ крѣпости; пароль былъ тотъ же, что и для всѣхъ парижскихъ постовъ.

Спеціальными приказами, отдаваемыми квесторами, воспрещалось впускать какую бы то ни было вооруженную силу, за исключеніемъ караула.

Въ ночь съ 1-го на 2-е декабря, зданіе Законодательнаго Корпуса охранялось батальономъ 42-го полка.

Засѣданіе 1-го декабря, весьма мирное, посвященное обсужденію муниципальнаго закона, окончилось поздно баллотировкой, производившейся на трибунѣ. Въ ту минуту, какъ квесторъ собранія, Базъ, входилъ на трибуну, чтобы подать свой голосъ, одинъ изъ представителей, принадлежавшій къ такъ называемымъ "елисейскимъ скамьямъ", подошелъ къ нему и шепнулъ на-ухо: "сегодня ночью васъ увезутъ". Каждый день получались подобныя предостереженія, а потому, какъ мы объяснили выше, на нихъ никто уже не обращалъ вниманія. Но, тѣмъ не менѣе, тотчасъ-же послѣ засѣданія, квесторы призвали къ себѣ полицейскаго комиссара, спеціально состоявшаго при собраніи. При этомъ присутствовалъ и президентъ Дюпенъ. Спрошенный комиссаръ объявилъ, что, по донесеніямъ его агентовъ, тишина была всюду мертвая и что сегодня ночью, конечно, опасаться нечего. Когда же квесторы продолжали настаивать, президентъ Дюпенъ сказалъ только: "Пустяки" и ушелъ.

Въ тотъ же день, 1-го декабря, около трехъ часовъ, когда тесть генерала Лефло переходилъ бульваръ, противъ кафе Тортони, кто-то, быстро проскользнувъ мимо него, проговорилъ надъ его ухомъ слѣдующія знаменательныя слова: "одиннадцать часовъ -- полночь". Въ квестурѣ и этимъ никто не встревожился; нѣкоторые даже посмѣялись, потому что это вошло ужъ въ привычку. Однако же, генералъ Лефло не хотѣлъ лечь спать, пока не пройдетъ назначенный часъ, и оставался въ канцеляріи квестуры до часу ночи.

При редакціи "Монитора" состояло четыре разсыльныхъ, относившихъ стенографическіе отчеты о засѣданіяхъ собранія въ типографію для набора и затѣмъ приносившихъ корректурные листы въ засѣданіе собранія Ипполиту Прево, который исправлялъ ихъ. Ипполитъ Прево, имѣвшій, въ качествѣ главнаго стенографа, квартиру въ законодательскомъ корпусѣ, редактировалъ, въ то же время, музыкальный фельетонъ въ "Мониторѣ". Вечеромъ, 1-го декабря, онъ былъ въ Комической Оперѣ, на первомъ представленіи новой пьесы, и возвратился домой послѣ полуночи. Четвертый разсыльный "Монитера" дожидался его съ корректурой послѣдняго столбца отчета. Прево продержалъ корректуру, и разсыльный ушелъ. Былъ второй часъ вначалѣ. Повсюду царствовала глубокая тишина. За исключеніемъ караула, всѣ во дворцѣ спали.

Въ этотъ часъ ночи произошло нѣчто странное. Старшій адъютантъ батальона, стоявшаго въ караулѣ въ зданіи Собранія, пришелъ къ батальонному командиру и сказалъ: "Меня требуетъ полковникъ" и, согласно правиламъ дисциплины, прибавилъ: "Позволите мнѣ идти?" Командиръ удивился. "Идите, сказалъ" онъ съ нѣкоторой досадой.-- Но полковнику не слѣдовало бы вызывать къ себѣ офицера, стоящаго въ караулѣ". Одинъ изъ караульныхъ солдатъ слышалъ, не понимая значенія этихъ словъ, какъ командиръ, расхаживая взадъ и впередъ по комнатѣ, повторялъ нѣсколько разъ: На кой чортъ онъ ему нуженъ?

Черезъ полчаса старшій адъютантъ возвратился. "Ну что, спросилъ командиръ:-- зачѣмъ требовалъ васъ полковникъ?"

-- Ничего особеннаго, отвѣчалъ адъютантъ.-- Онъ сдѣлалъ нѣкоторыя распоряженія по службѣ, на завтрашній день". Часть ночи прошла. Около четырехъ часовъ утра, адъютантъ снова явился къ батальонному командиру. "Полковникъ зоветъ меня къ себѣ, господинъ командиръ", сказала онъ.-- "Опять! воскликнулъ тотъ.-- Это становится страннымъ. Нечего дѣлать, идите!" Къ обязанностямъ старшаго адъютанта относилось, между прочимъ, отдавать приказа, а, стало быть, и отмѣнять ихъ. По уходѣ старшаго адъютанта, батальонный командиръ, котораго это обстоятельство сильно встревожило, счелъ долгомъ извѣстить обо всемъ военнаго коменданта зданія и поднялся въ квартиру его. Комендантомъ былъ подполковникъ Ніольсъ. Онъ уже легъ спать, и вся прислуга разошлась также по своимъ комнатамъ. Батальонный командиръ, человѣкъ новый, плохо знакомый съ расположеніемъ зданія, шелъ ощупью по корридору и, остановившись у одной двери, которую принялъ за дверь комендантской квартиры, позвонилъ. Никто не явился; дверь не отперли, и батальонный командиръ сошелъ внизъ, не сказавъ ни съ кѣмъ ни слова.

Съ своей стороны, старшій адъютантъ возвратился въ зданіе, но батальонный командиръ уже не видалъ его. Адъютантъ оставался у рѣшетки, выходившей на площадь Бургонь, и, закутавшись въ свой плащъ, расхаживалъ по двору, словно поджидая кого-то.

Какъ только большіе соборные часы пробили пять, войска, спавшіе въ баракахъ у Дома Инвалидовъ, были внезапно разбужены. Вполголоса былъ отданъ приказъ забирать оружіе, тихо, безъ шума; и вскорѣ два полка, съ ранцами на плечахъ, направились къ зданію Собранія. Это были полки 6-й и 42 й. Въ то же время, т. е. ровно въ пять часовъ, во всѣхъ концахъ Парижа, изъ всѣхъ казармъ разомъ, выходила осторожно пѣхота, съ полковыми командирами во главѣ. Адъютанты и ординарцы Луи Бонапарта, разосланные по всѣмъ казармамъ, завѣдывали раздачею оружія. Кавалерію двинули только три четверти часа спустя послѣ пѣхоты, изъ опасенія, чтобы лошадиный топотъ не разбудилъ слишкомъ рано спящаго Парижа.

Г. де-Персиньи, привезшій изъ Елисейскаго Дворца въ бараки дома инвалидовъ приказъ о раздачѣ оружія, шелъ во главѣ 42-го полка, рядомъ съ полковникомъ Эспинасомъ. Въ арміи разсказывали -- въ настоящее время, къ фактамъ, прискорбнымъ для чести, такъ привыкли, что о нихъ говорятъ съ какимъ-то мрачнымъ равнодушіемъ -- что, выступая вмѣстѣ съ своимъ полкомъ изъ казармъ, одинъ полковникъ -- онъ могъ бы быть названъ -- поколебался и что тогда присутствовавшій при этомъ "елисеецъ" вынулъ изъ кармана запечатанный пакетъ и сказалъ ему: "Я согласенъ, полковникъ, что мы подвергаемся большому риску; но вотъ здѣсь, въ этомъ пакетѣ, который мнѣ приказано вручить вамъ, вы найдете сто тысячъ франковъ банковыми билетами на непредвидѣнныя случайности". Пакетъ былъ принятъ, и полкъ двинулся.

Вечеромъ, 2-го декабря, этотъ полковникъ говорилъ одной женщинѣ: "Я заработалъ ныньче сто тысячъ франковъ и генеральскіе эполеты". И женщина выгнала его.

Ксавье-Дюрьё, отъ котораго мы слышали это, впослѣдствіи, изъ любопытства, видѣлся съ этой женщиной. Она подтвердила ему этотъ фактъ. "Разумѣется, она выгнала негодяя! Солдатъ, измѣнившій своему знамени, осмѣлился прійти къ ней! Станетъ она пускать къ себѣ такого человѣка! Нѣтъ! До этого она еще не дошла! И она прибавила, разсказывалъ Ксавье-Дюрьё:-- я, вѣдь только публичная женщина!"

Между тѣмъ, въ полицейской префектурѣ дѣлались другого рода таинственныя распоряженія.

Запоздалые жители, возвращавшіеся къ себѣ домой поздней ночью, могли замѣтить огромное количество фіакровъ, собранныхъ въ разныхъ пунктахъ, отдѣльными кучками, около улицы Жеррзалемъ.

Наканунѣ, къ одиннадцати часамъ вечера, подъ предлогомъ прибытія въ Парижъ изъ Генуи и Лондона эмигрантовъ, собраны были внутри зданія префектуры охранительная бригада и восемьсотъ городскихъ сержантовъ; въ три часа утра, получили у себя на квартирахъ приказаніе явиться туда же всѣ сорокъвесемь комиссаровъ Парижа и предмѣстій, равно какъ и полицейскіе офицеры. Черезъ часъ, они прибыли. Ихъ размѣстили въ отдѣльныя комнаты и разобщили между собою, насколько это было возможно.

Въ пять часовъ, изъ кабинета префекта раздались звонки. Префектъ Моп а призывалъ полицейскихъ комиссаровъ къ себѣ въ кабинетъ, одного за другимъ, объясняя имъ замыселъ и предстоящую каждому роль въ преступленіи. Ни одинъ не отказался. Нѣкоторые благодарили. Дѣло было въ томъ, чтобы захватить на дому семьдесятъ-восемь демократовъ, пользовавшихся наибольшимъ вліяніемъ въ своихъ околодкахъ и которыхъ въ Елисейскомъ Дворцѣ опасались, какъ возможныхъ предводителей баррикадъ. Кромѣ того -- покушеніе еще болѣе дерзкое!-- положено было арестовать шестнадцать народныхъ представителей. Для этой послѣдней цѣли выбраны были тѣ изъ полицейскихъ комиссаровъ, которые казались наиболѣе способными сдѣлаться бандитами. Между ними и распредѣлили представителей. Каждый получилъ своего. Куртилю достался Шаррасъ, Дегранжу -- Надо, Тюбо-старшій получилъ Тьера, Гюбо-младшій -- генерала Бедо, генерала Шангарнье предоставили Лера, а генерала Кавеньяка -- Колену, Дурланъ получилъ представителя Валентена, Бенуа -- представителя Міо, Алларъ -- представителя Шола. На долю комиссара Бланше выпалъ генералъ Ламорисьеръ, а комиссару Барле достался г. Роже дю-Норъ, Комиссаръ Гронфье получилъ Греппо, а комиссаръ Будро -- Лагранжа. Квесторовъ распредѣлили такъ: Базъ порученъ былъ комиссару Приморену, а генералъ Лефлё -- комиссару Бертоліо.

Приказы объ арестѣ, съ именами представителей, заготовленные уже заранѣе, лежали въ кабинетѣ префекта. Оставалось только вписать въ нихъ имена комиссаровъ. Они были вписаны въ минуту отправленія.

Кромѣ вооруженной силы, обязанной поддерживать полицію, каждаго комиссара должны были сопровождать нѣсколько городскихъ сержантовъ и нѣсколько агентовъ, переодѣтыхъ въ гражданское платье. Для арестованія генерала Шангарнье назначенъ былъ, въ помощь комиссару Лера, какъ донесъ о томъ Бонапарту префектъ Мопа, капитанъ республиканской гвардіи Бодине.

Около пяти съ половиной часовъ, заготовленные фіакры были поданы, и всѣ отправились, каждый съ своими инструкціями.

Въ это время, въ другомъ концѣ Парижа, въ старой улицѣ du Temple, въ старинномъ домѣ герцоговъ Субизъ, обращенномъ въ королевскую-нынѣ національную -- типографію, приводилась въ исполненіе другая часть заговора.

Около часу ночи, одинъ прохожій, возвращавшійся въ старую улицу Temple, черезъ улицу Vieilles-Haudriettes, замѣтилъ на углу этихъ двухъ улицъ, въ нѣсколькихъ большихъ окнахъ, яркое освѣщеніе. Это были окна національной типографіи. Онъ повернулъ направо въ улицу Temple; минуту спустя, онъ проходилъ мимо вогнутаго полукруга, гдѣ находится подъѣздъ типографіи. Главный входъ былъ запертъ. Двое часовыхъ стояли у маленькой боковой калитки. Она была полуотворена, и прохожій, заглянувъ на дворъ типографіи, увидалъ, что онъ полонъ солдатъ. Солдаты не разговаривали; не слышно было никакого шума, и только штыки блестѣли. Удивленный прохожій приблизился. Одинъ изъ часовыхъ грубо оттолкнулъ его, крикнувъ: "мимо!"

Какъ городскіе сержанты въ префектурѣ полиціи, такъ и рабочіе въ типографіи были задержаны для ночной работы. Въ то самое время, какъ Ипполитъ Прево возвращался въ законодательный корпусъ, директоръ національной типографіи возвращался въ типографію, и также изъ Комической Оперы, гдѣ въ первый разъ шла новая пьеса брата его, Сен-Жоржа. Войдя въ типографію, директоръ, получившій уже въ теченіи дня инструкціи изъ Елисейскаго Дворца, тотчасъ же взялъ пару карманныхъ пистолетовъ и сошелъ въ сѣни, которыя сообщались съ дворомъ типографіи. Вскорѣ послѣ того, ворота, выходившія на улицу, отворились и на дворъ типографіи въѣхалъ фіакръ. Изъ него, вышелъ человѣкъ съ большимъ портфелемъ. Директоръ подошелъ къ этому человѣку и спросилъ его:

-- Это вы, г. де-Бевиль?

-- Да, отвѣчалъ тотъ.

Фіакръ поставили въ сарай, лошадей отвели въ конюшню, а кучера помѣстили въ отдѣльную комнату въ нижнемъ этажѣ. Ему дали вина и сунули въ руку кошелекъ съ деньгами. Вино и луидоры -- въ этомъ вся суть такого рода политики. Бучеръ напился и заснулъ. Его заперли въ комнатѣ.

Не успѣли затвориться главныя ворота типографіи, какъ ихъ отворили опять, чтобы впустить на дворъ вооруженныхъ людей, вошедшихъ въ молчаніи. Потомъ ворота были снова заперты. Это была рота подвижной жандармеріи, 4-я рота 1 то батальона, подъ начальствомъ капитана ла-Рошъ д'Уази. Какъ можно будетъ видѣть изъ послѣдующаго, люди 2-го декабри старались наиболѣе щекотливыя дѣла поручать подвижной жандармеріи и республиканской гвардіи, т. е. двумъ корпусамъ, почти исключительно состоявшимъ изъ прежнихъ муниципальныхъ гвардейцевъ, таившихъ въ душѣ озлобленіе противъ февральскихъ событій.

Письмомъ военнаго министра, которое имѣлъ при себѣ капитанъ ла-Рошъ д'Уази, предписывалось ему, съ командой, состоять въ распоряженіи директора національной типографіи. Молча зарядили ружья; разставили часовыхъ въ наборныхъ, въ корридорахъ, у дверей, у оконъ -- повсюду, и двоихъ у выхода. Капитанъ спросилъ: какой приказъ онъ долженъ отдать солдатамъ. "Самый простой, отвѣчалъ человѣкъ пріѣхавшій въ фіакрѣ:-- въ каждаго, кто попытается уйти или открыть окно -- стрѣлять".

Человѣкъ этотъ былъ дѣйствительно г. де-Бевиль, адъютантъ Бонапарта. Онъ удалился съ директоромъ типоврафіи въ большой уединенный кабинетъ, расположенный въ первомъ этажѣ и окна котораго выходили въ садъ. Здѣсь онъ передалъ директору все, что привезъ съ собой: декретъ о распущеніи палаты, воззваніе къ арміи, воззваніе къ народу, декретъ о созваніи избирателей; затѣмъ, прокламаціи префекта Мона и его письмо къ полицейскимъ комиссарамъ. Первые четыре документа, отъ начала до конца, были написаны собственной рукой президента. Кое-гдѣ замѣчались помарки.

Рабочіе ждали. Каждаго изъ никъ помѣстили между двумя жандармами, съ приказаніемъ не произносить ни слова. Затѣмъ, распредѣлили оригиналъ для набора, разрѣзавъ листки на самые маленькіе кусочки, такъ чтобы ни одинъ наборщикъ не могъ прочесть цѣлой фразы. Директоръ объявилъ, что въ часъ все должно быть напечатано. Оттиски приносили къ полковнику Бевилю, сводившему ихъ и державшему корректуры. Печатаніе производилось съ тѣми же предосторожностями: у каждаго станка стояло по два солдата. Но, несмотря на всѣ старанія, работа продолжалась два часа. Жандармы слѣдили за наборщиками; Бевиль слѣдилъ за С.-Жоржемъ.

Когда все было кончено, произошло нѣчто довольно подозрительное, походившее на измѣну измѣнѣ. Такого рода преступленія всегда подвержены этимъ случайностямъ. На измѣнника -- два измѣнника. Бевиль и С.-Жоржъ, эти два сооумышленника, въ рукахъ которыхъ находилась тайна государственнаго переворота, т. е. голова президента, и которые ни подъ какимъ видомъ не должны были обнаруживать этой тайны до рѣшительнаго часа, потому что иначе все дѣло могло быть проиграно, вздумали посвятить въ нее немедленно двѣсти человѣкъ, "для того, чтобы видѣть, какое это произведетъ впечатлѣніе на солдатъ", какъ выразился впослѣдствіи довольно наивно полковникъ Бевиль. Они прочли только-что вышедшія изъ-подъ станка таинственные документы подвижной жандармеріи, выстроенной на дворѣ, и бывшіе муниципальные гвардейцы покрыли ихъ рукоплесканіями.-- Но еслибы они зашикали, спрашивается: что стали бы тогда дѣлать эти два господина, устроившіе маленькую репетицію государственнаго переворота? Вѣдь, пожалуй, г. Бонапартъ пробудился бы отъ своихъ грезъ въ венсенскомъ замкѣ.

Кучера выпустили, фіакръ заложили; и въ 4 часа утра, адъютантъ, вмѣстѣ съ директоромъ типографіи -- съ этой минуты оба преступники -- привезли въ префектуру полиціи кипы отпечатанныхъ декретовъ.

Здѣсь начался ихъ позоръ: префектъ Моп а пожалъ имъ руки. Толпы афишёровъ, завербованныхъ на этотъ случай, разсыпались по всѣмъ направленіямъ наклеивать декреты и прокламаціи.

Это былъ именно тотъ часъ, когда войска заняли зданіе національнаго собранія. Со стороны Университетской Улицы есть входъ въ это зданіе, служившій нѣкогда подъѣздомъ дворца Бурбоновъ" и къ которому примыкаетъ проходъ, ведущій въ домъ президента. Это крыльцо, извѣстное подъ названіемъ "президентскаго", охранялось, обыкновенно, часовымъ. Уже нѣсколько времени, старшій адъютантъ, за которымъ два раза въ теченіи ночи присылалъ полковникъ Эспинасъ, неподвижно и молча стоялъ подлѣ этого часового. Спустя пять минутъ послѣ выхода своего изъ бараковъ Дома Инвалидовъ, 42-й полкъ, за которымъ, въ нѣкоторомъ разстояніи, слѣдовалъ шестой, обошедшій улицей Бургонь, вступалъ въ Университетскую Улицу. Полкъ, разсказывалъ одинъ очевидецъ, шелъ, какъ ходятъ въ комнатѣ больного. Волчьими шагами подкрался онъ къ президентскому подъѣзду и законъ попалъ въ засаду.

Часовой, увидѣвъ приближающееся войско, хотѣлъ закричать: кто идетъ? но адъютантъ схватилъ его за руку и, въ качествѣ офицера, отдающаго приказанія по караулу, велѣлъ ему пропустить 42-й полкъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ велѣлъ озадаченному привратнику отворить дверь. Персиньи вошелъ и сказалъ: дѣло сдѣлано.

Національное собраніе было занято.

На шумъ шаговъ прибѣжалъ батальонный командиръ Мёнье.-- "Комендантъ! закричалъ Эспинасъ:-- я пришелъ смѣнять вашъ баталіонъ". Комендантъ поблѣднѣлъ. Онъ простоялъ съ минуту потупившись. Потомъ, вдругъ, быстрымъ движеніемъ руки, сорвалъ съ себя эполеты, вынулъ изъ ноженъ свою шпагу, переломилъ ее о колѣни, бросилъ ея обломки на мостовую и, весь дрожа отъ негодованія, воскликнулъ громовымъ голосомъ: Полковникъ! вы безчестите нумеръ полка!

-- Хорошо, хорошо, отвѣчалъ Эспинасъ.

Президентскій подъѣздъ оставили открытымъ; но другіе не отпирали. Часовые на всѣхъ постахъ были замѣнены другими. Батальонъ, стоявшій въ караулѣ отослали въ бараки Дома Инвалидовъ. Въ проходѣ и на главномъ дворѣ солдаты составили ружья въ козлы. 42-й полкъ, по прежнему, молча, занялъ всѣ входы, наружные и внутренніе, дворъ, залы, галлереи, корридоры. Во дворцѣ всѣ продолжали спать.

Вскорѣ пріѣхали два маленькіе купе, такъ называемые quarante sous, и два фіакра, сопровождаемые двумя взводами республиканской гвардіи и венсенскихъ стрѣлковъ, и нѣсколькими отрядами полицейскихъ. Изъ купе вышли комиссары Бертоліо и Приморенъ.

Въ то время, какъ подъѣзжали эти кареты, у рѣшотки, выходившей на площадь Бургонь, показался человѣкъ, лысый, но еще молодой. Онъ имѣлъ видъ свѣтскаго человѣка, возвращающагося изъ оперы, и дѣйствительно, онъ возвращался оттуда, но по дорогѣ заѣзжалъ въ вертепъ: онъ явился изъ Елисейскаго Дворца. Это былъ г. де-Морни. Онъ посмотрѣлъ съ минуту, какъ солдаты ставили ружья въ козлы, и потомъ прошелъ къ президентскому подъѣзду. Здѣсь онъ обмѣнялся нѣсколькими словами съ Персиньи. Четверть часа спустя, онъ, съ двумя стами пятидесятою венсенскими стрѣлками, занялъ министерство внутреннихъ дѣлъ и, заставъ испуганнаго Ториньи, вручилъ ему, безъ дальнихъ объясненій, благодарственное письмо г. Бонапарта. За нѣсколько дней передъ тѣмъ, наивный добрякъ Ториньи, слова котораго мы привели выше, говорилъ групѣ людей, когда Морни проходилъ по близости: Какъ эти монтаньяры клевещутъ на президента! Нарушить присягу и сдѣлать coup d'état вѣдь на это пойдетъ только мерзавецъ!" Внезапно разбуженный посреди ночи и смѣненный съ своего министерскаго поста, какъ часовые національнаго собранія, онъ съ удивленіемъ пробормоталъ, протирая глаза: Э? Такъ стало быть президентъ...-- Да, отвѣчалъ Морни, захохотавъ.

Пишущій эти строки зналъ лично Морни. Морни и Балевскій пользовались въ семействѣ Бонапарта положеніемъ, одинъ королевскаго, другой императорскаго принца -- съ лѣвой стороны. Что такое былъ Морни? Вотъ что: высокомѣрный, веселый, интриганъ, но не изъ суровыхъ, другъ Ромьё и партизанъ Гизо; съ свѣтскими манерами и съ нравами игорныхъ домовъ; довольный собой, остроумный человѣкъ, въ которомъ извѣстный либерализмъ мыслей уживался съ наклонностью къ выгодному злодѣйству, человѣкъ, умѣвшій пріятно улыбаться, показывая при этомъ скверные зубы; любившій разгульную жизнь, разсѣянный; но сосредоточенный, некрасивый, всегда въ духѣ, жестокій, изящно одѣтый, безстрашный, готовый бросить на произволъ судьбы брата узника и рисковать головой за брата императора; имѣвшій одну мать съ Луи Бонапартомъ и, подобно Луи Бонапарту -- неизвѣстнаго отца, такъ, что могъ бы называться Богарне или Флао, а назывался Морни; въ литературѣ до водевиля и въ политикѣ до трагедіи, кутила, убійца, фривольный -- насколько фривольность мирится съ злодѣйствомъ, достойный фигурировать и въ комедіи Мариво, и въ лѣтописяхъ Тацита. Ни капли совѣсти, безупречно одѣтый, любезный и подлый; при случаѣ, герцогъ съ головы до ногъ -- таковъ былъ этотъ злодѣй.

Еще не было шести часовъ утра; войска начинали прибывать на площадь Согласія, гдѣ Леруа-Сент-Арно дѣлалъ изъ смотръ.

Полицейскіе комиссары, Бертоліо и Приморенъ, выстроили двѣ роты подъ сводами главной лѣстницы квестуры, но сами по этой лѣстницѣ не пошли. Взявъ съ собой полицейскихъ агентовъ, знавшихъ всѣ сокровенные уголки дворца Бурбоновъ, они отправились корридорами.

Генералъ Лефло помѣщался въ павильонѣ. У него въ эту ночь, находились его зять и сестра, пріѣхавшіе въ Парижъ погостить. Они спали въ комнатѣ, дверь которой выходила въ одинъ изъ корридоровъ дворца. Комиссаръ Бертоліо постучался въ эту дверь. Ее отперли, и онъ ворвался съ своими агентами въ комнату, гдѣ спала женщина. Зять генерала вскочилъ съ постели и крикнулъ квестору, спавшему въ сосѣдней комнатѣ:-- "Адольфъ! ломятся въ двери; домъ полонъ солдатъ. Вставай!" Генералъ открылъ глаза и увидѣлъ передъ своей кроватью комиссара Бертоліо. Онъ вскочилъ.

-- Генералъ, сказалъ комиссаръ.-- Я явился исполнить свою обязанность.

-- Понимаю, отвѣчалъ генералъ Лефло.-- Вы измѣнникъ.

Комиссаръ пробормоталъ слова: "заговоръ противъ безопасности государства"... и предъявилъ приказъ объ арестованіи. Генералъ, не говоря ни слова, ударилъ ладонью по этой гнусной бумагѣ.

Потомъ онъ сталъ одѣваться въ парадную форму. Надѣвая мундиръ, напоминавшій взятіе Константины и Медеи, честный воинъ, очевидно, обольщалъ себя наивной мечтой, что для солдатъ, которыхъ онъ встрѣтитъ на пути своемъ, еще существуютъ алжирскіе генералы! Но для нихъ существовали только генералы западни! Жена обнимала его Сынъ его, семилѣтній ребенокъ, въ одной рубашенкѣ, заливаясь слезами, говорилъ полицейскому комиссару: "Пощадите, г. Бонапартъ!" Генералъ, прощаясь съ женой, шепнулъ ей на ухо: "На дворѣ стоятъ пушки. Постарайся, чтобъ изъ какой нибудь дали выстрѣлъ".

Комиссаръ и агенты увели его. Онъ презиралъ этихъ людей и не говорилъ съ ними; но, когда онъ очутился на дворѣ, когда увидалъ солдатъ и полковника Эспинаса, сердце воина и бретонца заговорило въ немъ.

-- Полковникъ Эспинасъ! воскликнулъ онъ:-- вы безчестный человѣкъ, и я надѣюсь еще прожить до того времени, когда мнѣ придется сорвать съ васъ мундирныя пуговицы!

Полковникъ Эспинасъ потупился и пробормоталъ:-- я васъ не знаю.

Одинъ изъ батальонныхъ командировъ, взмахнувъ своей шпагой, крикнулъ: "Довольно съ насъ генераловъ-адвокатовъ!" Нѣсколько солдатъ, скрестивъ штыки, приставили ихъ къ груди безоружнаго арестанта; три городскіе сержанта втолкнули его въ карету, и одинъ подпоручикъ, подойдя къ ней и заглянувъ въ лицо этого человѣка, который, какъ гражданинъ, былъ его представителемъ и, какъ солдатъ -- его генераломъ, крикнулъ ему это гнусное слово: Каналья!

Комиссаръ Приморенъ, въ своей чередъ, обошелъ корридорами для того, чтобъ вѣрнѣй захватить другого квестора, База.

Дверь изъ квартиры База выходила въ корридоръ, сообщавшійся съ заломъ національнаго собранія. Въ эту дверь постучалъ комиссаръ Приморенъ. "Кто тамъ? откликнулась одѣвавшаяся служанка.-- Полицейскій комиссаръ отвѣтилъ Приморенъ. Служанка, думая, что это полицейскій комиссаръ собранія, отворила. Въ эту минуту г. Базъ, услышавшій шумъ, накидывая на себя халатъ, закричалъ:-- не впускайте!

Едва онъ успѣлъ произнести эти слова, какъ агентъ, переодѣтый въ гражданское платье, и три городскіе сержанта въ мундирахъ вломились въ комнату. Агентъ, разстегнувшись и показывая свой трехъ-цвѣтный шарфъ, сказалъ г. Базу:-- Узнаете ли вы это?-- "Вы негодяй!" отвѣчалъ квесторъ.

Сержанты схватили г. База. "Вы непосмѣете увести меня, сказалъ квесторъ.-- Вы, какъ полицейскій комиссаръ, какъ должностное лицо, должны сознавать что вы дѣлаете. Вы покушаетесь на неприкосновенность народнаго представительства, нарушаете законъ, вы преступникъ!"

Завязалась борьба въ рукопашную -- одного противъ четверыхъ. Г-жа Базъ и двѣ ея маленькія дочери подняли крикъ. Служанку городскіе сержанты отталкивали кулаками. "Вы разбойники!" кричалъ Базъ. Его унесли на рукахъ. Онъ отбивался, почти нагой. Его халатъ былъ изодранъ въ клочки, на тѣлѣ, были слѣды побоевъ; на рукахъ кровь и ссадины. Лѣстница, нижній этажъ, дворъ были полны солдатъ. Они стояли, держа ружья "къ ногѣ" и съ примкнутыми штыками. Квесторъ обратился къ нимъ: "Вашихъ представителей арестуютъ. Вамъ дали оружіе не затѣмъ, чтобъ вы нарушали законы". У одного сержанта былъ крестъ совсѣмъ новенькій. "Развѣ вы получили вашъ крестъ за такія дѣла?" Сержантъ отвѣчалъ: "Мы знаемъ только одного господина".-- "Я замѣтилъ нумеръ вашего полка, продолжалъ г. Базъ.-- Это полкъ опозоренный". Солдаты слушали молча, угрюмые словно съ просонья. "Не отвѣчайте, говорилъ имъ комиссаръ Приморенъ:-- это до васъ не касается". Квестора пронесли черезъ дверь въ караульню "Черной Двери".

Такъ называется маленькая дверь, пробитая подъ сводами, противъ кассы національнаго собранія, и выходящая въ Улицу Бургонь, противъ Лилльской Улицы.

Къ дверямъ и къ маленькому крыльцу кордегардіи поставили нѣсколькихъ часовыхъ, и г. База оставили тутъ подъ надзоромъ трехъ городскихъ сержантовъ. Солдаты, безъ мундира и безъ оружія, по временамъ, проходили мимо. Квесторъ пытался обращаться къ нимъ, взывая къ ихъ воинской чести:-- Не отвѣчайте! говорили солдатамъ городскіе сержанты.

Между тѣмъ, комиссаръ Приморенъ со своими агентами перерылъ все въ кабинетѣ квестора. Всѣ ящики были вскрыты и обшарены. Обыскъ продолжался болѣе часу.

Г. Базу принесли его платье; онъ одѣлся. По окончаніи обыска, его выпустили изъ караульни. На дворѣ дожидался фіакръ. Г. Базъ сѣлъ въ него, и съ нимъ трое городскихъ сержантовъ. Фіакръ, направляясь къ президентскому подъѣзду, долженъ былъ проѣхать черезъ главный дворъ, потомъ черезъ пушечный. Начинало свѣтать; г. Базъ заглянулъ на этотъ дворъ, желая узнать, стоятъ ли еще тамъ орудія. Онъ увидалъ зарядные ящики, поставленные въ рядъ, съ поднятыми дышлами. Мѣста, гдѣ стояла часть пушекъ и два единорога, были пусты.

Не доѣзжая президентскаго подъѣзда, карета на минуту остановилась. На тротуарахъ, по обѣимъ сторонамъ улицы, стояли ряды солдатъ, опершись правой рукой на ружья съ примкнутыми штыками. Подъ однимъ деревомъ три человѣка, съ обнаженными саблями, совѣщались о чемъ-то. Это были: полковникъ Эспинасъ, котораго Базъ узналъ, какой-то подполковникъ съ черно-оранжевой лентой на шеѣ, и командиръ уланскаго эскадрона. Окна кареты были подняты; г. Базъ хотѣлъ опустить ихъ и обратиться къ разговаривавшимъ. Но городскіе сержанты схватили его за руку. Явился комиссаръ Приморенъ. Онъ собирался сѣсть въ маленькое двухмѣстное купе, въ которомъ пріѣхалъ. "Г. Бакъ, сказалъ онъ, съ той разбойнической любезностью, которую дѣятели 2-го декабря старались выказывать, совершая свои преступленія:-- вамъ неудобно въ фіакрѣ, съ троими людьми; садитесь ко мнѣ." -- Оставьте меня, отвѣчалъ арестованный: -- съ ними мнѣ тѣсно, а ваше сосѣдство меня обезчестило бы. Когда карета поворотила на набережную д'Орсэ, съ ней встрѣтился взводъ 7-го уланскаго полка, скакавшаго полной рысью. Это былъ конвой. Кавалеристы окружили карету, и она помчалась.

По дорогѣ не произошло ничего особеннаго. По временамъ, при лошадиномъ топотѣ, растворялись окна, и въ нихъ высовывались головы. Арестованный, которому удалось, наконецъ, опустить окно, слышалъ встревоженные голоса: что это значитъ?

Карета остановилась. "Гдѣ мы?"--спросилъ г. Базъ.-- Въ Мазасѣ, отвѣчалъ одинъ изъ городскихъ сержантовъ.

Квестора привели въ канцелярію. Въ ту минуту, какъ онъ входилъ въ нее, оттуда уводили Надо и Вона. По срединѣ стоялъ столъ, къ которому сѣлъ комиссаръ Приморенъ, слѣдовавшій за каретой въ своемъ купе. Пока Приморенъ писалъ, Базъ замѣтилъ на столѣ бумагу. Это былъ, очевидно, списокъ задержанныхъ. Въ немъ стояи слѣдующія имена, въ томъ порядкѣ, въ какомъ мы ихъ приводомъ: Ламорисьеръ, Шаррасъ, Кавеньякъ, Шангарнье, Лефло, Тьеръ, Бедо, Рожэ-дю Норь, Шамболль. Вѣроятно, въ этомъ порядкѣ представители были привезены въ тюрьму.

Когда комиссаръ Приморенъ кончилъ писать, Базъ сказалъ ему: "Теперь примите мой протестъ и приложите его къ протоколу".-- Это не протоколъ, отвѣчалъ комиссаръ:-- это простой пржазъ.-- "Я все-таки желаю сейчасъ же написать свой протестъ", возразилъ Базъ.-- Вы еще успѣете это сдѣлать въ своей тюрьмѣ, съ улыбкой замѣтилъ человѣкъ, стоявшій у стола. Базъ обернулся.-- "Кто вы такой?" спросилъ онъ.-- Я директоръ тюрьмы, отвѣчалъ тотъ.-- "Въ такомъ случаѣ, сказалъ Базъ:-- я сожалѣю о васъ, потому что вы сознаёте, какое вы совершаете преступленіе". Директоръ тюрьмы поблѣднѣлъ и пробормоталъ нѣсколько непонятныхъ словъ. Комиссаръ всталъ. Базъ тотчасъ же занялъ его мѣсто и, сѣвъ къ столу, сказалъ Приморену: "Вы полицейскій офицеръ; а требую, чтобы вы присоедини" мой протестъ къ протоколу".

-- Ну, хорошо, сказалъ комиссаръ. Базъ написалъ слѣдующій протестъ. "Я, нижеподписавшійся, Жанъ-Дидье Базъ, представитель народа и квесторъ Національнаго Собранія, насильственно схваченный въ своемъ помѣщеніи, въ Національномъ Собраніи, и приведенный въ эту тюрьму вооруженной силой, которой я не имѣлъ возможности сопротивляться, протестую, отъ имени Національнаго Собранія и отъ своего собственнаго, противъ посягательства на національное представительство, совершеннаго надъ моими сотоварищами и надо мной. Писано въ Мазасѣ. 2-го декабря 1851, въ восемь часовъ утра. Базъ".

Между тѣмъ, какъ все это происходило въ Мазасѣ, солдаты смѣялись и пили на дворѣ Національнаго Собранія. Они варили кофе въ котлахъ, развели огни, и, такъ какъ пламя, раздуваемое вѣтромъ, касалось порою наружной стѣвы зала, то одинъ изъ старшихъ чиновъ квестуры, офицеръ національной гвардіи, Рамонъ де-ла-Круаэетъ рискнулъ замѣтить имъ: "Вы можете поджечь зданіе". Одинъ изъ солдатъ ударилъ его, въ отвѣтъ, кулакомъ.

Изъ пушекъ, взятыхъ съ пушечнаго двора, четыре направлены были противъ Собранія; двѣ, поставленныя на площади Булонь, противъ рѣшотки, и двѣ, поставленныя на площади Согласія -- противъ главнаго подъѣзда.

На поляхъ этой поучительной исторіи, отмѣтимъ фактъ: 42 и полкъ былъ тотъ самый, который арестовалъ Луи Бонапарта въ Буссони. Въ 1840 году этотъ полкъ помогалъ закону противъ заговорщика; въ 1851 -- заговорщику противъ закона. Таковы красоты пассивнаго послушанія!

IV.

Другія ночныя д23;янія.

Въ ту же самую ночь, во всѣхъ концахъ Парижа совершались разбойническіе подвиги: неизвѣстные люди, предводительствуя вооруженными отрядами и сами вооруженные топорами, кастетами, желѣзными ломами, шпагами, скрытыми подъ одеждой, пистолетами, рукоятки которыхъ высовывались наружу, молча подходили къ какому-нибудь дому, занимали всѣ выходы, запирали входную дверь на крючокъ, связывали дворника, овладѣвали лѣстницей, вламывались къ спящему человѣку, и когда онъ, внезапно разбуженный, спрашивалъ у этихъ бандитовъ: "кто вы такіе?" начальникъ шайки отвѣчалъ: "Полицейскій комиссаръ". Такъ было съ Ламорисьеромъ, которому Бланше, схвативъ его за воротъ, угрожалъ заткнуть ротъ; съ Греппо, котораго повалилъ на землю и самымъ грубымъ образомъ оскорблялъ Гронфье, явившійся въ сопровожденіи шести человѣкъ и имѣвшій при себѣ потайной фонарь и мясничій молотъ; съ Кавевьякомъ, схваченнымъ Боленомъ, медоточивымъ разбойникомъ, котораго скандализировали проклятія и ругательства генерала; съ Тьеромъ, арестованнымъ Гюбо-старшимъ, утверждавшимъ, что тотъ "дрожалъ и плакалъ" -- ложь, примѣшанная къ преступленію; съ Валантеномъ, котораго Дуріанъ и его сотоварищи стащили за ноги и за плечи съ постели и заперли въ полицейскій фургонъ; съ Міо, вынесшимъ впослѣдствіи страшныя муки въ африканскихъ казематахъ; съ Рожэ дю-Норъ, мужественымъ и остроумно-ироническимъ, подчивавшимъ бандитовъ хересомъ. Шаррасъ и Шангарнье захвачены были въ расплохъ. Они жили въ улицѣ Сент-Оноре, почти другъ противъ друга, Шангарнье въ No 3, Шаррасъ -- въ 14-мъ. Съ 9-го сентября, Шангарнье распустилъ охранявшихъ его ночью и вооруженныхъ съ головы до ногъ пятнадцать человѣкъ; а Шаррасъ, какъ мы видѣли, разрядилъ 1-го декабря свои пистолеты. Они лежали разряженные у него на столѣ, когда пришли его брать. Полицейскій комиссаръ бросился на нихъ. "Глупецъ! сказалъ Шаррасъ:-- еслибы они были заряжены, ты бы ужъ не существовалъ". Отмѣтимъ слѣдующую подробность: эти пистолеты подарены были Шаррасу при взятіи Маскары, генераломъ Рено, который, въ ту минуту, когда Шарраса арестовали, находилися на улицѣ въ числѣ сторонниковъ переворота. Еслибы пистолеты оставались заряженными и еслибы арестовать Шарраса поручили генералу Рено, то весьма любопытно было бы то обстоятельство, что пистолеты Рено убили бы самого Рено. Шаррасъ, конечно, не поколебался бы. Мы уже поименовали этихъ полицейскихъ негодяевъ, но повторить имена ихъ не безполезно. Куртень арестовалъ Шарраса, Лера арестовалъ Шангарнье, Лагранжъ арестовалъ Над о. Люди, такимъ образомъ схваченные въ своихъ квартирахъ, были народные представители, были неприкосновенны, и, слѣдовательно, къ насилію надъ личностью присоединялось новое преступленіе -- насиліе надъ конституціей.

Въ нахальствѣ, при совершеніи всего этого, недостатка не было. Полицейскіе агенты были веселы. Нѣкоторые изъ этихъ мерзавцевъ глумились. Въ Мазасѣ тюремщики острили надъ Тьеромъ. Над о прикрикнулъ на нихъ. Гюбо-младшій разбудилъ генерала Бедо. "Генералъ, вы арестованы".-- "Я пользуюсь не прикосновенностью".-- "Но не тогда, когда вы застигнуты на мѣстѣ преступленія".-- "Въ такомъ случаѣ, отвѣчалъ Бедо:-- значитъ я застигнутъ на мѣстѣ преступленія -- сна". Его взяли за воротъ и потащили въ фіакръ.

Встрѣтившись въ Мазасѣ, Над о пожалъ руку Грепао, а Лагранжъ -- руку Ламорисьера. Это разсмѣшило полицейскихъ. Нѣкто Тиріонъ, полковникъ, съ командорскимъ крестомъ на шеѣ, присутствовалъ при отправленіи генераловъ и представителей въ тюрьму.-- "Эй, вы! взгляните-ка мнѣ въ лицо!" крикнулъ ему Шаррасъ. Тиріонъ ушелъ.

Такимъ образомъ, не считая арестовъ, произведенныхъ позже, въ эту ночь, 2-го декабря, были заключены въ тюрьму 16 представителей и 78 гражданъ. Оба агента преступленія, Морни и Мопа, донесли объ этомъ Луи-Бонапарту. Coffrés, писалъ Морни. Bouclés, писалъ Мопа. Одинъ заимствовалъ арго у салоновъ, другой,-- у каторги: оттѣнки въ способѣ выражаться!

V.

Мракъ преступленія.

Версиньи толь ко-что ушелъ отъ меня. Въ то время, какъ я торопливо одѣвался, ко мнѣ пришелъ человѣкъ, которому я вполнѣ довѣрялъ. Это былъ Жераръ, честный бѣднякъ, столяръ, не имѣвшій работы, котораго я пріютилъ въ своемъ домѣ, рѣзчикъ по дереву и не лишенный нѣкотораго образованія. Онъ пришелъ съ улицы и весь дрожалъ.

-- Ну что? спросилъ я.-- Что говоритъ народъ?

Жераръ отвѣчалъ:

-- Дѣло обдѣлано такъ, что его не могутъ понять. Работники читаютъ аффиши и, не говоря ни слова, идутъ на работу. Говоритъ только одинъ изо ста, да и то затѣмъ, чтобъ сказать: отлично! Вотъ какъ имъ представляется дѣло: законъ 31 мая уничтоженъ -- это хорошо! Реакціонное большинство прогнано -- чудесно! Тьеръ арестованъ -- превосходно! Шангарнье схваченъ -- браво! Около каждой аффиши есть клакёры. Ратапуаль объясняетъ свой coup d'état Жаку Боному, и Жакъ Бономъ поддается на эту удочку. Короче, народъ одобряетъ -- вотъ мое убѣжденіе.

-- Пускай!

-- Но что-жь вы намѣрены дѣлать, г. Викторъ Гюго? спросилъ Жераръ.

Я вынулъ изъ шкафа свой трехцвѣтный шарфъ и показалъ ему. Онъ понялъ меня; мы пожали другъ другу руки.

Когда онъ уходилъ, вошелъ Карини. Полковникъ Карини -- человѣкъ неустрашимый. Во время возстанія въ Сициліи, онъ командывалъ кавалеріей у Мѣрославскаго. Онъ посвятилъ нѣсколько горячихъ, полныхъ энтузіазма страницъ этому возстанію. Карини -- одинъ изъ тѣхъ итальянцевъ, которые любятъ Францію, какъ мы, французы, любимъ Италію. У каждаго человѣка съ сердцемъ, въ нашъ вѣкъ, два отечества: прежній Римъ, и нынѣшній Парижъ.

-- Слава Богу! сказалъ мнѣ Карини.-- Вы еще на свободѣ.

И онъ прибавилъ:

-- Ударъ нанесенъ рѣшительный. Національное собраніе занято. Я оттуда. Въ Тюильри, на Площади Революціи, на набережныхъ, на бульварахъ -- всюду масса войскъ. У солдатъ на плечахъ ранцы. Орудія на-готовѣ... Если будутъ драться -- мы увидимъ нѣчто ужасное!

Я отвѣтилъ ему: "драться будутъ" и прибавилъ, смѣясь: -- Вы доказали, что полковники пишутъ, какъ поэты; теперь поэты должны драться, какъ полковники.

Я вошелъ въ комнату жены своей. Она ничего не знала и спокойно читала въ постели газету. Я взялъ съ собой пятьсотъ франковъ золотомъ. Я поставилъ на постель жены шкатулку, заключавшую въ себѣ девятьсотъ франковъ, всѣ деньги какія у меня оставались, и разсказалъ ей что произошло.

Она поблѣднѣла и спросила: "что ты намѣренъ дѣлать?"

-- Исполнить свой долгъ.

Она обняла меня и произнесла одно только слово: "исполни."

Мой завтракъ былъ поданъ. Я съѣлъ котлетку въ два пріема. Когда я кончалъ, вошла моя дочь. Ей показалось, что я, прощаясь съ ней, поцѣловалъ ее не такъ, какъ обыкновенно, и она спросила меня въ волненіи: что случилось?

-- Твоя мать объяснитъ тебѣ, сказалъ я и вышелъ.

Въ улицѣ la Tour d'Auvergne было, какъ всегда, тихо и безлюдно. Но, невдалекѣ отъ моего крыльца стояли четверо рабочихъ и разговаривали между собою. Они поклонились мнѣ. Я крикнулъ имъ: Вы знаете, что дѣлается?

-- Знаемъ, отвѣчали они.

-- Вѣдь это -- измѣна! Луи Бонапартъ душить республику. На народъ напали; нужно, чтобъ онъ защищался.

-- Онъ будетъ защищаться.

-- Вы обѣщаете мнѣ это?

Они крикнули: "да!"

Одинъ изъ нихъ прибавилъ: Мы клянемся!

Они сдержали слово. Баррикады были воздвигнуты въ моей улицѣ (Tour d'Auvergne), въ улицѣ Мучениковъ, въ Сите Родье, въ улицахъ Кокенаръ и Нотръ-Дамъ-де-Лореттъ.

VI.

Аффиши.

Разставшись съ этими мужественными людьми, я могъ прочесть на углу улицы Tour d'Auvergne и улицы Мучениковъ три гнусныя аффиши, приклеенныя ночью на стѣнахъ Парижа. Вотъ онѣ:

"Прокламація президента Республики.

"Воззваніе къ народу.

"Французы!

"Настоящее положеніе не можетъ идти далѣе. Съ каждымъ истекающимъ Днемъ увеличивается опасность страны. Національное собраніе, которое должно бы служить самымъ твердымъ оплотомъ порядка, сдѣлалось средоточіемъ заговоровъ. Патріотизмъ трехъ сотъ изъ его членовъ не могъ остановить его пагубныхъ стремленій. Вмѣсто того, чтобы составлять законы, клонящіеся къ общему благу -- оно куетъ оружіе для междоусобной войны. Оно посягаетъ на власть, которую я получилъ непосредственно отъ народа; поощряетъ всѣ дурныя страсти. Оно подрываетъ спокойствіе Франціи. Я распустилъ его и призываю весь народъ стать судьей между имъ и мною.

"Конституція, какъ вамъ извѣстно, была составлена съ цѣлью ослабить заранѣе ту власть, которую вы собирались вручать мнѣ. Шесть милліоновъ голосовъ явились блистательнымъ протестомъ противъ нея; но тѣмъ не менѣе, а строго соблюдалъ ее... Всѣ вызовы, клеветы, оскорбленія -- находили меня безстрастнымъ, Но нынѣ, когда основный договоръ не уважается даже тѣми, которые непрестанно ссылаются на него, и когда люди, погубившіе двѣ монархіи, хотятъ связать мнѣ руки, чтобы ниспровергнуть республику, долгъ мой -- разрушить ихъ вѣроломные замыслы, сохранить республику и спасти страну, воззвавъ! къ торжественному суду единственнаго властелина, котораго я признаю во Франціи -- народа.

"А потому я честно обращаюсь ко всей націи и говорю вамъ: если вы хотите, чтобъ это болѣзненное состояніе, унижающее насъ, грозящее намъ опасностями въ будущемъ, продолжалось, то выберите на мое мѣсто другаго, потому что я не хочу болѣе власти, которая, лишая меня возможности дѣлать добро, возлагаетъ на меня отвѣтственность за дѣла, которымъ я не въ силахъ помѣшать, и приковываетъ меня къ кормилу въ такую минуту, когда я вижу, что корабль стремится къ гибели...

"Если же вы, напротивъ, еще довѣряете мнѣ, то дайте возможность выполнить великую миссію, возложенную на меня вами.

"Миссія эта состоитъ въ томъ, чтобы заключить эру революцій, удовлетворивъ законнымъ нуждамъ народа и защитивъ его отъ вліянія разрушительныхъ страстей; она, въ особенности, состоитъ въ созданіи такихъ учрежденій, которыя пережили бы людей и могли послужить основой для чего либо прочнаго.

"Убѣжденный въ томъ, что современное колеблющееся положеніе власти и преобладаніе одного собранія, постоянно служатъ причинами волненій и раздоровъ, я предлагаю на ваше голосованіе слѣдующія основы конституціи, которыя будутъ разработаны впослѣдствіи собраніями.

"1. Отвѣтственный глава государства, избираемый на десять лѣтъ.

"2. Министры, зависящіе отъ одной исполнительной власти.

"3. Государственный совѣтъ, составленный изъ наиболѣе выдающихся людей, подготовляющихъ законы и поддерживающихъ ихъ при обсужденіи въ законодательномъ корпусѣ.

"4. Законодательный корпусъ, обсуждающій и вотирующій законы, избираемый посредствомъ всебщій подачи голосовъ безъбаллотировки по спискамъ, вредящей правильности выборовъ.

"5. Второе собраніе, составленное изъ всѣхъ знаменитостей страны -- власть уравновѣшивающая, хранительница основнаго договора и общественной свободы.

"Эта система, созданная въ началѣ нынѣшняго столѣтія первымъ консуломъ, однажды даровала уже Франціи спокойствіе и благосостояніе. Она обезпечила бы ихъ и еще разъ.

"Таково мое глубокое убѣжденіе. Если вы раздѣляете его -- заявите это своимъ голосованіемъ. Если же, напротивъ того, вы предпочитаете правительство, лишенное силы -- монархическое или республиканское -- заимствованное неизвѣстно изъ какого прошлаго, или химерическаго будущаго -- отвѣчайте отрицательно.

"Такимъ образомъ вы, въ первый разъ послѣ 1804 г., будете вотировать вполнѣ сознательно, хорошо понимая, за кого и за что.

"Если я не получу большинства вашихъ голосовъ, я потребую созыва новаго собранія и передамъ ему полномочіе, полученное мною отъ васъ.

"Но если вы вѣрите въ дѣло, символомъ котораго служитъ мое имя -- т. е. если Франція, возрожденная революціей 1789 года, и организованная императоромъ, все еще пользуется вашимъ сочувствіемъ, то провозгласите это, освятивъ права, которыя я у васъ испрашиваю.

"Тогда Франція и Европа будутъ предохранены отъ анархіи; препятствія рушатся, раздоры исчезнутъ, ибо, въ виду рѣшенія народа, всѣ преклонятся передъ волею Провидѣнія.

"Елисейскій Дворецъ, 2-го декабря 1851 г.

Луи Наполеонъ Бонапартъ."

"Прокламація

"Президента республики къ арміи.

"Солдаты!

"Гордитесь вашей миссіей: вы спасете отечество, ибо я раясчитываю на васъ не для нарушенія закона, а для того, чтобы заставить уважать первый законъ страны: верховную власть націи, которой я законный представитель.

"Давно уже вы страдали, подобно мнѣ, отъ разныхъ препятствій, мѣшавшихъ добру, которое я хотѣлъ дѣлать, и проявленію вашихъ симпатій ко мнѣ.

"Эти препятствія рушились.

"Національное Собраніе посягнуло на власть, ввѣренную мнѣ всей націей; оно перестало существовать.

"Я честно вэываю къ народу и арміи и говорю имъ: или дайте мнѣ средства обезпечить ваше благосостояніе, или изберите, вмѣсто меня, другого.

"Въ 1830 и 1848 гг., съ вами обошлись, какъ съ побѣжденными. Опозоривъ ваше героическое безкорыстіе, не сочли даже нужнымъ освѣдомиться о вашихъ желаніяхъ и симпатіяхъ; а. между тѣмъ, вы -- цвѣтъ націи. Теперь, въ эту торжественную минуту, я хочу, чтобы армія подала свой голосъ.

"Вотируйте же свободно, какъ граждане; но, какъ солдаты, не забывайте, что безпрекословное повиновеніе приказаніямъ главы правительства есть священный долгъ арміи, отъ генерала до солдата.

"Я, какъ лицо, отвѣтственное за свои дѣйствія передъ народомъ и передъ потомствомъ, озабочусь принять мѣры, которые кажутся мнѣ необходимыми для общаго блага. А вы непоколебимо слѣдуйте правиламъ дисциплины и чести и помогайте странѣ спокойно и обдуманно заявить свою волю.

"Будьте готовы къ подавленію всякой попытки стѣснить свободное проявленіе верховной власти народа.

"Солдаты! я не говорю вамъ о воспоминаніяхъ, связанныхъ съ моимъ именемъ. Они начертаны въ вашихъ сердцахъ. Между нами существуетъ неразрывная связь. Ваша исторіи -- моя исторія. Въ прошедшемъ у насъ есть общность славы и несчастія. Въ будущемъ явится общность чувствъ и стремленій, направленныхъ къ величію и спокойствію Франціи.

"Елисейскій Дворецъ. 2-го декабря 1851 г. Л. Н. Бонапартъ."

"Именемъ французскаго народа, президентъ республики декретируетъ:

"Статья 1-я. Національное собраніе распущено.

"Статья 2-я. Всеобщая подача голосовъ возстановлена. Законъ 31 мая уничтоженъ.

"Статья 3-я. Французскій народъ созывается въ комиціи, начиная съ 14-го декабря и до 21-го будущаго декабря.

"Статья 4-я. Осадное положеніе объявлено въ предѣлахъ перваго военнаго округа.

"Статья 5-я. Государственный совѣтъ распущенъ.

"Статья 6-я. На министра внутреннихъ дѣлъ возлагается исполненіе настоящаго декрета.

"Елисейскій Дворецъ. 2-го декабря 1851 г.

Луи Бонапартъ.

Министръ внутреннихъ дѣлъ де-Морни."

VII.

Улица Бланшъ No 70.

Сите-Гальяръ очень трудно отыскать. Это маленькая, пустынная улица того новаго квартала, который раздѣляетъ улицу Мучениковъ отъ улицы Бланшъ. Я, однако-жь, нашелъ ее. Когда я приближался къ дому No 4, Иванъ (Yvan) вышелъ изъ воротъ и сказалъ мнѣ: "Я здѣсь, чтобы васъ предупредить. Полиція наблюдаетъ за этимъ домомъ. Мишель ожидаетъ васъ въ улицѣ Бланшъ No 70, въ нѣсколькихъ шагахъ отсюда".

Я зналъ No 70 въ улицѣ Бланшъ. Здѣсь жилъ Малинъ, знаменитый президентъ Венеціанской республики. Впрочемъ, собирались не у него.

Привратница дома No 70 заставила меня подняться въ первый этажъ. Дверь отворилась и женщина, лѣтъ 40, красивая, съ посѣдѣвшими волосами, баронесса Коппанъ, которую я узналъ потому, что встрѣчалъ ее въ свѣтѣ и у себя, ввела меня въ гостиную.

Тамъ находились Мишель де-Буржъ и Александръ Рей, бывшій членъ учредительнаго собранія, краснорѣчивый писатель, мужественная душа. Александръ Рей редактировалъ тогда "Насьональ".

Мы пожали другъ другу руки. Мишель спросилъ: "Что вы думаете дѣлать, Гюго?" -- Все, отвѣчалъ я.-- "Это и мое мнѣніе" сказалъ онъ.-- Пришло еще нѣсколько представителей, и, между прочимъ, Пьеръ Лефранъ, Лабруссъ, Теодоръ Какъ, Ноэль Парфе, Арно (изъ Арьежа), Демосеенъ Олливье, тоже бывшій конституціоналистъ, Шарамоль. Негодованіе было глубокое, невыразимое. Лишнихъ словъ не тратили. Всѣ были исполнены мужественнаго гнѣва, поражающаго всякія рѣшенія.

Завязался разговоръ; стали обсуждать положеніе дѣлъ. Каждый сообщалъ свои новости. Теодоръ Какъ пришелъ отъ Леоши

Фошэ, жившаго въ улицѣ Бланшъ. Онъ разбудилъ Фошэ, который отъ него перваго узналъ новость дня. Первымъ словомъ Леона Фошэ было: "какое гнусное дѣло!"

Шарамоль, съ первыхъ же минутъ, выказалъ мужество, не измѣнившее ему въ теченіе слѣдующихъ четырехъ дней ни на одинъ мигъ. Шарамоль былъ человѣкъ высокаго роста, съ энергическимъ лицомъ, съ убѣжденной рѣчью. Онъ вотировалъ съ лѣвой, но сидѣлъ между депутатами правой. Въ Національномъ Собраніи онъ былъ сосѣдомъ Монталамбера и Ріансея. Между ними иногда происходили крупныя ссоры, которыя мы видѣли и которыя насъ забавляли.

Шарамоль явился на сходку въ No 70 въ какомъ-то военномъ плащѣ и воруженный.

Положеніе было очень серьёзное: арестовали шестнадцать представителей, всѣхъ генераловъ Національльнаго Собранія и, въ числѣ ихъ, того, кто былъ болѣе, чѣмъ генералъ -- Шарраса. Всѣ газеты быта запрещены; всѣ типографіи заняты войсками. На сторонѣ Бонапарта восьмидесяти тысячная армія, которая могла быть въ нѣсколько часовъ удвоена; на нашей сторонѣ -- ничего. Народъ обманутъ, да притомъ и безъ оружія. Телеграфъ -- въ ихъ распоряженіи. На всѣхъ стѣнахъ -- ихъ аффиши; а для насъ -- ни одного типографскаго станка, ни листа бумаги. Никакого средства заявить протестъ, никакого средства начать борьбу. Врагъ былъ въ латахъ; республика была обнажена. У врага былъ рупоръ, у республики зажатъ ротъ. Что дѣлать?

Набѣгъ на республику, на конституцію, на собраніе, на законъ, на право, на прогрессъ, на цивилизацію, произведенъ былъ подъ начальствомъ алжирскихъ генераловъ. Эти храбрецы доказали, что они трусы. Они приняли всѣ возможныя предосторожности. Только одна трусость можетъ научить такой ловкости. Арестовали всѣхъ военныхъ, сидѣвшихъ въ Національномъ Собраніи, всѣхъ людей дѣйствія, принадлежавшихъ къ лѣвой: Шарля Лагранжа, Бона, Міо, Валантена, Надо, Шола. Прибавимъ къ этому, что всѣ люди, которые могли бы предводительствовать на баррикадахъ, находились въ тюрьмѣ. Устроители западни намѣренно не тронули Жюля Фавра, Мителя де-Буржа и меня, считая насъ болѣе людьми трибуны, нежели людьми дѣйствія; желали оставить лѣвой людей, способныхъ сопротивляться, но неспособныхъ побѣдить, надѣялись насъ опозорить, если мы не станемъ драться, и растрѣлять -- если станемъ.

Никто, однакожъ, не поколебался. Начались пренія. Представители ежеминутно все прибывали и прибывали. Явились Эдгардъ Кине, Дутръ, Пельтье, Кассаль, Брюкнеръ, Боденъ, Шоффуръ. Гостиная была полна. Одни сидѣли, большая часть стояла въ безпорядкѣ, но безъ шума. Я говорилъ первый. Я объявилъ, что нужно завязать борьбу немедленно, тотчасъ же, за ударъ ударъ. По моему мнѣнію, всѣмъ ста пятидесяти депутатамъ лѣвой слѣдовало надѣть свои шарфы, двинуться процессіей по улицамъ и бульварамъ, до площади Мадленъ, крича: "да здравствуетъ республика! да здравствуетъ конституція!" подойти къ войску, спокойно и безъ оружія, и убѣждать силу, чтобъ она подчинилась праву. Если войско уступитъ, то отправиться въ Національное Собраніе и покончить съ Луи Бонапартомъ. Если же солдаты отвѣтятъ законодателямъ картечью, то разсѣяться по Парижу, кричать: "къ оружію!" и строить баррикады. Начать сопротивленіе конституціонно и, если это не удастся, продолжать его революціонно. Но нужно было спѣшитъ.

-- Преступленіе, говорилъ я, нужно накрыть сейчасъ же. Медленность будетъ огромной ошибкой. Она дастъ возможность съ нимъ примириться. Каждая упущенная минута является его сообщницей, даетъ санкцію злодѣянію. Страшитетесь ужасной вещи, называемой "совершившимся фактомъ". Къ оружію!

Многіе горячо поддерживали это мнѣніе. Между прочимъ, Эдгаръ Кине, Пельтье и Дутръ. Мишель де Буржъ сдѣлалъ нѣсколько серьёзныхъ замѣчаній. Мой инстинктъ говорилъ мнѣ, что нужно начать сейчасъ же. Его мнѣніе было, что нужно выждать.

Онъ утверждалъ, что опасно ускорять развязку. Переворотъ былъ организованъ, а народъ застали въ расплохъ. Не слѣдовало обольщать себя иллюзіями: массы еще не трогались. Въ предмѣстьяхъ царила глубокая тишина.

Что она означала? Гнѣвъ? нѣтъ. Изумленіе? да. Этотъ народъ, который, однако же, такъ уменъ -- не понималъ.

Мишель прибавилъ: "Мы не въ 1830 г. Карлъ X, прогоняя 221 депутата, долженъ былъ ожидать пощечины, т. е. вторичнаго избранія этихъ 221-го. Мы не въ такомъ положеніи. 221 были популярны. Нынѣшнее Національное Собраніе не пользуется популярностью. Оскорбленная палата, которую попробовали бы распустить и которую поддерживаетъ народъ, всегда можетъ быть увѣрена, что она побѣдитъ. И народъ, дѣйствительно, возсталъ въ 1830 г. Теперь онъ неподвиженъ. Онъ одураченъ, въ ожиданіи пока не сдѣлается жертвой. Мишель де-Буржъ заключилъ: "нужно дать время народу понять, разсердиться и возстать. Что касается до насъ, представителей, то, съ нашей стороны, было бы безразсудствомъ насиловать положеніе. Идти тотчасъ же, прямо къ войскамъ -- значигь напрасно становиться подъ картечь и заранѣе лишать возстаніе его естественныхъ вождей -- представителей народа; это обезглавить народную армію. Выждать -- самое лучшее. Нужно остерегаться излишняго увлеченія; сдержанность необходима. Предать себя -- значитъ проиграть битву, не начавъ ее. Такъ, напримѣръ, не слѣдуетъ идти на сходку правой, назначенную въ полдень, потому что всѣхъ, кто пойдетъ туда, захватятъ. Оставаться на свободѣ" быть на сторожѣ, и дѣйствовать, ждать, пока придетъ народъ -- вотъ что нужно. Четыре дня волненія безъ боя -- утомятъ войско. Мишель, впрочемъ, соглашался, что надо начать, но просто съ наклейки аффишъ, на которыхъ напечатать 68-ю статью конституціи. Только гдѣ найти типографію?

Мишель говорилъ съ опытностью революціонера, которой у меня не было. Онъ въ теченіи многихъ лѣтъ имѣлъ дѣло съ массами. Его совѣтъ былъ разуменъ. Нужно прибавить, что всѣ свѣдѣнія, которыя мы получали, подтверждали его мнѣніе, и говорили противъ меня. Парижъ безмолвствовалъ. Войска спокойно продолжали наполнять его. Даже аффишъ нигдѣ не срывали. Всѣ представители, находившіеся налицо, даже самые отважные, раздѣляли мнѣніе Мишеля де-Буржа, что слѣдуетъ ждать, чтобъ пришли къ намъ. Говорили, что въ слѣдующую ночь начнется волненіе, и, въ заключеніе, прибавляли, вмѣстѣ съ Мишелемъ: надо дать время народу понять. Начавъ слишкомъ рано, мы рисковали остаться одни. Не въ эту первую минуту мы могли увлечь народъ. Пусть негодованіе, мало по малу, охватитъ его сердце. Если наша манифестація будетъ преждевременной, она не удастся. Это было всеобщее чувство. Я самъ, слушая ихъ, поколебался. Можетъ быть, они были правы. Была бы ошибкой напрасно давать сигналъ къ битвѣ. Къ чему слжитъ молнія, если за ней не слѣдуетъ громовой ударъ? Возвысить голосъ, крикнуть, найти типографщика -- вотъ въ чемъ былъ главный вопросъ. Но оставался ли хоть одинъ свободный станокъ?

Старый и храбрый командиръ 6-го легіона, полковникъ Форестье, вошелъ. Онъ отвелъ Мишеля де-Буржа и меня въ сторону.

-- Послушайте, сказалъ онъ: -- я смѣненъ; я не командую больше своимъ легіономъ, но назначьте меня отъ имени лѣвой начальникомъ его. Подпишите приказъ; а сейчасъ пойду и вели" бить сборъ. Черезъ часъ, легіонъ будетъ на ногахъ.

-- Полковникъ, отвѣчалъ я: -- я сдѣлаю болѣе, я пойду съ вами.

Обратясь къ Шарамолю, котораго ждала у крыльца карета, я сказалъ ему;-- Поѣдемте съ нами.

Форестье ручался за двухъ баталіонныхъ командировъ 6-го легіона. Мы условились тотчасъ же ѣхать къ нимъ. Мишель и другіе представители должны были ждать насъ у Бонвалё, da бульварѣ Тампль, около кафе Тюркъ. "Тамъ обсудимъ". Мы отправились.

Мы проѣхали по парижскимъ улицамъ, гдѣ уже обнаруживалось броженіе. Безпокойная толпа наполняла бульвары. Незнакомые между собой прохожіе подходили другъ къ другу -- вѣрный признакъ тревожнаго настроенія общества -- и группы людей громко разговаривали на углахъ улицъ.

-- Э! вздоръ все этл! воскликнулъ Шарамоль.

Онъ все утро бродилъ по городу и съ горестью замѣчалъ апатію массъ.

Мы застали дома обоихъ батальонныхъ камандировъ, на которыхъ разсчитывалъ полковникъ Форестье. Это были богатые негоціанты, торговавшіе полотномъ. Они приняли насъ съ нѣкоторымъ смущеніемъ. Прикащики магазиновъ, столпившись у оконъ, смотрѣли на насъ, когда мы ѣхали. Но это было простое любопытство.

Однакожъ, одинъ изъ батальонныхъ командировъ отложилъ поѣздку, предстоявшую ему въ этотъ день, и обѣщалъ намъ свое содѣйствіе. "Но не создавайте себѣ иллюзій, прибавилъ онъ.-- Всѣ предвидятъ, что придется потерпѣть пораженіе. Немного людей пойдетъ".

Полковникъ Форестье сказалъ намъ:-- Ватревъ, который принялъ теперь команду надъ 6 легіономъ, нисколько не заботится ни о какихъ переворотахъ; онъ, можетъ быть, передастъ мнѣ начальство добровольно. Я пойду къ нему одинъ, чтобъ не слишкомъ его напугать и увижусь съ вами у Боивалё.

У Сен-Мартенскихъ Воротъ, мы съ Шарамолемъ оставили нашу карету и пошли по бульвару пѣшкомъ, для того чтобъ поближе посмотрѣть на групы и чтобъ лучше судить о физіономіи толпы.

Послѣдняя нивелировка улицъ сдѣлала изъ бульвара Сеи-Мартенскихъ Воротъ глубокій ровъ, надъ которымъ господствуютъ два откоса. На этихъ откосахъ, вверху, находятся тротуары съ перилами. Экипажи ѣздятъ во рву, а прохожіе ходятъ по тротуарамъ.

Въ ту минуту, какъ мы достигли бульвара, длинная колонна пѣхоты вступала въ этотъ ровъ, съ барабанщикомъ впереди. Густая масса волнообразно двигавшихся штыковъ наполняла Сен-Мартенскій четырехъугольникъ и терялась въ глубинѣ бульвара Bonne Nouvelle. Громадная толпа запрудила оба тротуара на Сен-Мартенскомъ бульварѣ. Множество рабочихъ въ блузахъ стояло, облокотясь на перила. Въ то время, когда голова колонны вступила въ дефилей передъ театромъ Сен-Мартенскихъ Воротъ, крикъ: Да здравствуетъ республика! грянулъ изъ всѣхъ устъ разомъ, словно крикнулъ одинъ человѣкъ. Солдаты продолжали двигаться молча, но, казалось, шаги ихъ замедлились, и многіе изъ нихъ смотрѣли на толпу съ нерѣшительнымъ видомъ. Что означалъ этотъ крикъ: "Да здравствуетъ республика!"? Привѣтствовали или дразнили имъ войско?

Мнѣ показалось въ эту минуту, что республика подняла чело, а насильственный переворотъ опустилъ голову.

Однакожъ, Шарамоль сказалъ мнѣ: васъ узнали. И дѣйствительно, около Château d'Eau толпа окружила меня. Нѣсколько молодыхъ людей крикнули: Да здравствуетъ Викторъ Гюго! Одинъ изъ нихъ спросилъ: гражданинъ Викторъ Гюго, что нужно дѣлать?

Я отвѣчалъ: срывайте мятежныя аффиши и кричите "Да здравствуетъ конституція!"

-- А если въ насъ будутъ стрѣлять? сказалъ мнѣ одинъ молодой работникъ.

-- Вы возьметесь за оружіе.

-- Браво! крикнула толпа.

Я прибавилъ: "Луи-Бонапартъ -- мятежникъ. Онъ запятналъ себя сегодня всевозможными преступленіями. Мы, представители народа, объявили его внѣ закона, но даже и въ нашемъ объявленіи нѣтъ надобности. Самый фактъ измѣны ставитъ его внѣ за кона. Граждане! У васъ есть двѣ руки, возьмите въ одну ваше право, въ другую -- ружье и нападите на Бонапарта!.."

-- Браво! браво! повторялъ народъ.

Какой-то буржуа, запиравшій свою лавку, сказалъ мнѣ: "Не говорите такъ громко. Еслибы услыхали, что вы говорите это -- васъ разстрѣляли бы".

-- Ну, что-жь! Вы пронесли бы мой трунъ по улицамъ, и смерть моя была бы хорошимъ дѣломъ, еслибъ вызвалъ кару Божію.

Всѣ закричали: Да здравствуетъ Викторъ Гюго!-- "Кричите: да здравствуетъ конституція!" сказалъ я имъ.

И громовой крикъ: да здравствуетъ конституція! да здравствуетъ республика! вырвался изъ всѣхъ сердецъ.

Энтузіазмъ, негодованіе, гнѣвъ смѣшались въ одинъ общій пламень, который зажегся во всѣхъ очахъ. Я думалъ тогда, и думаю до сихъ поръ, что эта была рѣшительная минута... Мной овладѣло искушеніе поднять всю эту толпу и начать бой...

Шарамоль удержалъ меня; онъ сказалъ мнѣ вполголоса: "вы по напрасну подвете ихъ подъ картечь... Всѣ безъ оружія, пѣхота въ двухъ шагахъ отъ насъ, а вотъ и артилерія".

Я обернулся. Дѣйствительно, по улицѣ Бонди, позади Château d'Eau, скакала артиллерія полной рысью, везя нѣсколько орудій.

Совѣтъ воздержаться, данный мнѣ Шарамолемъ, остановилъ меня. Онъ, конечно, не могъ казаться мнѣ подозрительнымъ, исходя отъ такого неустрашимаго человѣка. Притомъ же, а былъ связанъ рѣшеніемъ, принятымъ на сходкѣ въ улицѣ Бланшъ. Я отступилъ передъ отвѣтственностью, которую могъ навлечь на себя. Воспользовавшись такимъ моментомъ, можно было и побѣдить, но можно было вызвать и рѣзню. Правъ ли я былъ, или ненравъ?

Толпа все росла вокругъ насъ, такъ что трудно было подвигаться впередъ. Намъ, однако-жь, хотѣлось попасть на сходку къ Бонвалё. Вдругъ кто-то толкнулъ меня локтемъ. Я оглянулся. Это былъ Леопольдъ Дюрасъ, изъ "Насьоналя".

-- Не ходите дальше, сказалъ онъ мнѣ.-- Ресторанъ Бонвалё окруженъ солдатами. Мишель де-Буржъ пытался держать рѣчь къ народу, но пришло войско, и онъ едва могъ выбраться.. Нѣсколькихъ представителей, которые пришли вслѣдъ за ними, арестовали. Поверните назадъ. Соберутся въ прежнемъ мѣстѣ въ улицѣ Бланшъ. Я искалъ васъ, чтобы сказать объ этомъ.

Въ это время проѣзжалъ мимо кабріолетъ, Шарамоль сдѣлалъ знакъ кучеру, и мы сѣли, сопровождаемые толпой, кричавшей: да здравствуетъ республика! Да здравствуетъ Викторъ Гюго!

Кажется, въ эту самую минуту, отрядъ городскихъ сержантовъ явился на бульваръ, чтобъ арестовать меня. Кучеръ помчалъ насъ во весь опоръ. Черезъ четверть часа, мы были въ улицѣ Бланшъ.

VIII.

Вторженіе въ залу собранія.

Въ семь часовъ утра, мостъ Согласія былъ еще свободенъ. Большая рѣшотка національнаго собранія была еще заперта; сквозь ея желѣзные прутья виднѣлись ступени крыльца -- того самаго крыльца, гдѣ 4-го мая 1848 года была провозглашена республика -- занятыя солдатами, а на платформѣ, позади высокихъ колоннъ, служившихъ во время учредительнаго собранія, послѣ 15-го мая и 23-го іюня, прикрытіемъ для маленькихъ горныхъ единороговъ, заряженныхъ и наведенныхъ -- можно было различить ружейные козлы.

Привратникъ, съ краснымъ воротникомъ, носившій ливрею національнаго собранія, стоялъ у калитки рѣшотки. Отъ времени до времени, пріѣзжали представители. Привратникъ спрашивалъ? "Вы представители, господа?" -- и отпиралъ. Иногда онъ освѣдомлялся объ имени.

Къ г. Дюпену входили безпрепятственно. Въ большой галлереѣ, въ столовой, въ почетной президентской задѣ находились ливрейные лакеи, молчаливо отворявшіе двери, какъ и всегда.

Передъ разсвѣтомъ, немедленно послѣ арестованія квесторовъ База и Лефло, г. Панё, единственный квесторъ, котораго оставили на свободѣ, потому ли, что забыли его, или изъ пренебреженія къ нему, какъ къ легитимисту, разбудилъ г. Дюпена и предложилъ ему тотчасъ же созвать представителей, разославъ имъ приглашенія по донамъ. Г. Дюпенъ далъ слѣдующій неслыханный отвѣтъ: "Я не вижу никакой крайности".

Почти одновременно съ Панё, прибѣжалъ представитель Жеромъ Бонапартъ. Онъ убѣждалъ г. Дюпена стать во главѣ собранія. Тотъ отвѣчалъ: "Я не могу; а подъ арестомъ". Жеромъ Бонапартъ расхохотался. Дѣйствительно, къ дверямъ г. Дюпена не поставили даже часового; знали, что его собственная низость караулитъ его.

Позднѣе уже, около полудня, сжалились надъ никъ; почувствовали, что такое обращеніе ужъ слишкомъ презрительно, и удостоили его двухъ часовыхъ.

Въ семь съ половиной часовъ, пятнадцать или двадцать представителей и, между прочимъ, г. Эженъ Сю, Жоре, Рессегіэ я де-Талуэ собрались въ валу г. Дюпена. И они также тщетно пытались подѣйствовать на президента. Въ, амбразурѣ окна одинъ остроумный членъ большинства, Демуссо де Живре, немножко глухой и сильно взбѣшенный, почти бранился съ однимъ представителемъ, принадлежавшимъ, какъ и онъ, къ правой, и котораго онъ напрасно заподозрилъ въ сочувствіи къ перевороту.

Г. Дюпенъ, въ сторонѣ отъ групы представителей, одинъ, одѣтый въ черное, заложивъ руки за спину, прохаживался взадъ и впередъ передъ каминомъ, гдѣ пылалъ яркій огонь. У него" и въ его присутствіи громко разговаривали о немъ; но онъ какъ будто ничего не слыхалъ.

Явились два члена лѣвой, Бенуа (изъ департамента Роны) и Кретенъ. Послѣдній, войдя въ залу, подошелъ прямо къ г. Дюпену и сказалъ:

-- Г. президентъ, вы знаете, что происходитъ? Почему же собраніе не созвано?

Г. Дюпенъ остановился и, по своему обыкновенію, подергивая плечами, отвѣчалъ:

-- Не къ чему!

И принялся снова ходить.

-- Этого довольно, произнесъ Рессегіэ.

-- Этого слишкомъ много, сказалъ Эженъ Сю.

Всѣ представители вышли.

Между тѣмъ, мостъ Согласія покрывался войсками. Генералъ Вастъ-Вимё, маленькій, старый, худой, съ сѣдыми волосами, гладко прилизанными на вискахъ, въ полной формѣ, въ шляпѣ съ галуномъ, съ своими густыми эполетами на плечахъ, выставляя на видъ свой шарфъ, не депутатскій, а генеральскій, и до того длинный, что онъ волочился по землѣ -- бѣгалъ по мосту, привѣтствуя какими-то безсвязными восклицаніями имперію и переворотъ. Такія фигуры можно было видѣть въ 1814 г. Но только, вмѣсто большой трехцвѣтной кокарды, они носили большую бѣлую. Въ сущности, тоже самое явленіе: старики, кричащіе: да здравствуетъ прошлое! Почти въ туже минуту, г. Ларош-Жакленъ проходилъ черезъ площадь, окруженный сотней блузниковъ, слѣдовавшихъ за нимъ молча и съ видомъ любопытства. Нѣсколько кавалерійскихъ полковъ были разставлены эшелонами въ большой аллеѣ Елисейскихъ Полей.

Въ восемь часовъ, значительныя силы обложили законодательный корпусъ. Всѣ подъѣзды охранялись войскомъ, всѣ двери были заперты. Однако-жь, нѣкоторымъ представителямъ удалось проникнуть внутрь зданія, не черезъ проходъ президентскаго дома, со стороны площади Инвалидовъ, какъ утверждали нѣкоторые, но черезъ маленькую калитку, выходившую въ улицу Бургонь, черезъ такъ называемую Черную Дверь, о которой было сказано выше. Не знаю, благодаря какой случайности или какимъ соображеніямъ, она, 2-го декабря, оставалась отпертой до полудня. Улица Бургонь, однако-жь, была наполнена солдатами. Разставленные въ Университетской Улицѣ, тамъ и сямъ взводы пропускали прохожихъ, которые были рѣдки.

Проникнувшіе черезъ Черную Дверь представители успѣли пробраться до залы конференціи, гдѣ они встрѣтили своихъ сотоварищей, вышедшихъ отъ г. Дюпена.

Вскорѣ, въ этой валѣ собралась довольно многочисленная група представителей всѣхъ фракцій собранія. Между ними находились: Э. Сю, Ришарде, Файоль, Жор е, Маркъ Дюфрэссъ, Бенуа (изъ Депар. Роны), Кан е, Гамбонъ, д'Адельсвардъ, Крепю, Репелленъ, Тельяръ Латериссъ, Рансьонъ, генералъ Лейде, Поленъ Дюррьё, Шанэ, Брилье, Коласъ (изъ Жиронды), Моне, Гастонъ, Фавро и Альберъ Рессегіэ. Каждый изъ прибывшихъ совѣтовался съ Панё.

-- Гдѣ вице-президенты?

-- Въ тюрьмѣ.

-- А два другіе квестора?

-- Тоже. И прошу васъ вѣрить, господа, прибавлялъ г. Панё:-- что я не причемъ въ томъ оскорбленіи, которое нанесли мнѣ, не арестовавъ меня...

Негодованіе не знало предѣловъ. Всѣ оттѣнки партій слились въ одномъ чувствѣ презрѣнія и гнѣва, и г. Рессегіэ былъ не менѣе энергиченъ, нежели Эженъ Сю. Въ первый разъ еще, у всего собранія, казалось, были одна душа и одинъ голосъ. Каждый, наконецъ, высказывалъ объ "елисейцѣ" то, что онъ думалъ; и только теперь замѣтили, что въ собраніи давно ужь, благодаря Луи Бонапарту -- хотя въ этомъ и не давали себѣ отчета -- образовалось полнѣйшее единогласіе -- единогласіе презрѣнія къ нему.

Г. де Коласъ (изъ Жиронды) разсказывалъ что-то, жестикулируя. Онъ возвратился изъ министерства внутреннихъ дѣлъ, видѣлъ г. де-Морни, говорилъ съ нимъ и былъ возмущенъ преступленіемъ Бонапарта. Это преступленіе сдѣлало его впослѣдствіи членомъ государственнаго совѣта.

Г. де Панё переходилъ отъ групы къ групѣ, сообщая представителямъ, что онъ созвалъ собраніе къ часу. Но ожидать такъ долго было невозможно. Время не терпѣло. Въ Palais Bourbon, какъ и въ улицѣ Бланшъ, всѣ были того мнѣнія, что каждый пропущенный часъ довершалъ coup d'état; у каждаго тяжелымъ упрекомъ лежало на совѣсти его молчаніе, его бездѣйствіе. Желѣзное кольцо все, сжималось; солдаты все прибывали, въ молчаніи наполняя собраніе. Каждую минуту у дверей, остававшихся въ предшествовавшую минуту свободными -- появлялись часовые. Однакожь, групу представителей, собравшихся въ залѣ конференціи, покамѣстъ не трогали. Нужно было дѣйствовать, говорить, открыть засѣданіе, бороться и не терять ни минуты.

Гамбонъ сказалъ: "Попытаемся еще, не сладимъ ли съ Дюпеномъ. Онъ нашъ оффиціальный предводитель; намъ его нужно"" Послали за нимъ, и не нашли; его уже не было; онъ исчезъ; убѣжалъ, спрятался, забился куда-то; упалъ въ обморокъ, похороненъ. Гдѣ?-- никто не зналъ. У подлости есть свои норы.

Вдругъ въ залу вошелъ человѣкъ, человѣкъ незнакомый собранію, въ мундирѣ съ густыми эполетами и при шпагѣ. Это былъ одинъ изъ батальонныхъ командировъ 42-го полка, явившійся съ требованіемъ, чтобы представители вышли вонъ. Всѣ, какъ республиканцы, такъ и роялисты, ринулись на него -- это выраженіе очевидца -- и Генералъ Лейде обратился къ нему съ словами, равносильными пощечинѣ.

-- Я дѣлаю свое дѣло; исполняю приказаніе, бормоталъ офицеръ.

-- Вы глупецъ, если вѣрите, что дѣлаете свое дѣло, закричалъ ему генералъ Лейде:-- и негодяй, если вы сознаете, что совершаете преступленіе. Слышите, что я вамъ говорю? Разсердитесь -- если посмѣете.

Офицеръ отказался сердиться и продолжалъ: Такъ вы, господа, не желаете удалиться?

-- Не желаемъ.

-- Я пойду за вооруженной силой.

-- Идите.

Онъ вышелъ и, дѣйствительно, отправился за приказаніями въ министерство внутреннихъ дѣлъ.

Представители ожидали, съ тѣмъ невыразимымъ волненіемъ, которое можетъ испытывать только право, задушаемое насиліемъ.

Вскорѣ одинъ изъ нихъ вышелъ, потомъ быстро возвратился и возвѣстилъ, что приближаются двѣ роты подвижной жандармеріи съ оружіемъ въ рукахъ.

Маркъ Дюфрэссъ вскричалъ:

-- Пускай посягательство будетъ полное! Пускай насиліе найдетъ насъ на своихъ мѣстахъ. Идемте въ залу засѣданій. Онъ прибавилъ:-- если ужъ мы доведены до того, то доставимъ себѣ случай увидѣть дѣйствительное и живое повтореніе 18-го брюмера!

Они отправились въ валу засѣданій. Проходъ оставался свободнымъ. Зала Казиміра Перье еще не была занята войскомъ.

Ихъ было около шестидесяти человѣкъ. Многіе опоясались шарфами. Они вошли въ валу съ какою-то сосредоточенною серьёзностью.

Тамъ Рессегіэ, съ добрымъ, впрочемъ, намѣреніемъ и желая образовать болѣе плотную групу, настаивалъ, чтобы всѣ помѣстились на правой сторонѣ.

-- Нѣтъ, сказалъ Маркъ Дюфрэссъ:-- каждый на свою скамью. Они разсѣялись по залѣ; каждый занялъ свое обычное мѣсто. Монё, сидѣвшій на одной изъ нижнихъ скамей лѣваго центра, держалъ въ рукахъ экземпляръ конституціи.

Прошло нѣсколько минутъ. Никто не говорилъ ни слова. Это было безмолвіе ожиданія, предшествующее рѣшительнымъ дѣйствіямъ и окончательнымъ кризисамъ, во время котораго каждый, повидимому, внимаетъ послѣднимъ внушеніямъ своей совѣсти.

Вдругъ на порогѣ показались солдаты подвижной жандармеріи, предводимые капитаномъ съ обнаженною саблей. Неприкосновенность залы засѣданій была нарушена. Представители поднялись со всѣхъ скамей разомъ и закричали "Да здравствуетъ республика!" Затѣмъ сѣли снова.