Предисловие к русскому изданию

Из издания 1924 года

ИЗДАТЕЛЬСТВО „ПЕТРОГРАД" ПЕТРОГРАД – МОСКВА

1924

Бывшие царские сановники, пользуясь невольным отдыхом на берегах Темзы, Сены или Шпре, усиленно заняты теперь писанием мемуаров. При всем различии содержания этих мемуаров и литературных талантов мемуаристов, все вышедшие за последние годы воспоминания бывших царских сановников отличаются одной особенностью: авторы их занимаются, главным образом, прославлением себя и всех тех, кто в былое время способствовал их карьере, и сведением счетов со своими противниками – прежнимии нынешними.

Мемуары бывшего министра иностранных дел и русского посла в Париже А. П. Извольского, вышедшие одновременно на французском и английском языках, не составляют исключения в этом отношении. А. П. Извольский – один из вдохновителей мировой бойни. Его роль достаточно изобличена документами, опубликованными вскоре после того, как октябрьская революция открыла все царские архивы, и секреты тайной дипломатии, к ужасу чопорных дипломатов Европы и Америки, оказались разоблаченными. Извольский мог бы многое рассказать и о своей роли в подготовке мировой войны, и о других виновниках этой войны, и о многом другом. Но бывший царский дипломат старается скользить по поверхности. Порою, он пытается даже, хотя и очень неудачно, разнообразить свои воспоминания полу беллетристическими вставками, написанными в самых элегантных выражениях, и всякими лирическими отступлениями, посвященными большей частью кому-нибудь из "жертв большевизма". А. П. Извольского особенно вдохновляет П. А. Столыпин. Он горько скорбит, что столыпинская реформа, имевшая целью воспитать уважение к праву собственности, потерпела крушение и вместо неё наступил «социальный и экономический хаос». Даже столыпинские военно-полевые суды представляются Извольскому вынужденным компромиссом, чуть ли не либеральной мерой, имевшей целью спасти жертв военно-полевой юстиции от расстрелов без суда. Повидимому, Извольский серьёзно полагает, что быть повешенным по приговору военно-полевого суда несравненно приятнее, чем быть расстрелянным без соблюдения всех формальностей столыпинской военно-полевой юстиции, вплоть до благословения священника, напутствующего вешаемого на тот свет! Извольский, серьёзно уверяет, что столыпинская реформа имела «исключительный успех» и русское крестьянство встретило её восторженно. Беда только в том, что наступила революция, и все труды Столыпина пропали даром. Как случилась эта неприятность, Извольский не объясняет. Впрочем, в одном месте своей книги, он уверяет, что «судьбы наций управляются идеями и абстрактными к психологическими факторами скорее, чем чисто материальными соображениями». Очевидно, и октябрьская революция, по мнению нашего просвещенного дипломата, объясняется «абстрактными и психологическими факторами, а не глубокими социальными и экономическими причинами, как мы по невежеству полагали.

Перебирать все наивности Извольского было бы совершенно напрасным и неблагодарным трудом. Достаточно сказать, что, говоря о неудаче первой. Думы, которая оказалась революционной, Извольский с самым серьезным видом объясняет это в значительной степени тем, что трибунале которой говорили первые народные избранники в России, была «не так устроена»: если бы она была устроена по английскому образцу, то, по предположению Извольского, Дума не превратилась бы в «революционную говорильню» и её не пришлось бы распустить. Как видите, «судьбы наций управляются не только абстрактными и психологическими факторами», а даже архитекторами и плотниками, сооружающими: трибуны и депутатские кресла!…

Кроме наивностей, в воспоминаниях Извольского очень много вздора – сознательного или бессознательного, сказать трудно. Иногда, читая его воспоминания, просто поражаешься, как может человек, занимавший ещё недавно такой ответственный пост, сочинять на глазах всего мира, столько небылиц, и врать – выражаясь вульгарно – без зазрения совести. Желая показать себя перед европейцами, для которых, повидимому, и написана книга, благодарным верноподданным, Извольский старается всеми силами ретушировать портрет Николая II, который и в его воображении оказывается довольно мало привлекательным. И в своём усердии он доходит до того, что приписывает Николаю II никогда им не произнесенные слова о том, что он будет править Россией «на основах конституции». И не только приписывает эти слова Николаю II, который, как известно, до самой февральской революции слышать ничего не хотел ни о каких конституциях, а уверяет, что слова эти произвели на членов первой Государственной Думы, которым они будто бы были сказаны, отличное впечатление. В действительности, в речи, обращенной к членам первой Государственной Думы, которую, Извольский цитирует в очень «вольном» переводе, говорилось буквально, следующее:

« С пламенной верой в светлое будущее России, я приветствую в лице, вашем тех лучших людей, которых я повелел возлюбленным моим подданным выбрать от себя. Трудная и сложная работа предстоит вам… Я же буду охранять непоколебимыми установления, мною дарованные, с твердою уверенностью, что вы отдадите все свои силы на самоотверженное служение отечеству для выяснения нужд столь близкого моему сердцу крестьянства, просвещения народа и развития его благосостояния, памятуя, что для духовного величия и благосостояния государства необходима не одна свобода, необходим порядок на основе права ».

Слова «порядок на основе права» Извольский заменяет словами «на основах конституции», – и фраза, имевшая целью указать на необходимость соблюдения порядка, противопоставляемого свободе, превратилась в либеральную конституционную фразу, в устах монарха, всю жизнь считавшего всякие конституционные поползновения «бессмысленными мечтаниями». Так пишется история бывшими царскими сановниками для либеральной Европы!

В совершенно извращенном виде излагает Извольский и историю переговоров Витте и Столыпина об образовании «конституционного министерства». Если верить Извольскому, переговоры эти не удались только потому, что и мирнообновленцы, и октябристы, и кадеты оказались слишком требовательными и не соглашались ни на какие уступки. Отказ «общественных деятелей» войти в состав правительства поставил последнее, по уверению нашего мемуариста, перед необходимостью ориентироваться «в сторону реакции». Не будь этого отказа, не было бы и реакции! Эту версию старается, как известно; внушить читателю и граф Витте в своих «Воспоминаниях». Но это не мешает этой версии быть глубоко неверной. Из воспоминаний П. Н. Милюкова, вышедших в Париже в прошлом году («Три попытки») Париж 1922 г., и – главное, – из «Воспоминаний и дум о пережитом» Д. Н. Шипова мы знаем, что неудача образования конституционного кабинета объясняется совсем не твердокаменностью наших либералов, а тем, что, ведя переговоры с так называемыми общественными деятелями, Витте явно лицемерил и вёл двойную игру, привлекая одновременно в свой кабинет и общественных деятелей, и П. Н. Дурново, против кандидатуры которого, как хорошо было известно Витте, привлекаемые им общественные деятели, возражали самым решительным образом. Даже очень осторожный в выражениях Д. Н. Шипов вынужден признать, что во время совещаний с общественными деятелями у графа Витте обнаружилось полное «отсутствие искренности и прямоты» и «очевидная неспособность освободиться от усвоенных им привычек и приемов бюрократического строя». Утверждение Извольского о том, что Витте вынужден был привлечь П. Н. Дурново, «в виду отсутствия поддержки со стороны либералов», категорически опровергается Д. Я. Шиповым, который подробно рассказывает в своей книге о ходе переговоров с общественными деятелями. Кандидатуру П. И. Дурново Витте усиленно навязывал приглашенным им общественным деятелям с самого начала переговоров, хотя ему пришлось выслушать из уст Д. Н. Шипова и А. И. Гучкова «существенные возражения против кандидатуры П. Н. Дурново», относившиеся «не только к политической его физиономии, но и к облику его моральной личности». Только тогда, когда Рачковсквй сообщил Витте, что «в распоряжении многих редакций имеется различный материал из прошлой деятельности П. Н. Дурново, разоблачающий его личность, и что в случае его назначения материал этот будет немедленно опубликован, не исключая и известной резолюции императора Александра III «убрать этого мерзавца в 24 часа», – Витте несколько задумался. Но колебания его длились недолго, и, после нескольких минут разговора, Витте всё же заявил общественным деятелям, что Дурново назначить необходимо, «а относительно угроз редакций могут быть приняты меры». Таким образом, вопреки утверждению Извольского, Витте предпочел отказаться лучше от общественных деятелей, чем от Дурново. И это вполне естественно, потому что привлечение общественных деятелей грозило потерей министерского поста самому Витте, а этого, по свидетельству Извольского, он больше всего боялся.

Вторая попытка привлечения общественных деятелей в состав правительства, сделанная уже П. А. Столыпиным, не удалась также не вследствие «партийной тирании кадетов», а опять-таки потому, что ни Столыпин, ни, в особенности, царь, с ведома которого велись переговоры с кадетами, никогда серьёзно не думали об образовании конституционного кабинета. Что касается третьей попытки привлечения кадетов в состав правительства, предпринятой по инициативе Трепова, то сам Извольский свидетельствует, что попытка эта имела явно провокационный характер, и что Трепов стремился дать кадетскому правительству возможность обанкротиться, чтобы затем «создать диктатуру, во главе которой стал бы сам».

Наконец, совершенно не соответствует действительности, что в октябрьские дни 1905 года «либеральные идеи одно время имели успех при дворе, но постепенно реакционная партия возобновила своё прежнее влияние на Николая II». Из официальной записки H. П. Вуича и князя Н. Д. Оболенского, составленной по уполномочию Витте, а также из воспоминаний кн. Орлова и других близких к двору участников событий 1905 года, мы знаем, что «либеральные идеи» никогда не вдохновляли Николая II и что самый манифест 17 октября он решился подписать, после долгих колебаний, только потому, что тогдашний командующий войсками петроградского военного округа Николай Николаевич заявил, что в его распоряжении нет достаточного количества войск для подавления восстания, если бы оно вспыхнуло в Петрограде. Вообще легенду с неудачей «либеральных идей» Николая II, вследствие отказа наших либеральных партий идти на какие бы то ни было уступки, можно считать окончательно похороненной. В России не удалось образовать хотя бы самый скромный конституционный кабинет не потому, что кадеты или мирно-обновленцы были слишком принципиальны и твердо-каменны, а потому, что ни царь, ни поддерживавшее его реакционное дворянство не хотели поступиться самой скромной частичкой своих прерогатив в пользу хотя бы либеральной буржуазии. Поколебать твердыню самодержавия могла только победоносная революция, и никакие уверения либеральных историков и бывших царских сановников о том, что «самодержцы сами были склонны к конституционным реформам, – не говоря уже о реформах социальных, – не могут опровергнуть – этого исторически установленного факта.

Беззаботный сплошь и рядом по части фактов А. П. Извольский обнаруживает нередко и большую путаницу в политических партиях, смешивая, например, партию мирного обновления, во главе которой стояли князь Г. Е. Львов и Д. Н. Шипов, с партией правового порядка, которую неудачно пытался организовать: нынешний сменовеховец А. В. Бобрищев Пушкин.

Но, несмотря на все указанные недостатки, несмотря на пристрастие нашего автора ко всякого рода апологиям, начиная от апологии бывших царствующих особ и кончая апологией «поместкого дворянства», своей родни и даже убийцы Павла I князя Яшвиля (родственника Извольского) – воспоминания бывшего министра иностранных дел во многих отношениях представляют большой интерес. О многом мы узнаем из воспоминаний Извольского впервые. Многое, нам уже известное, он дополняет новыми интересными подробностями.

Большой интерес представляет, например, подробный рассказ Извольского о секретном договоре в Биорке. Правда, уже из «Воспоминаний» Витте мы знали в общих чертах историю того, как Николай II, состоя в союзе с Францией, заключил тайный, договор с Вильгельмом II., направленный против Франции. Извольские пытается доказать, что Николая II несправедливо обвинили «в тягчайшем преступлении – в измене своему союзнику Франции» и что. в действительности, договор в Биорке был направлен не против Франции, а против Англии. Но Извольский вынужден признать, что Николай II всегда рабски следовал советам Вильгельма и, плохо разбираясь в дипломатической игре своего кузена, был простой игрушкой в руках германского императора, соблазнявшего его титулом «адмирала Тихого океана», который очень льстил самолюбию Николая II. Подтверждает Извольский и то, что на конфликт с Японией толкнул Николая II Вильгельм, "который считал, что Германия будет в выигрыше и в случае поражения России, – так как Россия выйдет из войны обессиленной, – и в случае победы России, – так как внимание России в этом последнем случае будет отвлечено на Восток." Вынужден признать Извольский, что согласие царя подписать секретный договор в Биорке было не только большой политической бестактностью, но и большой глупостью. И единственное, что он находит возможным сказать в оправдание царя, это – то, что он подписал этот величайшего значения политический акт потому, что был бессилен противостоять красноречию Вильгельма II во время завтрака, хотя – спешит прибавить Извольский – вина во время завтрака было выпито немного.

Чрезвычайно интересен также рассказ Извольского, основанный на несомненных документальных данных, об инциденте в Догер-Банк, едва не вызвавшем войны между Россией и Англией. Читатели, вероятно, помнят, что сущность этого инцидента состояла в том, что адмирал Рождественский, отправляясь со своей эскадрой на Дальний Восток, открыл стрельбу по английским рыболовам, ловившим рыбу в нейтральных водах, приняв рыбачьи шхуны за японскую эскадру. Когда адмиралу Рождественскому было сообщено из Петрограда, что он ошибся, злосчастный адмирал заявил, что у него имеются несомненные доказательства, что он расстреливал именно японскую эскадру, а не рыбачьи шхуны. Оказывается, что эти несомненные доказательства адмирал Рождественский получил от знаменитого провокатора Гартинга-Ландезена, на которого была возложена задача осведомлять Рождественского во время его плавания о местонахождении японской эскадры. Вера в показания этого провокатора была так сильна, что Рождественский верил Гартннгу больше, чем даже русскому министерству иностранных дел, получившему возможность убедиться, что Рождественский ошибся, а Гартинг ввел Рождественского в заблуждение в надежде, невидимому, получить прибавку к своему провокаторскому жалованью за обнаружение неприятельских судов, там, где их не было.

Не мало интересного сообщает Извольский о секретных совещаниях Милюкова, секретных даже для его собственной партии – со Столыпиным, во время которых обсуждался вопрос об образовании кабинета в составе С. А. Муромцева, А. А. Муханова, кн. Г. Е. Львова, Д. Н. Шипова, И. Н. Милюкова и П. А. Столыпина. В книге Извольского приводится – кажется, впервые – и докладная записка царю, составленная H. Львовым и поданная А. П. Извольским, о необходимости конституционных реформ. Если верить Извольскому, записка эта произвела на царя большое впечатление, что не помешало ему продолжать править страной, «как при батюшке».

В воспоминаниях Извольского о Витте любопытно разоблачение, как Витте при помощи «золотого ключа» открывал «двери известных салонов в Петербурге».

Много интересного рассказывает, наконец, Извольский о знаменитом государственном контролере И. К. Шванебахе. Извольский не только подтверждает сообщения о сношениях Шванебаха с австрийским послом в Петрограде, но сообщает, что после каждого заседания совета министров Шванебах немедленно посещал австрийского посла и подробно информировал его о том, о чём шла» речь в секретных заседаниях совета министров, а посол сейчас же передавал об этом в Вену австрийскому министерству иностранных дел. Это не мешало Шванебаху слыть истинно – русским человеком, быть одним из столпов реакции и пользоваться благосклонностью Николая II. Вообще, при всём стремлении бывшего министра иностранных дел набросить на наше «недавнее доброе прошлое» легкий флер розового либерализма, книга его даёт не мало материала – помимо воли автора – для усвоения истинной сущности этого доброго старого времени, безвозвратно канувшего в-Лету. И хотя книга Извольского не даёт всего того, что она могла бы дать, она даёт достаточно много для того, чтобы стоило ознакомить с нею и русских читателей.

Л. Нежданов.

Биография

Изво́льский Алекса́ндр Петро́вич (6 (18) марта 1856, Москва – 16 августа 1919, Париж) – русский государственный деятель, дипломат, министр иностранных дел России в 1906 – 1910 годах.

Родился в семье чиновника. В 1875 году окончил Александровский лицей. Поступил на службу в министерство иностранных дел, работал в Канцелярии МИД, затем на Балканах под началом посла в Турции князя А. Б. Лобанова-Ростовского.

С 1882 года – первый секретарь российской миссии в Румынии, затем на такой же должности в Вашингтоне. В 1894 – 1897 годах министр-резидент в Ватикане, в 1897 году посланник в Белграде, в 1897 – 1899 годах в Мюнхене, в 1899 – 1903 годах в Токио и в 1903 – 1906 годах в Копенгагене.

В 1906 – 1910 годах назначен министром иностранных дел, пользовался личной поддержкой Николая II. В отличие от своего предшественника на посту министра иностранных дел, Владимира Ламсдорфа, Извольский хорошо понимал существенные недостатки в работе вверенного ему ведомства и видел необходимость серьёзных преобразований. Почти сразу же после прихода в министерство им была создана специальная комиссия, задачей которой было подготовить проект реформы. По должности эту комиссию возглавлял товарищ министра – первые два года Константин Губастов, затем – ещё полтора года Николай Чарыков, пользовавшийся особым доверием Извольского и наконец, Сергей Сазонов. Довести работу над проектом реформы до завершения Извольскому не удалось.

В области внешней политики Извольский принадлежал к французской ориентации и подталкивал Россию к союзу с Англией. При его участии были заключены: русско-английское соглашение 1907 и русско-японское соглашение 1907, австро-русское соглашение в Бухлау 1908 и Русско-итальянское соглашение 1909 в Раккониджи. Особенно следует отметить секретные переговоры Извольского с министром иностранных дел Австро-Венгрии Эренталем в замке Бухлау 3 (15) сентября 1908 года. Бывшие по существу личной инициативой Извольского, эти переговоры велись тайно и кроме товарища министра Николая Чарыкова никто не имел представления об их существе. Даже Николай II узнал о результатах и условиях соглашения только после заключения договора. Результаты оказались плачевны для России, они привели к международному и внутрироссийскому «скандалу Бухлау» и Боснийскому кризису 1908-1909 годов, едва не закончившемуся очередной балканской войной. Несмотря на личную поддержку Николая II, «тяжёлое поражение политики г-на Извольского» (по выражению П. Н. Милюкова) привело к постепенной замене всех руководителей министерства. Уже в мае 1909 года близкое доверенное лицо и товарищ министра Николай Чарыков был назначен на пост посла в Константинополе, а на его место пришёл Сергей Сазонов, родственник Столыпина и человек, исключительно близкий к нему. Спустя полтора года Сазонов и вовсе заменил Извольского на посту министра.

После отставки с поста министра иностранных дел, в 1910 году Извольский – посол в Париже (до 1917 года). Сыграл видную роль в консолидации Антанты и подготовке 1-й мировой войны 1914 – 1918.[3] В мае 1917 вышел в отставку и впоследствии, находясь во Франции, поддерживал военную интервенцию против Советской России. Оставил воспоминания.

С 1909 года член Государственного совета по назначению.

Брат – Пётр Петрович Извольский (1863 – 1928) – обер-прокурор Святейшего Синода, в эмиграции – протоиерей.

Глава первая. Политическое положение России (1905 – 1906)

Моё назначение на пост министра иностранных дел состоялось в мае 1906 года и совпало с открытием сессии первой Государственной Думы.

Я был diplomate de carriere и со времени поступления на государственную службу посвятил себя исключительно вопросам внешней политики. Но в октябре предшествующего года известные события вынудили меня принять активное участие во внутренних делах России, что повлияло на решение императора Николая поручить мне управление Министерством иностранных дел.

Во время описываемых мною событий я был посланником в Копенгагене, будучи переведенным на этот пост из Токио в 1903 году, за год до начала русско-японской войны. Этот пост рассматривался в дипломатическом мире как весьма желанный вследствие близости в отношениях между датской королевской фамилией и многими европейскими дворами, а также долгих и частых посещений, которые были в обычае у царя и у короля Англии по отношению к Копенгагену. Германский император также любил там появляться неожиданно, и как понятное последствие пребывания правителей Европы столица Дании являлась в то время, центром дипломатической деятельности, предоставляя иностранным представителям исключительно удобный случай иметь наиболее полную осведомленность. Двое из моих предшественников – барон Маренгейм и граф Бенкендорф – получили назначение после Копенгагена в первоклассные посольства; третий, граф Муравьев, человек весьма средних способностей, заслужив личное расположение императора Николая, покинул Копенгаген, чтобы получить пост министра иностранных дел.

После смерти императора Александра III и королевы Луизы, которая получила наименование "тёщи Европы", Копенгаген несколько утратил свою значительность, но, тем не менее он оставался хорошим пунктом для наблюдений, и время от времени, хотя и с менее частыми промежутками, посещения то одного, то другого королевского родственника придавали этому городу значительность былых дней. Как видно будет дальше из чтения этих мемуаров, я получил возможность в один из визитов короля Эдуарда после долгих собеседований с ним подготовить базу для Соглашения, заключенного в 1907 году между Россией и Англией, которое оказало столь большое влияние на последующие события в Европе.

Лично, однако, я имел основания рассматривать своё назначение в Копенгаген как проявление известной немилости, потому что в то время, когда я находился в Токио, я являлся решительным противником той "твёрдой" политики, которая была принята Россией по отношению к Японии и инспирировалась безответственной камарильей, имевшей большое влияние на императора.

Не рассматривая все события, которые вызвали русско-японскую войну, достаточно сказать, что в качестве представителя России в Токио я настойчиво рекомендовал принять примирительную позицию по отношению к Японии и заключить соглашение с этой страной по вопросам, касающимся Маньчжурии и Кореи. Мои усилия в этом направлении имели своим последствием приезд в Европу такого достойного государственного деятеля, как маркиз Ито, с целью способствовать сближению между Россией и Японией. Эта миссия, если бы она увенчалась успехом, была способна изменить весь ход событий и исключила бы возможность войны, но холодный прием, оказанный японским представителям в Петербурге, и медлительные ответы, которые давались им русским правительством, к несчастью, определили полный неуспех этого предприятия. Дальновидный представитель Японии в Лондоне счёл необходимым поспешить с заключением англо-японского союза.

Уверенный в то время, что политика, принятая императором под влиянием Безобразова, адмирала Абазы и Алексеева, неизбежно должна привести к войне, и не желая быть простой игрушкой в этом деле, я попросил разрешения вернуться в Европу. По моём прибытии в Петербург я был очень холодно принят императором, и советы, которые я пытался давать относительно дальневосточных дел и в частности относительно наших взаимоотношений с Японией, систематически игнорировались. Было ещё и другое основание для столь холодного приема. Я пользовался при дворе в Царском Селе репутацией "либерала", сочувственно относящегося к движению, которое успело уже проявить себя в то время в направлении необходимости конституционных реформ в России. Это, конечно, не могло расположить в мою пользу царя и ещё меньше царицу, которая уже тогда проявляла реакционные тенденции. Хотя в то время она не успела ещё приобрести того влияния, которое явилось столь доминирующим в последние дни существования монархии, однако, несомненно, её предубеждение являлось причиной лишения меня доверия императора. Ввиду этих обстоятельств казалось, что у меня было очень мало шансов получить дипломатическое назначение большей или меньшей важности, но, с другой стороны, вдовствующая императрица, дочь короля Христиана IX, относилась ко мне с большой благожелательностью. Это в значительной мере обусловливалось дружеским расположением, которое она питала к моей жене, выросшей, так сказать, на её глазах (моя жена была дочерью графа Карла Толя, сына знаменитого генерала, носившего ту же фамилию и бывшего в течение многих лет русским посланником в Копенгагене). Царь из чувства почтения к своей матери никогда не назначал посланников в Копенгаген, не посоветовавшись сначала с ней. Таким образом, в соответствии с её желанием я получил назначение, очень почётное, несомненно, но назначение, не имевшее в обстоятельствах того времени никакого политического значения.

Время шло, и несчастные события русско-японской войны постепенно рассеивали иллюзии императора, заставляя его склоняться к признанию правильности моих предсказаний и к желанию предоставить мне более активную роль. К концу войны он решился выполнить своё намерение назначить меня посланником в Берлин на пост, который оказался вакантным ввиду ухода престарелого графа Остен-Сакена. Ещё раньше я был осведомлен, что император предполагал использовать мои специальные познания в японских делах, которые я приобрёл во время моего пребывания на Востоке. Как результат посредничества президента Рузвельта переговоры о заключении мира в Портсмуте были почти предрешены, и император долгое время колебался в выборе полномочного представителя. Сначала этот пост был предложен посланнику в Париже Нелидову, затем посланнику в Риме Муравьеву. Оба ответили отказом: первый ссылался на свою неосведомленность в делах Дальнего Востока, второй – на плохое состояние здоровья.

Казалась, что благодаря этим отказам император остановит свой выбор на мне и что я в сорок восемь часов буду назначен главой делегации, которая должна была быть направлена в Америку. Но моя кандидатура встретила сильную оппозицию со стороны министра иностранных дел графа Ламздорфа, защищавшего назначение Витте, с которым он был весьма близок не только лично, но и по политическим взглядам.

В то время кандидатура Витте была особенно нежелательна для императора, который относился недоброжелательно к этому выдающемуся государственному деятелю и не вполне доверял ему даже тогда, когда Витте занимал весьма ответственный пост в империи. Что касается меня, я совершенно уклонился от вопросов, которые являлись важными для того времени; с начала войны я принял себе за правило не касаться в моих официальных сообщениях дел, которые были в стороне от моего специального поручения, и воздерживаться от предложения каких бы то ни было советов, касающихся того трудного положения, в котором оказалось правительство. Тем не менее я был настолько убеждён в величайшей важности личного влияния нашего представителя, которое могло иметь решающее значение в вопросе успеха или неудачи мирных переговоров, что решил нарушить моё молчание и написал письмо графу Ламздорфу, в котором выразил моё глубокое убеждение со всей энергией, на какую только я был способен, что единственным человеком в России, который успешно выполнил бы столь сложное дело, является Витте. Моё убеждение основывалось на знании того исключительного престижа, который приобрёл Витте в Японии, и тех симпатий со стороны японцев, которые он приобрёл в течение времени, предшествовавшего войне. Моё письмо получено было в Петербурге как раз в тот момент, когда граф Ламздорф исчерпал все аргументы в пользу кандидатуры Витте, и, как он сам мне говорил позже, оно помогло рассеять все сомнения императора.

Витте отправился в Америку и, как всякий знает, с его выдающимся талантом, я бы сказал, с гениальностью, он успешно завершил порученное ему дело. Император, соглашаясь на совет графа Ламздорфа, выразил пожелание, чтобы я сопутствовал Витте в качестве второго полномочного представителя, но в это время Витте был настолько настроен против меня, что настоял на назначении вместо меня моего преемника в Японии, барона Розена, которого он рассматривал как наиболее послушного сотрудника.

Как бы то ни было, я не только никогда не сожалел о моём вмешательстве в пользу назначения Витте, но убеждён, что моим вмешательством я принёс действительную пользу моей стране. Наиболее распространенным мнением среди общества в России является мнение о незначительных результатах, достигнутых Витте в Портсмуте; в этом, как и в других областях, его соотечественники и современники не совсем к нему справедливы. Лично я никогда не был в близких отношениях с Витте, наоборот, я вынужден был энергично оппонировать некоторым из его политических концепций, касавшихся вопросов внешней политики, но я считаю своим долгом воздать ему должное за то, что им было достигнуто в Портсмуте. Никто из профессиональных дипломатов не мог бы сделать того, что было сделано им. Дело требовало всей силы личного престижа этого "самоучки", влияния его личного авторитета на широкое общественное мнение американской демократии, чтобы получить для России, несмотря на её неудачи, моральное преимущество над представителями противной стороны. Одной из причин этого преимущества являлась та способность, с которой Витте сумел использовать прессу Америки и Англии благодаря благожелательному и искусному содействию корреспондента "Daily Thelegraph" д-ра Э. Ж. Диллона. Этот замечательно талантливый публицист в течение долгого времени находился в близких дружеских отношениях с Витте и пользовался его полным доверием. Он сопровождал его в Америку, и без всякого колебания я могу сказать, что значительная доля успеха русской делегации должна быть приписана усилиям доктора Диллона. В заключение к моим комментариям этого эпизода я хочу прибавить, что когда я впервые имел случай выступить перед Думой, то почёл своим долгом защищать "Портсмутский договор, хотя это требовало некоторой смелости в то особое время. Я с удовлетворением узнал, что Витте, несмотря на своё нерасположение ко мне и несмотря на свои большие ошибки, почувствовал ко мне, его явному политическому противнику, большую благодарность. В то время как происходили переговоры в Портсмуте, я оставался вдали от всякого участия в активной политике, но несколько позже, в октябре 1905 года, я был внезапно вовлечён в сферу деятельности, которая до сих пор была совершенно незнакома мне, – в решение вопросов внутренней государственной жизни. Благодаря этому стал довольно тесно общаться с царём и одним из главных деятелей в той драме, которая разыгрывалась в то время в России. В эту историческую эпоху Россия переживала величайший внутренний кризис. Революционное движение, которое явилось результатом военных неудач русской армии в Маньчжурии, завершилось всеобщей забастовкой, которая не только остановила железные дороги, но парализовала всю экономическую жизнь страны. Серьёзные беспорядки произошли в провинции, и движение, принявшее угрожающие размеры, имело место по всей империи, в особенности в столице. Вдовствующая императрица, которая в то время жила в Копенгагене, была очень обеспокоена положением вещей, и её разговоры со мной указывали на понимание ею положения. Я имел случай в этих разговорах попытаться советовать ей и через неё убедить царя в необходимости уступок, сделанных, пока ещё не поздно, разумным требованиям умеренной литеральной партии, с тем расчетом, чтобы помочь этой партии сопротивляться в тогдашних чрезвычайно неблагоприятных условиях радикальным и революционным партиям. Мои усилия в этом направлении встретили энергичную поддержку со стороны брата императрицы, короля Фридриха VIII, человека большого чутья в политических делах, который, впоследствии наследовал своему отцу, королю Христиану IX, на престоле Дании. Императрица решила написать своему сыну и советовать ему дать России конституционную хартию с его собственного согласия, и это в то же самое время предрешало вопрос о моём отправлении в Петербург, чтобы передать письмо и явиться интерпретатором и защитником перед императором того совета, который давала вдовствующая императрица.

Это было трудное дело – быстро добраться в Петербург, так как поездка по стране, которая была поражена всеобщей железнодорожной забастовкой, представлялась невозможной. Пароходного сообщения между Россией и Данией не было. По требованию Фридриха, Датская Восточноазиатская компания предоставила в моё распоряжение один из почтовых пароходов, "St. Thomas", который как раз в это время наводился в Копенгагенском порту. Таким образом я имел возможность высадиться прямо в Петербурге. Путешествие было быстрым, но не особенно приятным, так как "St. Thomas" был нагружен, а Балтийское море бывает наиболее неспокойным в этот период. В момент моего прибытия в Петербург кризис подходил к кульминационной точке. Я не хочу останавливаться в этих своих воспоминаниях на деталях тех трёх недель, которые я провёл в столице в эти исторические дни последней части октября 1905 года, достаточно сказать, что в эти три недели я был не только внимательным наблюдателем событий, которые имели место в связи с манифестом 30 (17) октября 1905 года, но и принял участие в событиях, которые заставили меня тесно соприкоснуться с императором Николаем, точно так же, как с наиболее видными министрами и политическими деятелями того времени, особенно с графом Витте, который получил этот титул непосредственно после возвращения из Америки. Он был назначен председателем первого конституционного кабинета и принял на себя дело установления новых форм организации управления империей. Он начал своё трудное дело с приглашения в Петербург лидеров либеральной и умеренно-либеральной партий, которые в то время находились на конференции в Москве и с помощью которых он надеялся выполнить порученное ему дело. Среди них находились князь Львов (позже глава первого Временного правительства 1917 года), князья Урусов и Трубецкой, Гучков, Стахович, Родичев и Кокошкин. План графа Витте намечал в согласии с ними правительственную программу и предполагал включение в кабинет некоторых из них. В течение этих переговоров я принял на себя энергичную защиту перед императором идеи образования жизнеспособного правительства, составленного из людей, искренне расположенных и способных воплотить в жизнь конституционные реформы, изложенные в манифесте, в целях ограничения влияния крайних элементов и сопротивления тем чрезмерным требованиям, которые предъявлялись революционерами. Среди лиц, приглашенных графом Витте, я имел несколько личных друзей, и я энергично убеждал их согласиться работать с графом, но, к несчастью, этот проект, который казался единственно возможным в то время, потерпел неудачу. Ни одно из лиц, приглашенных графом Витте, не согласилось сотрудничать с ним; политические страсти были слишком сильны и партийная тирания слишком сурова, чтобы можно было бы с их стороны получить правильное решение. Я считаю даже теперь, что их отказ поддержать графа Витте являлся тяжелой политической ошибкой и большим несчастьем для России, так как этот отказ поставил его перед необходимостью ориентироваться в сторону реакционных и узкобюрократических элементов для образования своего кабинета, элементов, которые были совершенно непопулярны в стране и не способны сообщить кабинету необходимую устойчивость перед лицом грядущей Думы. К концу моего пребывания в Петербурге положение не изменилось в благоприятную сторону: опубликование манифеста сопровождалось в провинции целым рядом беспорядков и антиеврейскими погромами. Эти события застали врасплох графа Витте и вызвали непосредственно принятие контрмер при дворе. Реакционная партия использовала случай, чтобы поднять голову и попытаться возобновить своё влияние на императора. Между этой партией и графом Витте завязалась ожесточенная борьба. После опубликования манифеста 17 октября граф Витте ожидал проявления взаимной уступчивости в различных общественных кругах, но вместо этого он сам оказался предметом жёстоких нападок со стороны крайних правых и левых и объектом полного равнодушия со стороны умеренных либералов. Когда я покидал графа Витте, чтобы отправиться в Копенгаген, то был поражён пессимистическим характером следующего его замечания: "Манифест 17 октября, – сказал он, – предотвратил немедленную катастрофу, но он не явился радикальным лекарством в создавшемся положении, которое до сих пор остаётся угрожающим. Все, на что я могу надеяться, это сохранить положение без больших потрясений до открытия Думы, но даже в осуществлении этой надежды я не могу быть вполне уверен. Новый революционный взрыв представляется всегда возможным". Подобный пессимизм со стороны столь энергичного человека мог поразить не только меня; он находил своё объяснение исключительно в том глубоком разочаровании, которое Витте испытал в связи с непосредственными результатами издания манифеста и сверх того – в отсутствии сочувствия со стороны либеральной партии, которое он не мог предвидеть; на это сочувствие он возлагал большие надежды. Участие, которое я принял в переговорах с умеренными либералами, делало совершенно естественной большую вероятность назначения меня на пост министра иностранных дел в кабинете, который мог бы образоваться при их участии. Император, который в то время казался весьма искренне расположенным к идее образования такого кабинета, благожелательно относился к моей кандидатуре. Когда он принимал меня в прощальной аудиенции, он говорил мне, что граф Ламздорф – типичный чиновник старого режима – не смог бы примениться к новому порядку вещей, и вынужден будет уйти в отставку перед открытием Думы. Он указал также, что имеет в виду меня в качестве преемника графа Ламздорфа. По возвращении в Копенгаген я внимательно следил за развитием событий в России и все больше и больше убеждался, что движение шло к развязке. Граф Витте встретился с чрезвычайными затруднениями, и ни для кого не было секретом, что император, несмотря на своё признание чрезвычайных достоинств этого государственного человека, был тем не менее не способен победить чувство недоверия и недоброжелательности, которое он столь долго питал к этому министру. Граф Витте со своей стороны с трудом скрывал своё нерасположение к наследнику Александра III, при котором он успешно работал и полным доверием которого он пользовался. Я попытаюсь позже наметить главные черты характера графа Витте. Он, несомненно, был большим государственным деятелем, даже гениальным, но его суровый характер в тот критический момент, который переживала Россия, являлся причиной неудач перед лицом тогдашних событий. Одной из причин, и не последней, неудач его карьеры была полная противоположность между ним и его монархом. Дело было в том, что Витте настаивал перед императором ввиду событий на быстром даровании реформ, что казалось в то время единственно целесообразным. Либеральные идеи одно время имели успех при дворе, но постепенно реакционнал партия возобновила своё прежнее влияние на Николая II, и для неё не составляло труда восстановить царя против Витте. Она инсинуировала, что граф Витте как человек честолюбивый стремится к уничтожению монархии и к провозглашению себя президентом русской республики. Я имею основание думать, что император неизбежно все больше и больше склонялся доверять этим инсинуациям. Со своей стороны, я совершенно уверен в добром желании и честности усилий графа Витте в стремлении разрешить проблему без ущерба для монархического принципа или династии и даже, больше того, без ограничения императорских прерогатив, несмотря на то, что это казалось неизбежным ввиду дарования конституционной хартии. Тогда я вновь прибег к дружескому расположению ко мне вдовствующей императрицы, которая продолжала жить в Копенгагене. Моей целью было предрасположить императора отнестись с доверием к графу Витте и оказать ему полную поддержку в осуществлении им его программы. Несколько писем такого рода были написаны императрицей своему сыну, но, видимо, они не имели успеха. Сам граф Витте не только обладал полным сознанием трудности своего дела, но всё меньше и меньше был уверен в возможности довести его до успешного конца.

Манифест 17 октября, обнародованный за шесть месяцев перед тем, как добровольный акт воли царя должен был бы, по мысли Витте, успокоить недовольные элементы; но случилось так, что этот акт рассматривался революционной партией как вынужденный поступок императора, вызванный всеобщей стачкой. Эта партия открыто заявляла о своей неудовлетворенности уступками, уже сделанными императорской властью, и указывала на необходимость дальнейшего применения того же самого метода, чтобы вырвать у власти другие, ещё более широкие уступки. Революционная агитация возобновилась, но в то же самое время ей было противопоставлено движение, которое началось со времени всеобщей забастовки среди населения провинции. Это контрреволюционное движение было организовано реакционной партией, которая образовала обширные организации, называемые "Союзом русского народа". Эта организация под покровительством местных властей образовала так называемую "черную сотню", рекрутировавшую своих членов из подонков общества, получивших задание выполнять антиреволюционные выступления. Манифест 30 октября, не способный положить конец кризису, создал новую базу для ожесточенной агитации. Действительно, первые три месяца, следующие за объявлением конституционных свобод, были отмечены целым рядом кровавых событий, начиная с Кронштадского восстания. Это восстание подало сигнал к другим беспорядкам на флоте, в Севастополе и в других местах. Поволжье и другие губернии становились театром аграрных беспорядков и еврейских погромов. Эти беспорядки были особенно ожесточенны в прибалтийских губерниях, где они приняли характер настоящей Жакерии, и, в конце концов, в декабре месяце закончились вооруженным восстанием в Москве, которое было подавлено с помощью петербургской гвардии ценою величайшего кровопролития.

События этого времени значительно ослабляли позицию графа Витте, значение которого в это время систематически подрывалось одним из членов его кабинета, министром внутренних дел Дурново, бюрократом, которого Витте был вынужден привлечь ввиду отсутствия поддержки со стороны либералов. Дурново, будучи в течение долгого времени чиновником полицейской службы, являлся человеком столь же прямолинейным, сколь честолюбивым; но, с другой стороны, он был одарен замечательной интеллигентностью и энергией. Раньше он оставался в тени благодаря знаменитому генералу Трепову, всевластному начальнику полиции, занимавшему этот пост в период времени, предшествующий объявлению манифеста 17 октября, а в то время, которое мы теперь описываем, являвшемуся комендантом императорских дворцов – должность, которая доставляла ему возможность ежедневно видеться с императором и играть на его нерешительности и предубежденности. То обстоятельство, что Дурново занял всё же столь ответственный пост, являлось результатом особого расположения к нему царицы, реакционные настроения которой не составляли секрета. Благодаря всем этим обстоятельствам Дурново, являясь душой реакционной партии, получил возможность оказывать преимущественное влияние на императора, которому он с большой настойчивостью советовал уничтожить конституционную хартию и восстановить прежнее автократическое правительство. Сам царь, казалось, все более и более склонялся к выполнению этих советов. В декабре 1905 года на приёме монархической депутации; которая подала петицию о восстановлении самодержавия, царь говорил, что манифест 30 октября явился "выражением его непреклонной воли и не может быть ни в коем случае изменён". Но несколькими неделями позже он ответил другой депутации, которая настаивала на отставке графа Витте и протестовала против установления равноправия евреев, что он является единственным носителем власти и признает себя ответственным только перед богом. Кроме того, он прибавил: "Свет правды скоро воссияет, и все станет ясным; сыны России, соединяйтесь и будьте наготове". Этот загадочный язык, окрашенный мистицизмом, знаменовал собою успех, достигнутый реакционной партией, и в ближайшем будущем явился отправной точкой для антиреволюционного реванша. Несмотря на эти тревожные симптомы, положение резко изменилось только в начале марта. Следуя советам графа Витте, император выпустил новый манифест, сопровождавшийся двумя указами, определившими новый государственный строи империи согласно с принципами, изложенными в манифесте 17 октября. Законодательная власть была предоставлена двум палатам: Государственному совету, или Верхней Палате, с составом, наполовину назначенным, наполовину выборным, и Думе, все члены которой были избираемы. Такая организация давала России полную конституционную систему, которая, несмотря на некоторые недостатки, являлась тем не менее решительным шагом вперёд и благодаря этому искренне приветствовалась всеми, включая и меня, кто представлял умеренные либеральные круги. Умеренно-либеральная партия, которая приняла наименование "октябристов", продолжала оставаться в оппозиции к графу Витте, базируясь скорее на личной, чем на политической почве, но заявляла себя готовой и расположенной поддерживать всякий кабинет, который искренне проявит стремление к проведению либеральных реформ. С другой стороны, более крайние либералы, официально называвшие себя конституционно-демократической партией (сокращенное название к. – д., благодаря игре слов превращенное в "кадеты"), оставались враждебными, настаивая на том, что права, предоставленные Думе, недостаточны, особенно в том, что касается бюджетного права и права интерпелляции. Кадеты, которые были очень хорошо организованы, подготовили чрезвычайно широкую избирательную кампанию, поставив во главу угла своей программы требование расширения прав Думы, открытие которой должно было состояться 10 мая. Чем ближе подходило это время, тем более и более становилось очевидным, что отставка графа Витте являлась неизбежной ввиду недоверия к нему со стороны императора и оппозиции всех политических партий. Несколько известных государственных деятелей намечались в качестве его заместителей – все принадлежали к бюрократии, и в числе намечаемых изменений на министерских постах среди прочих значилось и моё имя как кандидата на пост министра иностранных дел. Это предполагаемое назначение, приемлемое для меня при других условиях, если бы кабинет мог образоваться из людей, близких мне по своим политическим воззрениям, не являлось в то время для меня желательным, особенно потому, что мне пришлось бы работать с группой бюрократов, которые неизбежно должны были прийти в столкновение с Думой. Кроме того, будучи в течение трёх лет в стороне от активной дипломатической деятельности, я чувствовал себя недостаточно подготовленным для работы по управлению внешними делами моей родины, в особенности в столь смутное и критическое время. Я решил тогда же попытаться убедить императора поставить во главе Министерства иностранных дел старейшего и наиболее испытанного дипломата, каким, например, являлся Нелидов, и назначить меня, как то было предположено раньше, в одно из ответственных посольств, с тем чтобы я имел возможность лучше познакомиться и войти в курс вопросов европейской политики. В марте месяце я получил трёхнедельный отпуск и уехал в Париж и Лондон, где я намеревался ознакомиться с общим политическим положением и повидаться с посланниками в этих столицах – Нелидовым и графом Бенкендорфом, рассчитывая также встретиться в Париже с нашим посланником в Риме – Муравьевым. Я был в очень близких отношениях со всеми тремя, и при полной согласованности с ними в моих взглядах относительно руководящих политических вопросов дня мне было особенно важно рассмотреть с ними международное положение с внешними и внутренними затруднениями, которые в то время испытывала Россия. Я надеялся также получить согласие Нелидова относительно плана, который я намеревался предложить императору.

Моё пребывание в Париже и в Лондоне было весьма успешно, так как оно дало мне возможность достигнуть полного единения во взглядах между мной, Нелидовым, графом Бенкендорфом и Муравьевым относительно желательной линии политики России. И это была именно та линия политического поведения, которая была предложена мной царю, когда всего несколько недель спустя я был назначен на пост министра иностранных дел, и которая, в конечном счёте привела к соглашению, ставшему впоследствии известным миру под названием Тройственного согласия.

Это единство наших взглядов красной нитью проходило через все время пребывания моего на посту министра иностранных дел, и я с чувством глубокой признательности отдаю должное памяти этих трёх выдающихся политических деятелей, которые в любое время оказывали мне столь просвещенное и столь лояльное содействие и из которых ни один – увы! – не числится в настоящее время в списках живых.

С другой стороны, мой проект склонить Нелидова выдвинуть его кандидатуру на пост министра иностранных дел встретил с его стороны категорический отказ, и у меня ничего другого не оставалось, как приняться самому, совершенно против моей воли, за дело, которое представляло в тех условиях величайшие трудности.

Моё посещение Парижа и Лондона совпало с чрезвычайно интересной политической фазой – с последними днями Альхесирасской конференции. Прения в Альхесирасе подводили, так сказать, итоги дипломатической работе, которая была произведена Европой за истекший год, и мне было чрезвычайно интересно осведомиться о том, что делалось за кулисами этой конференции. Нелидов и граф Бенкендорф с величайшей доброжелательностью посвящали меня во все детали сложной игры соперничающих интересов, которые обнаруживались в течение этой памятной дипломатической встречи.

Это время было отмечено инцидентом, которому историки конференции уделили только небольшое внимание, но который, с моей точки зрения, имел громадное влияние на взаимоотношения России и Германии и, следовательно, на последующие европейские события.

Я имею в виду циркулярную ноту графа Ламздорфа, приглашавшую русских представителей следовать за правительствами, присоединившимися на конференции к инструкциям, которые были преподаны русским уполномоченным в Альхесирасе относительно чрезвычайно острого вопроса о полиции. Содержание этого циркуляра положило конец слухам, исходящим из Берлина, о том, что Россия будто бы отказалась поддерживать Францию в этом спорном вопросе и всецело присоединилась к германской точке зрения. Нелидов, обеспокоенный этими слухами, признавал необходимым успокоить общественное мнение Франции и в этих целях сообщил содержание циркулярной телеграммы французскому журналисту Тардье, который опубликовал её в газете "Temps". Это вызвало взрыв негодования со стороны германского императора, который не только расценил это как поддержку Франции Россией, но почувствовал себя лично оскорбленным теми комментариями, которыми сопровождалось опубликование телеграммы.

Он, не колеблясь, начал публично критиковать Николая II в очень резких выражениях за черную неблагодарность по отношению к Германии, и в то же время германская пресса, указывая на заслуги Германии перед Россией во время русско-японской войны, предприняла бешеную кампанию против русской дипломатии, действуя, несомненно, по указке правительства. В конце концов немецкие банки решили воздержаться от участия в русском займе, переговоры о котором велись в Париже и часть которого должна была быть предоставлена немецким финансистам.

Несколько позже, когда в качестве министра иностранных дел я получил полную информацию о той настойчивости, с которой кайзер старался привлечь Николая II к заключению союза с Германией, я имел возможность отчётливо понять действительные причины гнева и печали германского императора.

Его временный успех в этом направлении, достигнутый благодаря известной встрече в Бьерке, с этого времени был совершенно утрачен (об этом будет рассказано в следующей главе, в которой я также объясню, каким образом план кайзера был нарушен вмешательством графа Ламздорфа). В то время, о котором я рассказываю, германский император не потерял ещё надежды привлечь царя к выполнению бьеркского соглашения, но опубликование депеши графа Ламздорфа должно было окончательно убедить его в неудаче задуманного плана, и он в течение многих лет питал скрытое нерасположение к Николаю II, пока не решился сбросить с себя маску в августе 1914 года.

Инцидент с депешей графа Ламздорфа имел курьезный эпилог в Берлине. Князь фон Бюлов, отвечая в рейхстаге на вопрос Бебеля по этому поводу, упал в обморок. И хотя его здоровье вскоре восстановилось, но тем не менее он должен был на некоторое время устраниться от политической жизни. Несомненно, что если бы его ответ не был столь внезапно прерван, общество было бы осведомлено о столь радикальной перемене в русско-германских отношениях.

Во время моего пребывания в Париже и Лондоне я узнал первые результаты выборов в Думу. Эти результаты явно показывали, что кадеты одержали полную победу не только над реакционерами, но также и над октябристами.

Победа кадетов обусловливалась главным образом их великолепной организацией, но правительство или, вернее, Дурново весьма содействовали этому успеху, так как слепые и жестокие преследования со стороны полиции приводили в отчаяние наиболее умеренные элементы страны. Это укрепило мою уверенность в том, что новообразованный кабинет должен в скором времени вступить в конфликт с Думой, и я почувствовал ещё большее нерасположение к вопросу о своём вхождении в этот кабинет.

Вскоре по моём возвращении в Копенгаген я был вызван императором в Петербург, чтобы заместить графа Ламздорфа.

Мне ничего не оставалось, как только повиноваться, и я прибыл в Петербург в самый день открытия Думы, как раз вовремя, чтобы присутствовать на известной церемонии в Зимнем дворце. Император в этот день принял отставку графа Витте и назначил премьер-министром Горемыкина. Затем последовало полное персональное изменение состава кабинета. Я имел твердое намерение остаться в стороне, но император воззвал к моей лояльности в таких выражениях, которые исключали всякую возможность настаивать на отказе, и несколько позже моё назначение на пост министра иностранных дел было опубликовано.

Глава вторая. Секретный договор в Бьерке

Прежде чем говорить о моём вступлении в отправление новых обязанностей, представляется необходимым обрисовать то общее политическое положение Европы, которое существовало в то время и в сопоставлении с которым я коснусь того эпизода, который представляет громадный интерес для общественного мнения Франции и Англии. Я говорю о секретных переговорах между царём и германским императором, которые имели место в Бьерке летом 1905 года.

Опубликование этого секретного договора русским революционным правительством в 1917 году вместе с телеграфной корреспонденцией, которой обменялись в то время русский и германский императоры, вызвало широкую полемику в литературе. Некоторые из книг и газетных статей, трактовавших этот вопрос, обвиняли императора Николая в измене своему союзнику – Франции; другие, написанные в более умеренном духе, были неполны, так как их авторы не располагали первоисточниками. Бьеркский договор был подписан за год до того, как мною было принято управление иностранной политикой моей страны, и поэтому я не играл непосредственной роли в этом эпизоде, но по должности министра иностранных дел я имел возможность ознакомиться со всеми обстоятельствами, сопутствующими этому факту. Я убеждён, что не выполнил бы своего долга, если бы не попытался дать своё показание в дополнение к той дискуссии, которая неизбежно была извращена полемикой.

Но, отводя значительное место этому эпизоду, я ставлю себе целью не только восстановить истинное освещение фактов; обстановка заключения секретного договора даёт возможность понять в ясной и определенной форме общее международное положение, которое я застал, когда принял на себя мои новые обязанности. Поэтому я считаю себя обязанным рассмотреть первоисточник последующих событий, и моё повествование было бы неполным и, даже больше того, не вполне понятным, если бы я не коснулся деталей и причин описываемого мною эпизода.

Международное положение, которое создалось к весне 1905 года, было чрезвычайно сложно.

Неудачная война с Японией не только ослабила Россию, но пошатнула все здание европейской политики.

Эта политическая система долгое время базировалась на равенстве точно определенных сил: двойственное соглашение между Россией и Францией контрбалансировалось тройственным союзом между Германией, Австро-Венгрией и Италией. Непосредственное и естественное последствие ослабления России войной и позже революцией, которая была вызвана военными неудачами, ставило в опасное положение двойственный союз. Как в Париже, так и в Лондоне ясно сознавалось, что равновесие сил не может быть восстановлено, если Англия не откажется от своей традиционной политики "полного одиночества" и не войдет в тесное сотрудничество с Францией. Наиболее важным шагом в этом направлении нужно признать англо-французское соглашение 1904 года относительно Египта и Марокко, предпринятое по инициативе короля Эдуарда VII. Это соглашение ускорило и быстро оформило то, что принято называть entente cordiale. За время русско-японской войны это entente было испытано наиболее действенным способом в вопросе о мирном разрешении конфликта между Россией и Англией, которая готова была склониться к вооруженному столкновению из-за инцидента^[1], имевшего место у Доггер-Банки.

С другой стороны, германский император, который делал все возможное, чтобы подвигнуть царя на политику авантюр на Дальнем Востоке, пользовался в это время всяким удобным случаем, чтобы испортить отношения между Россией и Англией. Правитель Германии давно питал надежду изолировать Англию и путем перегруппировки европейских держав образовать на континенте антибританский союз. Подобная группировка временно была осуществлена в 1895 году, когда Россия, Франция и Германия объединились в вопросе о предъявлении ультиматума Японии после Симоносекского мира. Император Вильгельм являлся душой этой комбинации, к которой Франция присоединилась только скрепя сердце, Россия относилась более или менее безразлично и от участия, в которой Англия благоразумно воздержалась. Эта комбинация была непродолжительна, но, тем не менее, она имела тяжкие последствия, так как именно ей следует приписать причины, вызвавшие беспорядки, имевшие место на Дальнем Востоке в 1900 году и впоследствии войну между Россией и Японией.

Со своей стороны я сделал все, чтобы предохранить русский флот от опасности, но не со стороны японских истребителей, а от последствий той поспешности и неорганизованности, с которыми был предпринят проход через Большой Бельт. Я получил от датского правительства помощь не только лоцманами, но также и сторожевыми судами, которые были расставлены с таким расчетом, чтобы указывать все опасные пункты на протяжении пролива. Прохождение через Большой Бельт не сопровождалось ни замешательством, ни каким-либо несчастным случаем, но сейчас же после удачного прохода проливов произошел инцидент, который, к счастью, не имел серьезных последствий. Адмирал, встретив несколько грузовых норвежских судов и приняв их за японские истребители, произвел несколько выстрелов, которые, однако, не достигли цели. Впоследствии я не особенно был удивлен, когда узнал, что произошло в Северном море.

Действительно, после того как была предпринята дипломатическая процедура изгнания Японии с Азиатского материка, германский император поспешил занять Киао-Чао и посоветовал царю захватить Ляодунский полуостров с Порт-Артуром, который только что был выхвачен из рук Китая. Этот поступок, аморальный сам по себе, вызвал сильнейшее раздражение как со стороны Китая, так и со стороны Японии. В Китае это стало сигналом к боксерскому движению, вызвавшему военное вмешательство европейских держав, и послужило предлогом для оккупации Россией части Маньчжурии. В Японии это вызвало громадное негодование против России за её участие в деле лишения Японии плодов её победы. Позже, снова не без влияния императора Вильгельма, царь склонился к активной политике на Дальнем Востоке. В этом отношении характерна знаменитая телеграмма, которой кайзер после встречи в Ревеле приветствовал императора Николая, давая ему помпезный, но совершенно иллюзорный титул "адмирала Тихого океана".

Наиболее характеризующим императора Вильгельма является тот факт, что в тот самый момент, когда он толкал царя на конфликт с Японией, он прилагал все усилия, чтобы содействовать заключению англо-японского союза, который укрепил Японию и увеличил шансы на конфликт её с Россией. Посмертные записки графа Гаяши, относящиеся к договору, которые были опубликованы в Токио в 1913 году, не оставляют никакого сомнения на этот счёт. С другой стороны, слишком очевидно, что Германия ничего не проигрывала и кое-что выигрывала вследствие войны между Россией и Японией: если бы Россия вышла из этой войны победоносной, она на много лет оказалась бы занятой дальневосточными делами, и вся её энергия была бы направлена в сторону подготовки к возможному реваншу со стороны Японии; в случае поражения Россия была бы ослаблена и унижена. Во всяком случае, влияние Германии пропорционально возросло бы, и её император стал бы арбитром Европы.

Так и случилось, план кайзера великолепно оправдался. Россия пострадала больше, чем кто-либо мог предвидеть. В течение всей войны кайзер пользовался всяким удобным случаем, чтобы указать на услуги, которые он оказал России и за которые он стремился получить благодарность императора Николая. В действительности участие кайзера в поддержке того положения, которое Россия должна была сохранить на западном фронте, имело своей целью толкать Россию все дальше и дальше на пути поражений на Дальнем Востоке; впоследствии Германия весьма выгодно компенсировала эти мнимые заслуги путем заключения торгового договора, чрезвычайно выгодного для Германии и убыточного для России. Разве граф Витте, которому пришлось подписать этот договор, не был прав, говоря, что его последствия были равнозначны тяжелому бремени войны, которое было возложено на Россию?

Мы видели, что император Вильгельм не пренебрегал никакими средствами, чтобы оживить чувство недоброжелательства, которое царь питал к Англии, и что он пользовался всяким удобным случаем, чтобы вызвать сближение между Англией и Японией.

Ничто не может быть более характерным в этом отношении, чем секретные телеграммы, которыми обменивались оба императора и которые были найдены русским революционным правительством в архивах Царского Села и опубликованы по его распоряжению в русской и иностранной периодической печати^[2].

Так, например, по поводу инцидента у Доггер-Банки он телеграфировал императору Николаю от 30 октября, т. е. уже тогда, когда не оставалось никаких сомнений в отсутствии японских истребителей в Северном море:

"Узнал из частного источника, что гулльские рыбаки уже признали, что они заметили иностранные военные суда, не принадлежащие к их рыбачьей флотилии. Таким образом, это событие является нечестной игрой. Я полагаю, что британское посольство в Петербурге должно было знать об этом".

Когда не было удобного случая, подобного этому, кайзер с величайшей заботой собирал и сообщал императору Николаю всякого рода слухи и сплетни, рассчитанные на то, чтобы увеличить нерасположение его к Англии; Вильгельм не стеснялся даже фабриковать ложные известия, когда это казалось ему выгодным.

Позвольте привести, например, его телеграмму от 15 ноября:

"Из достоверного источника в Индии я получил секретное извещение о том, что так называемая экспедиция в Тибет на самом деле подготовляется для Афганистана. Целью является раз и навсегда подчинить эту страну британскому влиянию и, если возможно, прямому сюзеренитету. Экспедиция отправляется в конце этого месяца. Один из германских подданных, директор оружейного завода Эмира, убит в качестве "предисловия" к этому действию".

На самом деле об "английской экспедиции в Афганистан" было сообщено в английской прессе в самом начале месяца, и это была политическая миссия в Кабул, которая оставалась там в течение всего нескольких недель.

И разве следующая телеграмма кайзера, датированная 19 ноября, не является вероломным советом? Несмотря на её объем, её следует привести полностью.

"Ламбсдорф^[3] отправляется сегодня вечером с письмом.

Моё сообщение относительно Индии, изложенное в последней телеграмме, согласуется с содержанием речи лорда Сельберна, который коснулся афганистанского вопроса. Я узнал из достоверного частного источника, что токийские власти озабочены перспективами войны. Они выражают своё недоумение по поводу отсутствия ощутимого успеха под Ляояном, отмечая громадные потери людьми, ввиду чего они не располагали свежими резервами. Постоянное поступление свежих батальонов из России является для них совершенно неожиданным, так как они никогда не думали, что сибирская железная дорога способна осуществлять перевозку столь успешно. Вследствие этого они начинают понимать, что хотя они и располагают кадрами, главным образом офицерскими, но твоя армия ежедневно возрастает и по количеству, и по силе и что военное счастье медленно, но верно направляется против них.

Один японский генерал сказал крылатое выражение: "Ту кашу, которую мы заварили, мы сами же должны будем теперь расхлебывать". Мои подозрения, что японцы тайно пытаются привлечь некоторые державы к посредничеству ввиду того, что они теперь достигли вершины успеха, оказываются правильными. Лансдоун поручил Гаяши сообщить Англии условия, на которых Япония считала бы возможным заключить мир. Из Токио они были сообщены, но оказались настолько нелепыми, что даже отважный Лансдоун счёл их слишком невыполнимыми и поторопил Гаяши сообщить об этом в Токио. Когда там сделали недовольное лицо, Лансдоун прибавил: "Конечно, Англия приложит все усилия, чтобы варварская Россия была изгнана из Маньчжурии, Кореи и т. д., т. е. фактически Япония может получить все, что она пожелает". Такова точка зрения Англии в то время, когда она говорит о дружбе и дружеском посредничестве. Франция, как я слышал от японцев, уже осведомлена об этих планах и, конечно, является сторонницей такого предложения, принимая, как это и следует согласно новому entente cordiale, сторону Англии. Они предполагают предложить тебе кусок Персии в качестве компенсации, конечно, в достаточном расстоянии от берега Персидского залива – это само собою разумеется, который Англия сама предполагает аннексировать, боясь, что ты сможешь продвинуться к теплому морю, которое должно принадлежать тебе по праву, так как Персия неизбежно должна попасть под контроль и управление России. Вероятно, твои дипломаты сообщат тебе об этом раньше, но, несмотря на это, я считаю своим долгом известить тебя о том, что мне известно, и обо всем, что мною получается из совершенно достоверного источника. Слова Аансдоуна совершенно совпадают с этими сведениями. Таким образом, ты можешь видеть, что будущее твоей армии благоприятно и ты сможешь скоро оказаться в состоянии опрокинуть твоих врагов. Да даст тебе Бог полный успех, а я продолжу свою бдительность в твою пользу. Наилучшие пожелания Алисе.

Вилли".

В этой телеграмме германский император, очевидно, не только стремится восстановить царя против Англии, но даже пытается поселить сомнение в нём относительно лояльности Франции. Другие телеграммы обнаруживают подобные же попытки в этом же направлении.

В одной из них он сообщает о намечающемся плане со стороны Англии и Франции "возродить прежнюю крымскую комбинацию", в другой он обвиняет Францию, которая "совершенно откровенно покинула Россию во время войны, тогда как Германия помогает России всеми возможными способами".

Телеграфная корреспонденция между двумя государями даёт возможность проследить день за днём возрастающие усилия императора Вильгельма склонить царя к осуществлению его проекта образования антибританского союза. Неблагоприятный оборот военных событий предрасполагал Николая II относиться с доверием к своему кузену, который имел возможность показать свои карты достаточно полно, вплоть до предложения заключить договор между Россией, Германией и Францией, долженствующий "положить конец английской и японской наглости".

Но в тот самый момент, когда кайзер думал, что он достиг своей цели, наметилось серьёзное расхождение между ними: германский император настаивал на немедленном подписании договора с Россией без предварительного осведомления Франции, которая должна была присоединиться позже; царь категорически отказался дать своё согласие на это из чувства лояльности и расположения по отношению к Франции.

Следующая телеграмма, адресованная им германскому императору 23 ноября 1904 года, показывает эти его отношения к Франции: "Прежде чем подписать предполагаемый договор, я считаю необходимым представить его на рассмотрение Франции; за то время, пока он не будет подписан, каждый может внести известные изменения в детали текста, и после того, как он будет одобрен нами двумя, можно попытаться настоять перед Францией на подписании договора. С этой стороны можно ожидать неудачи, но тем не менее я прошу твоего согласия познакомить французское правительство с этим проектом и после получения от него ответа осведомить тебя о нём по телеграфу".

Теперь совершенно ясна мысль кайзера "принудить Францию подписать договор", так как он поспешил ответить императору Николаю следующей телеграммой, которую я не могу не привести полностью по тем соображениям, что с первой строки до последней она представляется мне чрезвычайно характерной:

"Большое спасибо за телеграмму. Ты дал мне новое доказательство твоей исключительной лояльности, решая не извещать Францию без моего согласия. Несмотря на это, я глубоко убеждён, что извещать Францию раньше, чем мы оба подпишем договор, весьма опасно. Это вызовет последствия, диаметрально противоположные нашим желаниям. Что единственно и абсолютно необходимо, так это полная уверенность в том, что мы оба, связанные договором и обязанные взаимной поддержкой друг друга, заставим Францию повлиять на Англию оставаться спокойной и сохранять мир из опасения, что позиция Франции стоит под ударом. В случае, если Франция будет осведомлена, что русско-германский договор – только проект, ещё не подписанный, она немедленно сообщит об этом своему другу, если только не тайному союзнику, – Англии, с которой она связана entente cordiale. Последствием такого осведомления, несомненно, явится немедленное нападение обеих союзных держав – Англии и Японии – на Германию в Европе так же, как и в Азии. Их громадные морские силы быстро сделают свою работу относительно моего маленького флота, и Германия оказалась бы временно обессиленной.

Это нарушило бы равновесие сил во всём мире к нашей взаимной невыгоде, и позже, когда ты приступишь к мирным переговорам, оставило бы тебя одного на милость Японии и её торжествующего союзника.

Моим большим желанием и, насколько я понял, и твоим намерением также было поддержать и усилить равновесие сил в мире путем заключения соглашения между Россией, Германией и Францией. Это возможно только при том условии, чтобы договор раньше стал фактом, если мы придем к окончательному соглашению в какой угодно форме. Предварительное осведомление Франции поведет к катастрофе.

Если ты, однако, полагаешь, что для тебя невозможно заключение договора со мной без предварительного осведомления Франции, тогда мне придётся воздержаться совершенно от заключения какого-либо договора. Конечно, я сохраню полное молчание относительно наших переговоров, как это сделаешь и ты; подобно тому как ты осведомил об этом только Ламздорфа^[4], так и я говорил только с Бюловым, который гарантировал полное сохранение тайны.

Наши взаимные отношения и чувства останутся неизменными, как и раньше, и я постараюсь оказаться полезным тебе в будущем, насколько обстоятельства позволят это. Твое согласие на нейтралитет сообщено мне австрийским императором, и я благодарю тебя за твою телеграмму, делая то же самое. Я считаю это очень важным и вполне к этому присоединяюсь. Наилучшие пожелания".

Эти аргументы оказались недостаточно вескими, чтобы повлиять на императора Николая, и в декабре предполагаемый договор казался окончательно несостоявшимся.

С этих пор мы видим, как кайзер возобновляет свои усилия в другом направлении, чтобы склонить царя к заключению союза.

В это время Англия чинила затруднения в доставке английского угля для русского флота, и германский император воспользовался этим случаем, чтобы предложить России помощь германского торгового флота, и получил взамен от русского правительства декларацию, что "Россия со своей стороны обязуется поддерживать Германию всеми мерами, имеющимися в её распоряжении, в вопросе о затруднениях, которые могут оказаться налицо по доставке угля русскому флоту в течение настоящей войны".

Этим ограничилась попытка заключить договор, но это было только половинным успехом императора Вильгельма, который после нескольких месяцев отсутствия новых попыток окончательно задумал к концу лета 1905 года нанести решительный удар.

Если он не был способен убедить царя посредством телеграмм, говорил он себе, он мог бы достичь цели при личном свидании со своим кузеном. На это он мог рассчитывать совершенно определенно, так как всегда, когда оба императора бывали вместе, порывистая личность германского императора неизменно доминировала над слабой и менее одаренной личностью Николая II, который, со своей стороны, совершенно сознавал это неравенство и не чувствовал себя способным сопротивляться силе убедительности своего кузена. В ряде случаев я отмечал ту нервозность, с которой царь ожидал приближающейся встречи с императором Вильгельмом, род страха, который не покидал его до того, как оканчивалось свидание.

Легко понять, почему кайзер решил сделать неожиданный визит императору Николаю.

Ввиду несогласий между Швецией и Норвегией, которыми был отмечен этот год, германский император отложил свою обычную прогулку по норвежским фиордам и посетил Балтику, соприкасающуюся со шведским берегом. В свою очередь царь посетил воды финляндского архипелага близ Выборга, утомленный переживаниями этого тревожного лета в России. 23 июля все были удивлены неожиданным появлением кайзера на борту "Гогенцоллерна", на пути к Бьерке, где в то время стояла царская яхта "Полярная Звезда". Именно там состоялось знаменитое свидание, во время которого был подписан тайный договор, который вызывал столь живой интерес и комментарии вплоть до того времени, когда он был опубликован русским революционным правительством.

Нет никакого сомнения в том, что свидание в Бьерке было вызвано инициативой императора Вильгельма вопреки заявлениям германской прессы, инспирированной с Вильгельмсштрассе, приписывающим эту инициативу царю.

Телеграфная корреспонденция обоих монархов по этому поводу достаточна, чтобы установить истину, но ещё более важно отметить, что германский император великолепно знал, что царь будет в Бьерке окружён только своей семьей и ближайшей свитой и что граф Ламздорф, чья оппозиция заставляла его очень опасаться, не был Включен в число лиц царской свиты. Вильгельм был предупрежден об этом и о выезде из Петербурга на несколько часов позже. В конце концов, когда в своих телеграммах кайзер предлагал встретиться с царём, он настаивал на полной секретности его проекта, и тайна была настолько хорошо охраняема, что ни один человек на борту "Гогенцоллерна", никто в Германии и тем более в России не знал ни одной фразы этого договора, вплоть до последнего времени.

Ниже я привожу статьи секретного договора, подписанного в Бьерке, в том виде, как он был найден русским революционным правительством в архивах Царского Села и опубликован вместе с телеграфной корреспонденцией, которой обменивались императоры до и после подписания договора.

"Их императорские величества, император всероссийский, с одной стороны, и император германский, с другой, в целях упрочения мира в Европе, пришли к соглашению по следующим пунктам договора, нижеизложенного и определяющего оборонительный союз:

Статья I. Если какое-либо из европейских государств нападет на одну из империй, другая договаривающаяся сторона обязуется помочь своему союзнику всеми имеющимися в её распоряжении силами на суше и на море.

Статья II. Высокие договаривающиеся стороны обязуются не заключать сепаратного мира с какой-либо из враждебных стран.

Статья III. Настоящий договор входит в силу с момента заключения мира между Россией и Японией и может быть расторгнут только после предварительного предупреждения за год.

Статья IV. Когда настоящий договор войдет в силу, Россия предпримет необходимые шаги, чтобы осведомить о его содержании Францию и пригласить её как союзника подписаться под ним.

Подписано: Николай. Вилъгелъм".

Опубликование в августе 1917 г. секретного договора в Бьерке вызвало величайшее возбуждение во Франции и Англии. Пресса обеих стран склонна была квалифицировать это как акт враждебный, даже как измену со стороны царя его союзнику Франции. Хотя эта интерпретация и не соответствует ни действительному смыслу договора, ни той обстановке, в которой он был подписан, тем не менее, такое толкование было уже предопределено статьей одного русского журналиста, которая появилась за неделю до опубликования секретных документов, найденных в Царском Селе. В этой статье он делает некоторые разоблачения, которые были сообщены ему по тому же самому поводу графом Витте, личным другом которого он себя называет.

Вот в каких выражениях граф Витте, по словам вышеуказанного журналиста, сообщил ему эти сведения, полученные графом за время его государственной деятельности:

"За несколько дней до вступления моего на пост председателя Совета Министров министр иностранных дел известил меня, что он желает сообщить мне о деле чрезвычайной государственной важности. Тогда же я узнал от него о существовании договора относительно оборонительного и наступательного союза, заключенного двумя императорами. Я был удивлен и подавлен, ознакомившись с этими секретными документами, которые я рассматривал как полное противоречие с правилами политической этики, честности и допустимых форм поведения. Против какой страны был направлен этот союз? Кто контрассигнировал договор? Против кого? Несомненно против Франции, которая всегда являлась предметом нападок со стороны Вильгельма. Против той самой Франции, народ которой заключил с нами союз в целях соблюдения своей безопасности".

Это заявление графа Витте, если оно действительно было сделано в тех выражениях, которые были приведены выше, не только является неточным, но и содержит утверждения, которые можно рассматривать как совершенно ложные. Как будет указано позже, граф Витте узнал о договоре в Бьерке не в то"время, когда он был назначен на пост председателя Совета Министров в октябре 1905 года, но за три месяца до этого, после того как он вернулся из Америки, в месяце. Это может быть отнесено за счёт дефектов памяти автора указанной статьи, но то, что несомненно исходило от графа Витте, – это утверждение, что договор в Бьерке являлся оборонительным и наступательным договором, направленным против Франции, союзника России.

То же самое утверждение появилось вновь в книге, написанной английским публицистом д-ром Диллоном и озаглавленной "Россия в упадке", которая была издана в 1918 году и сообщала те факты, которые были лично переданы графом Витте автору, пользовавшемуся, как известно, его полным доверием.

Д-р Диллон, который, несомненно, знал ошибочность утверждений друга, сравнив их с текстом договора, постарался избегнуть этих слишком очевидных противоречий путем объяснения, что память графа Витте не всегда была отчётлива в последние годы его жизни и что он протестовал против опасности, которая обозначилась ввиду столь враждебной позиции по отношению к Франции.

К сожалению, я должен сказать, что истинная подоплека всего этого заключалась не в слабости памяти графа Витте. Он неправильно излагал факты.

После того как русское революционное правительство опубликовало секретные документы, я должен взять на себя труд, поскольку это представляется возможным, исправить неправильное толкование договора в сообщении Ф. Иенсена, издателя газеты "Le Temps", интервью которого со мной было опубликовано в конце сентября 1917 года. Узнав о том, что происходило в Бьерке, и, будучи вполне осведомлен о содержании договора и телеграмм, которыми обменивались императоры, по должности министра иностранных дел я считал моим прямым долгом исправить неверную версию.

Совершенно необходимо прежде всего вспомнить те события, под влиянием которых находился царь во время встречи с германским императором, и попытаться воспроизвести его состояние духа во время этого свидания.

Незадолго до этой знаменитой встречи царь узнал о неудачах своей армии в борьбе с японцами в Маньчжурии; его флот под командованием адмирала Рожественского был разбит под Цусимой; революционное движение прокатилось по всей России, самодержавной власти царя угрожали широкие народные массы, которые требовали участия нации в управлении страной. Всё это в глазах императора Николая являлось последствием войны с Японией, с державой, которая никогда не осмелилась бы провоцировать на войну Россию и тем более никогда бы не имела ни малейшего шанса оказаться победоносной на бранном поле, как только с помощью Англии, этого извечного врага, который становился на пути России повсюду, в Европе и в Азии. Разве удивительно, что в таких условиях кайзеру было нетрудно убедить русского императора принять его план континентальной коалиции против Англии и сделать из него посредника для привлечения в эту коалицию и Франции? Время и место были удачно выбраны кайзером, чтобы победить сомнения своего кузена, который оказался одиноким в Бьерке, беспомощным, можно сказать, перед атакой гостя, получившего в конце своего трёхдневного пребывания полное преобладание над волей своего хозяина.

Мне рассказывал сам царь, что договор был подписан за несколько минут до отъезда императора Вильгельма, после завтрака, который состоялся на борту "Гогенцоллерна". Некоторые писатели оказались способными инсинуировать, что количество и качество вин послужило в некоторой степени причиной согласия императора Николая, – вульгарное утверждение, которое легко могло бы быть устранено, если бы кто-нибудь из них имел случай, как это бывало со мной, часто присутствовать на подобных завтраках.

Когда оба императора, оставшись одни, дали свои подписи в конце текста, который предварительно был подготовлен кайзером, последний настаивал, чтобы договор был контрассигнован. Он пригласил с собой в путешествие чиновника высокого ранга из Министерства иностранных дел фон Чиршки, который впоследствии сделался статс-секретарем этого министерства и подпись которого должна была контрассигновать подпись его шефа. Ввиду того что в царской свите не было никого, равного по рангу и по осведомленности этому чиновнику, германский император настоял призвать адмирала Бирилева, русского морского министра, который присутствовал на борту "Полярной Звезды" в качестве гостя. Старый моряк, совершенно не осведомленный в вопросах внешней политики, был призван в последний момент и без колебаний приложил свою руку к документу, о содержании которого он не мог даже догадываться; действительно, одно из лиц царской свиты рассказывало мне, что в то время, когда адмирал Бирилев подписывал своё имя в конце страницы, верхнюю её часть царь закрывал рукой. Когда впоследствии адмирал Бирилев был спрошен об этом графом Ламздорфом, он заявил, что если бы он оказался снова в том же положении, он сделал бы то же самое, считая своим долгом как морской офицер повиноваться беспрекословно своему государю.

Теперь, когда восстановлены все обстоятельства, сопутствовавшие заключению договоров в Бьерке, всякий, кто с должным вниманием отнесется к его тексту, не может не понимать, что император Николай II никогда не помышлял заключить союз, враждебный Франции, и, следовательно, не может быть и речи об измене с его стороны. Первая статья договора предусматривает, что "если какое-нибудь европейское государство нападет на одну из империй, другая договаривающаяся сторона обязуется помочь своему союзнику всеми имеющимися в её распоряжении силами на суше и море". Неопределенность редакции этой статьи, если взять её вне контекста, вероятно, и могла быть истолкована в том смысле, что в случае агрессивности Франции по отношению к Германии Россия должна была бы оказаться на стороне последней, но такое толкование становится абсолютно невозможным, если принять во внимание 4-ю статью того же договора, по которой Россия должна была принять необходимые шаги, чтобы осведомить Францию о содержании договора по возможности скорее и предложить Франции присоединиться к нему в качестве союзника.

Бесполезно указывать на абсурдность приглашения Франции присоединиться к союзу, направленному против неё самой. Очевидно, что договор в Бьерке ни в какой степени не был изменой Франции. Настолько же ясно, что он был направлен против Англии и только против неё. В то время, когда подписывался договор, Англия была наиболее враждебно настроена против России; вооруженный конфликт между этими двумя странами был только что предотвращен благодаря дружественному вмешательству со стороны Франции, но враждебное влияние Англии продолжало чувствоваться повсюду по отношению к России. Не было ли естественным и даже законным со стороны царя заручиться поддержкой против Англии посредством создания "континентальной коалиции"? Но поскольку император Николай может быть совершенно свободен от обвинений в намерении изменить Франции, постольку он был не прав, когда после долгих колебаний он уступил убеждениям германского императора и согласился подписать договор без предварительного осведомления своего союзника. Как только кайзер уехал и царь имел возможность спокойно оценить то, что он сделал, он понял свою ошибку и, когда вернулся в Петербург, был очень обеспокоен и озабочен, как рассказывал мне граф Ламздорф, во время аудиенции, которая была дана министру иностранных дел. Он медлил пятнадцать дней, прежде чем решился заговорить о договоре. Граф Ламздорф был совершенно подавлен, когда узнал об этом, и со всей убедительностью, на которую он только был способен, стремился указать императору всю опасность положения и крайнюю необходимость принять немедленные меры для уничтожения договора. Царь увидел, что он совершил ошибку, и дал графу Ламздорфу carte blanche предпринять необходимые шаги, чтобы локализовать последствия договора, – дело, которое выполнил граф Ламздорф со свойственной ему опытностью и с энергией, заслуживающей величайшей похвалы.

В это время на сцене появляется граф Витте, который только что заключил мирный договор с Японией в Портсмуте.

Граф Ламздорф ввиду политической и личной близости с ним призвал его на помощь, чтобы выпутаться из положения, которое создалось благодаря слабости императора.

По дороге домой из Америки граф Витте остановился в Париже, где его визит совпал с наиболее острой фазой переговоров между Францией и Германией по марокканскому вопросу. Он имел случай видеть французских министров, которые не скрыли от него опасений относительно возможного разрыва отношений с Германией. Зная, что граф Витте был приглашен императором Вильгельмом посетить его во время охотничьей прогулки в Роминтене, французское правительство осведомилось у графа Витте, каким образом возможно было бы устранить затруднения и прийти к соглашению. Граф Витте очень активно пришёл на помощь министрам республики, так как ему было поручено подготовить пути для заключения весьма важного займа, предназначенного для восстановления финансов России после войны, и потому что он знал, что успех этого займа зависит от урегулирования марокканского вопроса. В Роминтене кайзер выказал королевскую предупредительность и внимание по отношению к графу Витте, которого он уже рассматривал как главу русского правительства. Нет никакого сомнения в том, что разговор между этим русским государственным деятелем и германским императором имел благоприятное влияние на ход переговоров, которые велись в это время между французским правительством и германским посланником в Париже. Обсуждался ли тогда договор в Бьерке или сообщил кайзер его содержание? Я склонен думать так, потому что кайзер телеграфировал царю 11 сентября, спрашивая, знает ли граф Витте, о прибытии которого в Роминтен он был извещен, о договоре, и, если нет, может ли он ему сообщить о нем? Император Николай ответил, что только великий князь Николай, военный министр, начальник генерального штаба и граф Ламздорф знают о договоре, но что царь ничего не имеет против осведомления о нём и графа Витте. Однако, судя по тем сведениям, которые сам граф Витте даёт о своём посещении Роминтена и которые были сообщены им д-ру Диллону и опубликованы последним в его книге, кайзер только в общих чертах говорил о своём плане коалиции континентальных держав, указывая, что её целью является поддержание длительного мира в Европе, и уклонился от прямого указания на то, что договор уже подписан им и царём. Граф Витте говорил позже д-ру Диллону, что осторожность кайзера была вызвана, по-видимому, боязнью, что преждевременное обнаружение договора может вызвать затруднения, подобные тем, которые возникли несколькими годами раньше, во время заключения соглашения относительно Киао-Чао и Порт-Артура.

Несмотря на то, что свидетельство д-ра Диллона изобилует ошибками, я считаю его точным в той части, которая касается периода до возвращения графа Витте в Петербург, где он был осведомлен графом Ламздорфом о происшествии в Бьерке.

Действительное положение вещей обязывает меня сказать здесь, что граф Витте, будучи приглашен графом Ламздорфом помочь ему в усилиях по уничтожению несчастного договора, оказал величайшую услугу и проявил недюжинную энергию. Тем более это должно быть отмечено, что граф Витте в течение долгого времени придерживался мысли о заключении союза между Россией, Германией и Францией. Ему казалось, что такого рода союз, не направленный специально против Англии, может быть в конце концов образован без участия в нём этой державы. Он надеялся, что этот союз может быть противопоставлен претензиям Соединенных Штатов Америки во имя осуществления интересов Европы. Д-р Диллон сообщает в своей книге очень любопытный разговор, происходивший по этому поводу между графом Витте и германским императором во время его первого посещения Петербурга после вступления на трон в 1888 году. В этом случае молодой император выразил своё полное согласие с планом Витте вообще, но энергично протестовал против исключения из этой комбинации Англии, указывая, что Америка является таким врагом, против которого вся Европа должна вести беспощадную войну.

В статье, посвященной договору в Бьерке, появившейся в "Revue de Paris" в 1918 году, Бомпар, посол Франции в Петербурге в ту эпоху, когда договор был подписан, и весьма проницательный наблюдатель, после общей характеристики графа Витте высказывает своё мнение об этом государственном деятеле и об его иностранной политике в следующих выражениях:

"Витте был озабочен мыслью о предотвращении европейской войны какой угодно ценой. В настоящее время совершенно очевидно, что европейская война могла быть вызвана только Германией".

Я убеждён, что Витте не возлагал надежд на военное могущество России как на средство помешать этому; ввиду этого он считал наиболее действенным средством заключение союза с Германией. Но такого рода союз сам по себе сделал бы Россию простым спутником Германии, и поэтому он настаивал на привлечении Франции в качестве третьего союзника.

В представлении Витте, Германия могла дать военную силу, а Франция – деньги; объединившись с этими двумя нациями, Россия могла бы без риска подпасть под гегемонию одной из них, использовать силу одной и деньги другой.

Он был захвачен этой мыслью и пропагандировал её при всяком удобном случае. Было бы неправильно, однако, думать, что он имел в виду подчинить Францию Германии вместо России. Его оппозиция договору в Бьерке, которая имела столь решающее значение, совершенно убеждает в том, что он не мог иметь подобной мысли. Но франко-германский союз с участием или без участия России являлся совершенной утопией, и германское правительство никогда не относилось к этому серьёзно, если не считать мнимого признания его в Бьерке.

Эти строки кажутся мне наиболее точным отображением точки зрения графа Витте по этому вопросу. Не было бы ничего странного, особенно после столь лестного приема германским императором, если бы он принял на себя защиту договора в Бьерке, но он был слишком дальновиден, чтобы не понять ошибки царя; как только он увидел текст договора, он безо всяких колебаний присоединился к графу Ламздорфу в его усилиях выйти из затруднительного положения.

Переговоры, которые последовали между Петербургом и Берлином и которые принесли свои плоды значительно позже, были, как это и следовало ожидать, весьма деликатными и трудными. Два свидетельства были опубликованы по этому поводу – заявление д-ра Диллона в его книге "Исчезновение России" и Бомпара в его статье, помещенной в "Revue de Paris"^[5].

Оба показания, хотя и не вполне точные в деталях небольшой важности, согласуются с теми фактами, которые я узнал от графа Ламздорфа и которые можно было узнать из ознакомления с документами, найденными в Министерстве иностранных дел и в частных архивах императора Николая во дворце Царского Села.

Я коротко расскажу, как всё это происходило.

Граф Ламздорф повел тройную атаку в неофициальной форме, посредством частного письма царя к императору Вильгельму, письма графа Витте к императору Вильгельму и частного представления со стороны русского посла в Берлине канцлеру. Предметом представлений являлось стремление обратить внимание на недействительность договора в Бьерке, ввиду того что он не был контрассигнован русским министром иностранных дел, и на противоречия в тексте, которые необходимо внимательно рассмотреть и исправить. Ни одно из этих представлений не имело успеха (ответ графу Витте был передан через канцлера).

Между тем Россия и Япония были накануне ратификации Портсмутского договора, и следует вспомнить, что это время как раз было определено для вступления в силу договора в Бьерке.

Граф Ламздорф ввиду этого решил поторопиться с переговорами и написал Нелидову, русскому послу в Париже, запрашивая его, возможно ли прозондировать французское правительство по поводу эвантуального присоединения Франции к договору в Бьерке. Нелидов поспешил ответить, что Франция, которая не может согласиться с положением вещей, созданным Франкфуртским договором, и которая только что заключила entente cordiale с Англией, никогда не согласится присоединиться к подобному союзу. После этого царь отправил новое письмо императору Вильгельму с целью указать на невозможность приведения в исполнение договора в Бьерке при существующих условиях, и в то же самое время граф Ламздорф отправил инструкцию графу Остен-Сакену заявить формально, что ввиду невозможности склонить Францию к присоединению в данный момент и ввиду того, что обязательства по договору в Бьерке несовместимы с обязательствами по договору о франко-русском союзе, необходимо, чтобы договор в Бьерке не вступал в законную силу до того момента, пока по этому поводу не будет достигнуто соглашение между Россией, Германией и Францией.

Графу Остен-Сакену было указано прибавить, что значительное количество времени и терпения потребуется, чтобы склонить Францию присоединиться к России и Германии, но что русское правительство приложит все усилия, чтобы достигнуть благоприятного результата. Ни один из ответов, полученных графом Ламздорфом или графом Витте из Берлина, не содержал – я отчётливо это помню – никакого указания на аннулирование договора в Бьерке, и русскому министру иностранных дел ничего не оставалось, как ожидать удобного случая, чтобы показать, что Россия не считает себя чем-либо связанной с Германией и остаётся верной своему союзу с Францией.

Этот случай представился во время Альхесирасской конференции.

Царь не возвращался больше к этому вопросу в своей частной переписке с императором Вильгельмом, хотя эта переписка некоторое время продолжалась, не будучи, однако, отмечена прежним тоном доверия, и становилась с течением времени все более и более редкой. Германский император со своей стороны не оставлял своего первоначального замысла и пытался всякими способами внушить своему кузену сознание действительности договора, который был подписан в Бьерке. Не рассчитывая больше на успех прежних аргументов, содержавших нападки на Францию и на Англию, германский император старался повлиять на царя драматическими фразами и языком, окрашенным мистицизмом. Любопытный пример этих усилий имеется в телеграмме, которую он отправил императору Николаю 12 октября 1905 года, т. е. в то самое время, когда граф Остен-Сакен выполнял данное ему поручение в Берлине:

Gluecksburg Ostsee, October 12 tn. 1905.

"Характер договора не противоречит, как мы установили это в Бьерке, франко-русскому союзу, принимая во внимание, конечно, что этот последний не направлен против моей страны. С другой стороны, обязательства России по отношению к Франции могут оставаться в силе только в том случае, если Франция заслуживает этого своим поведением. Твой союзник совершенно покинул тебя в течение всей войны, в то время как Германия помогала тебе, чем могла, не нарушая нейтралитета. Это создает со стороны России моральные обязательства по отношению к нам; do ut des. В то же время нескромность Делькассэ показала всему миру, что, хотя Франция и является твоим союзником, она тем не менее заключила соглашение с Англией и была готова напасть на Германию с помощью Англии, несмотря на царящий между нами мир и на то, что я помогаю тебе и твоей стране, её союзнику. Этого эксперимента она не должна повторять, и от повторения этого я прошу оградить меня. Я совершенно согласен с тобой, что будет потрачено много времени, труда и терпения, чтобы склонить Францию присоединиться к нам обоим, но рассудительный французский народ заставит, наконец, себя услышать. Наши марокканские дела улажены к полному удовлетворению, и таким образом создастся благоприятная атмосфера для достижения взаимного понимания между нами. Наш договор является великолепной базой для этого. Мы соединили руки и подписали его пред лицом Бога, который слышал наши обеты. Я продолжаю думать, что договор может вступить в силу.

Но если ты хочешь внести какие-либо изменения в слова, выражения или определение будущего или различные вариации на случай полного отказа Франции, что я считаю невероятным, я буду с радостью ожидать всяких предложений, которые тебе угодно будет представить мне. Мне кажется, однако, что договор мог бы быть принят таким, как он есть. Вся твоя влиятельная пресса: "Новости", "Новое Время", "Русь" и т. д. – за последние две недели ожесточенно выступает против Германии и за Англию. Несомненно, что некоторые из этих газет получили крупную сумму от англичан. Это очень оскорбительно для моего народа и создает большие затруднения в осуществлении тех новых отношений, которые сложились теперь между нашими странами. Всё это указывает на то, что время тревожное и что мы должны ясно определить путь, куда следует идти. Подписанный нами договор является одним из средств определить этот путь, не вступая в соглашение с твоей союзницей как таковой. Что подписано, то подписано, и Бог тому свидетель. Я буду ждать твоих предложений. Лучшие пожелания Алисе.

Вилли "^[6].

Из вышеизложенного совершенно ясно, что император Вильгельм, несмотря на решительный отказ русского правительства ратифицировать договор, питал иллюзию и даже в конце концов надежду использовать своё влияние на царя, и только после опубликования инструкции графа Ламздорфа русским уполномоченным в Альхесирасе он был вынужден прекратить эти попытки.

В течение двух лет, которые следовали за только что описанными мною событиями, императоры больше не встречались, и когда в 1907 году состоялась их встреча в Свинемюнде, на которой я присутствовал в качестве министра иностранных дел, царь настолько боялся возобновления настояний кайзера, что просил меня предупредить германского канцлера, что договор в Бьерке должен рассматриваться как совершенно уничтоженный и что он не может выслушивать никаких аргументов со стороны германского императора в пользу его возобновления.

Я уже отдал на этих страницах должное дальновидности, проявленной графом Витте в вопросе о договоре в Бьерке. Хотя он долгое время мечтал об осуществлении союза между Россией, Францией и Германией, он имел достаточно здравого смысла, чтобы понять с самого начала, что метод, избранный императором Вильгельмом, может привести только к разрыву уз, которые соединяли Россию и Францию. Несмотря на это, он оставался горячим сторонником этого союза и, крепко веря в свои дипломатические способности после достигнутого им успеха в Портсмуте, рассчитывал склонить Францию в своё время принять его проект. С этой целью он очень желал получить пост русского посла в Париже. Во Франции, как и в Германии, он пользовался значительным престижем в финансовом мире и рассчитывал осуществить свой проект с помощью известных групп, принадлежащих к высшим финансовым кругам. Он пытался всеми мерами, какие были в его распоряжении, заменить Нелидова в Париже, но всегда встречал решительный отказ со стороны императора Николая.

Со своей стороны я был убеждён, что назначение графа Витте в Париж было неприемлемо и даже опасно с точки зрения наших отношений с Францией и Англией, и, признаюсь, я упорно сопротивлялся этому, будучи министром иностранных дел. Я думаю, что граф Витте был серьёзно рассержен этим моим сопротивлением. Во время своих частных посещений Парижа он делал все, чтобы продвинуть свой утопический проект, но он не мог приобрести значительного количества сторонников.

Через несколько дней после свидания императоров в Бьерке, когда я был посланником в Копенгагене, я узнал, что кайзер известил короля Христиана IX, что он остановится в Копенгагене на обратном пути в Киль на борту "Гогенцоллерна". Я уже упоминал о внезапных визитах, которые император Вильгельм имел обыкновение делать датской столице; каждый раз его приезд вызывал громадное возбуждение не только при дворе, но и по всей стране ввиду раздражения датского народа против Пруссии и Гогенцоллернов, вызванного событиями 1864 года. Королевская фамилия страдала от этого раздражения в высокой степени, и присутствие кайзера в Копенгагене всегда являлось источником большого возбуждения со стороны короля Христиана IX и его свиты. Неприязнь вдовствующей русской императрицы, второй дочери короля, к Германии и ко всему немецкому была настолько велика, что, когда она отправлялась к своему отцу, то всегда пользовалась собственной яхтой, чтобы не касаться германской территории. Когда плохая погода или время года вынуждали её возвращаться на материк через Германию, она отказывалась пересекать пролив, отделяющий датские острова от германского берега, на пароходе, идущем под немецким флагом, и вместо этого садилась на датский пароход в Варнемюнде, откуда специальным поездом русских железных дорог отправлялась на русскую границу с возможно короткими остановками. Третья дочь короля Христиана, принцесса Тира, вышедшая замуж за герцога Камберлендского, тоже была настроена против немцев. В тот период, который я теперь описываю, её муж, сын последнего ганноверского короля, который был лишён трона Пруссией, разделял её чувства. Однажды неожиданный визит кайзера застал герцогиню и герцога Камберлендского в Копенгагене. Не ожидая встречи с германским императором, герцогская чета поспешила оставить датскую столицу в самый день его приезда. Этот инцидент позволил принцессе Марии Орлеанской, жене принца Вольдемара, третьего сына короля Христиана, сделать одно из тех остроумных замечаний, которыми она была известна при датском дворе. Во время обеда, данного в этот день в королевском дворце в честь германского императора, она заявила достаточно громко, чтобы это достигло уха коронованного гостя: "О, какой прекрасный соус и как он хорошо бежит; он может быть назван соусом Камберлендским". Летом 1905 года общественное мнение Дании было особенно враждебно по отношению к кайзеру по двум причинам: в течение этого лета германские власти усилили карательные меры по отношению к датскому населению Шлезвига и выслали нескольких молодых людей датского происхождения; кроме того, ходили упорные слухи о попытке императора склонить Швецию и Россию присоединиться к Германии в вопросе о запрете выезда в Балтику людям призывного возраста всех государств, не соприкасающихся с этим морем. Кампания по проведению этого плана, начатая полуофициальной немецкой прессой, вызвала неудовольствие в Дании так же, как и в Англии, и даже побудила британское правительство отдать приказ одной из её эскадр пройти в Балтийское море и посетить различные шведские, датские и германские порты. Это посещение, конечно, очень не понравилось кайзеру и вызвало со стороны германской прессы далеко не лестные комментарии. Визит императора Вильгельма в Копенгаген или, вернее, в замок Бернсторф, где королевская фамилия имела резиденцию, носил частный характер и, следовательно, не вызывал необходимости для иностранного дипломатического корпуса представляться ему. Ввиду этого я был очень удивлен, когда германский министр фон Шен (впоследствии посол в Петербурге, статс-секретарь по иностранным делам и, наконец, посол в Париже во время объявления войны 1914 г.) известил меня, что император желает меня видеть. Он прибавил, что подобное приглашение не было послано ни одному из членов дипломатического корпуса и что меня просят не говорить об этом никому из моих коллег. Несмотря на свои усилия понять причину столь исключительного внимания ко мне, я не мог, конечно, воображать, что кайзер рассматривает меня как представителя своего нового и ценного союзника, которого, как он тешил себя надеждой, он приобрёл в Бьерке. Я пришёл тогда к заключению, что царь говорил с ним о моём возможном назначении в Берлин и что он полюбопытствовал узнать меня поближе. Я никогда не встречался с императором Вильгельмом, и перспектива разговора с ним, признаюсь, глубоко меня взволновала.

Аудиенция имела место ночью в германском посольстве и была обставлена большой таинственностью. Разговор коснулся телеграммы, которую он адресовал царю по своём возвращении в Германию 2 августа 1905 года и в которой он сообщал о своей остановке в Дании. Я приведу эту телеграмму без сокращений:

Засниц (остров Рюген)

Августа 2-го дня, 1905 г.,

1 час ночи.

"Е. в. императору. Мой визит прошел хорошо, и вся королевская фамилия относилась ко мне с величайшей любезностью, особенно твой дорогой старый дед. Вскоре после моего приезда я узнал из газетных сообщений, датских и иностранных, какой сильный поток вражды и негодования был вызван моим визитом, особенно в Англии. Британский посол, обедая с одним из моих приближенных, высказывался очень резко против меня, обвиняя меня в злых намерениях и интригах и заявляя, что каждый англичанин знает и убеждён в том, что я действую с намерением вызвать войну и разгромить Англию. Я принял все меры к тому, чтобы рассеять облако возбуждения, делая вид, что я совершенно не интересуюсь серьезными политическими вопросами. Таким образом, зная о громадном количестве нитей, соединяющих Копенгаген с Лондоном, и вошедшую в поговорку нескромность датского двора, я опасался, чтобы там не узнали о чём-нибудь, так как это было бы немедленно сообщено в Лондон, – совершенно нежелательная вещь, так как договор должен остаться в секрете. Во время долгого разговора с Извольским я имел возможность узнать, что теперешний министр иностранных дел гр. Раббен и значительное число влиятельных лиц или уже пришли к убеждению, что в случае войны и нападения на Балтику со стороны иностранной державы Данию ожидает ввиду её слабости и беспомощности невозможность сохранения даже тени нейтралитета против неизбежного её захвата и что Россия и Германия должны будут немедленно предпринять шаги, чтобы оградить свои интересы путем оккупации Дании в течение войны, так как это в то же самое время сохранило бы территорию и существование династии и страны. Сами датчане медленно усваивают себе эту альтернативу, и я думаю, было бы лучше не касаться этой темы с ними самими, оставляя их в неведении. Пусть эта мысль сама появится в их головах и заставит их прийти к заключению, которое совпадет с линией поведения наших стран.

Что ты скажешь по поводу программы празднеств твоих союзников в Кале? Все ветераны Крымской войны были приглашены встретиться с их "братьями по оружию", которые сражались вместе против России. Очень деликатно, не правда ли? Все показывает, что я был прав, когда предупреждал тебя два года тому назад о возможности возобновления "старой крымской комбинации". Погода прекрасна. Лучшие пожелания Алисе.

Вилли".

В этой телеграмме, как нетрудно заметить, император Вильгельм впервые сообщает план, который, очевидно, обсуждался между ним и императором Николаем в Бьерке и который касается оккупации Дании их соединенными силами в случае войны между Россией и Германией, с одной стороны, и Англией – с другой. В то же самое время кайзер приписывает мне известное утверждение относительно предполагаемых намерений министра иностранных дел и других влиятельных лиц Дании внести в предполагаемый план гарантии неприкосновенности их страны и безопасности династии. Когда эта программа была опубликована русским революционным правительством в 1917 году, это вызвало только небольшое смущение в скандинавских странах, особенно в Дании, потому что это указывало только на проект, из которого ничего ещё не было осуществлено в это время и являлось только освещением усилий русской дипломатии в моём лице приступить к его осуществлению. Это заставляет меня, однако, дать некоторое объяснение.

Мой разговор с германским императором продолжался не более часа, в течение которого известные слова, которые он стремился приписать мне, показались мне настолько многозначительными, что я поспешил сообщить их в частном письме графу Ламздорфу. К сожалению, я не сохранил копии этого письма, но, тем не менее, я отчётливо помню этот разговор. Например, я ясно вспоминаю, как я был удивлен, когда кайзер, сказав несколько слов по поводу его беседы с императором Николаем в Бьерке, но, конечно, не сообщая её полного содержания, перешёл к вопросу об общем политическом положении и принялся объяснять с большим красноречием необходимость упрочения мира в Европе совершенно новыми методами, выражая уверенность, что эта цель могла бы быть достигнута посредством союза трёх великих континентальных держав: России, Германии и Франции, направленного исключительно против Англии. Считая в то время, что он высказывает один из своих парадоксов или одну из политических утопий, я ответил, что такой план был бы, несомненно, великолепен, если бы кто-нибудь смог провести его в жизнь, но что такая группировка названных держав указывает на его полную невозможность по той простой причине, что Франция при настоящем положении вещей никогда не согласится присоединиться к нему. Мой ответ показался неприятным императору, который настаивал на объяснении ему соображений, на основании которых я высказывал своё мнение. Мне неизбежно пришлось благодаря этому объяснить ему в весьма сдержанных выражениях, что Франция была отделена от Германии глубокой пропастью, созданной благодаря потере ею Эльзас-Лотарингии, и что до тех пор, пока эта пропасть не будет уничтожена, французский народ никогда не сможет стать другом Германии.

При этих словах раздражение императора вылилось в плохо скрываемый гнев, и повышенным тоном он сделал мне следующее удивительное заявление:

"Эльзас-Лотарингский вопрос, – вскричал он, – я рассматриваю не только как несуществующий в настоящее время, но даже устраненный навсегда самим же французским народом. Я бросил перчатку Франции по поводу марокканского дела, и она не осмелилась её принять. Таким образом, уклоняясь от поединка с Германией, Франция отказалась от всяких требований, которые она могла бы иметь в отношении потерянных ею провинций".

Я думал в первое время, что этот гнев был простой игрой, которая была столь свойственна кайзеру, но я скоро увидел, что это было глубокое убеждение его, так как он несколько раз в течение нашего разговора возвращался к странной идее о том, что с момента, когда Франция уклонилась перед германской настойчивостью во время марокканского спора, она больше не имеет никакого права настаивать на своих требованиях, точно так же как отказываться от дружбы с Германией. Так как я продолжал настаивать и выражать сомнения в наличии существенного изменения в психологии французского народа, император ещё более удивил меня заявлением, что если после всего Франция будет упорствовать в её отказе присоединиться к проектируемому союзу, придётся склонить её к этому силой.

Эта часть разговора произвела на меня настолько сильное впечатление и столь привлекла моё внимание, что моё воспоминание о других предметах, поставленных на обсуждение императором, несколько менее отчётливо, но я совершенно уверен, что слова, которые он приписывал мне относительно предполагаемого намерения Дании заручиться гарантией против возможного нападения со стороны Англии посредством русско-германской оккупации, были, мягко говоря, изложены неправильно. Я знал, как знал всякий, что датчане живут в постоянном страхе перед иностранным вторжением, но никто в Дании не думает о каком-нибудь другом завоевателе, кроме Германии; правительство отдает себе совершенно ясный отчёт в военной слабости Дании и в невозможности сопротивления нападению в течение долгого времени, но его традиционная политика делает совершенно невозможным обращаться за помощью к державам, величайшие ошибки которых в прошлом ставят Данию под угрозу покорения её Германией. Больше того, известен факт, что в Дании существует партия (радикалов и социалистов), которая протестует против всякого увеличения военных расходов и проповедует отказ от сопротивления нападению, откуда бы оно ни исходило. Весьма возможно, что на вопрос императора Вильгельма относительно общественного мнения Дании я мог отметить этот факт, но было бы абсурдным приписывать подобные мысли датскому министру иностранных дел, когда я знал, что главной линией поведения графа Раббена являлось установление добрых отношений с Германией, чтобы улучшить положение датского населения в Шлезвиге. Кроме того, как бы я мог говорить о нападении со стороны Англии и о русско-германской оккупации Дании, когда я находился в полном неведении относительно переговоров, которые имели место в Бьерке? Эта возможность, по моему мнению, представляется совершенно невероятной. Имеется ещё и другая причина, почему я, дипломат, аккредитованный в Копенгагене, не мог бы так легко трактовать вопрос о нейтралитете Дании или сочувственно отзываться о возможном его нарушении извне. Следует вспомнить, что я испрашивал в течение русско-японской войны разрешение для прохода флота адмирала Рожественского через Большой Бельт, который контролировался Данией. Япония употребляла все усилия, чтобы склонить датское правительство не предоставлять права прохода русскому флоту или, по крайней мере не давать помощи местных лоцманов, но, основывая мою просьбу на прецеденте, установленном во время крымской войны в пользу союзных флотов Франции и Англии, я добился желаемого разрешения, и, что ещё более важно, этим фактом удалось установить общий принцип международного права относительно свободного плавания в нейтральных проливах во время войны. Таким образом, было нелогично и неестественно с моей стороны обсуждать с императором Вильгельмом возможность нарушения этого принципа. Позже, будучи министром иностранных дел, я был сторонником установления status quo в Балтике, что означало среди других вопросов не нарушимость границ Дании и уважение её прав как нейтральной державы.

Предыдущие страницы, как мне кажется, проливают достаточный свет на общее международное положение, которое существовало в тот момент, когда я принял управление иностранной политикой России. Это был момент величайшего испытания для русской империи, потрясенной ударами, полученными ею в течение войны и вследствие революционных беспорядков, и стоящей перед разрешением тягчайших проблем дома и за границей. Как министр иностранных дел я был призван выбрать окончательную линию поведения в вопросе о политике, которую русское правительство намеревалось проводить в отношениях с другими странами.

Позиция России в Европе определялась тем фактом, что за истекшие 15 лет она была связана формальным союзным договором с Францией. Правда, царь временно уступил настойчивым усилиям германского императора вовлечь Россию в политику, которая, может быть, не вызвала бы полного разрыва с Францией, но поставила бы её в положение, бесконечно более сложное и неопределенное. К счастью, ошибка императора Николая была вовремя исправлена с помощью графа Ламздорфа, и союз с Францией остался не нарушенным. Но мы видели, что за прошедшие два года произошли большие перемены в области европейской политики. Франция и Англия забыли прежние ссоры, и эра взаимного доверия и дружбы началась для этих двух держав. Россия, уже получившая большую выгоду благодаря наличию англо-французского соглашения, во время войны с Японией не могла легко устранить те многочисленные затруднения, которые отделяли её от Англии. Кроме того, сближения с этой державой было недостаточно, неизбежным выводом из этого являлось искреннее примирение с Японией. Принятие такой политики не только укрепило бы позицию России как союзника Франции, но положило бы новое и более прочное основание для всего здания двойного союза. Если бы, наоборот, Россия пренебрегла новейшими фактами развития международного положения и поддерживала бы враждебные отношения с Англией и Японией, она оказалась бы рано или поздно в ложном положении между своим союзником Францией и этими двумя державами; Германия могла бы использовать этот случай, чтобы возобновить свои усилия отдалить Россию от Франции и направить её энергию в Азию, и, может быть, смогла бы даже привлечь её к образованию особой коалиции. В настоящее время ничто не было столь опасно для будущего России и всего мира, как такое renversementes des alliances, если воспользоваться этим термином, обычно характеризующим ту радикальную перемену, которая имела место в Европе в середине XVIII века и которая сопровождалась Семилетней войной.

Если бы Россия повернулась спиной к Франции и Англии и пошла бы по пути завоевания гегемонии в Азии, она оказалась бы вынужденной отказаться не только от её исторической роли в Европе, но также и от своей экономической и моральной независимости vi-a-vis с Германией, становясь вассалом Германской империи и вызывая разруху для всей Европы, так как Германия, почувствовав себя свободной от всякой опасности со стороны своей восточной границы, выбирала бы только час для решительного нападения на Англию и Францию с целью реализовать свою мечту о мировом господстве. Такова была труднейшая дилемма, которая стояла перед русским министром иностранных дел и требовала быстрого и бесповоротного решения. Следует напомнить, что этот вопрос внимательно обсуждался с Нелидовым, графом Бенкендорфом и Муравьевым во время моего посещения Парижа и Лондона, и мы пришли к единодушному решению, что иностранная политика России должна продолжать оставаться на неизменной базе её союза с Францией, но что этот союз должен быть укреплен и расширен соглашениями с Англией и Японией. Такова была программа, которая была предложена мною императору, прежде чем принять новый пост, причём я уже заранее решил не принимать на себя обязанностей руководителя внешней политики России до тех пор, пока я не получу полного согласия императора.

Глава третья. Первая Дума

Перед открытием Думы 10 мая 1906 года при дворе ходили различные мнения относительно места, где должно происходить это торжество. Одни считали необходимым, чтобы оно имело место в Таврическом дворце, специально приспособленном для заседаний нового учреждения, другие предпочитали для этой цели Зимний дворец. Реакционная партия не желала, чтобы император показывался в Думе, и советовали открыть сессию от его имени через председателя Совета Министров. В конце концов, было решено, что император последует порядку, принятому в Берлине при открытии рейхстага, собрав депутатов в Зимнем дворце и открыв сессию тронной речью.

Прибыв в этот самый день, я поспешил надеть придворную форму и отправиться во дворец. Так как моё назначение не было ещё опубликовано в "Правительственном Вестнике", я не мог присоединиться к Кабинету Министров, которому было определено место в Тронном зале, отведенном для торжества открытия сессии, но вследствие моего придворного звания камергера двора я имел возможность принять участие в кортеже, который предшествовал появлению императора.

Ожидая формирования императорского кортежа, я прогуливался по залам дворца, где собрались несколько тысяч генералов, офицеров всех рангов и гражданских чиновников.

Сначала ничего нельзя было видеть необычного в этой блестящей толпе придворных – зрелище весьма обыкновенное для залов дворца в торжественные дни, но вот, наконец, среди шеренг блестящих мундиров стало возможным различить тёмные костюмы представителей народа на пути в Тронный зал, где они должны были ожидать царя. Впервые в этом элегантном дворце, построенном императрицей Елизаветой по чертежам итальянца Растрелли, где в течение полутораста лет безраздельно царствовала роскошь одного из наиболее блестящих дворов Европы, появилась толпа людей весьма демократического вида.

Там и сям можно было видеть группы провинциальных адвокатов и докторов, одетых в сюртуки, и только изредка среди них можно было заметить мундир. Но над этими буржуазными костюмами доминировало простое платье – крестьянские кафтаны и рабочие блузы. Эти контрасты сами по себе не бросались в глаза, но производили особое впечатление, когда депутаты проходили между рядами офицеров и чиновников, наблюдая производимое ими впечатление.

Здесь старый генерал, там бюрократ, поседевший на службе, с трудом сдерживали своё раздражение, даже гнев, наблюдая вторжение в священные залы Зимнего дворца этих новых людей.

Лица депутатов носили отпечаток триумфа у одних и смущения у других – зрелище, которое являлось в одно и то же время драматическим и символическим. Россия вчерашнего дня лицом к лицу стояла с грядущей Россией. Какой результат последует от этой встречи? Окажется ли старая иерархия царизма способной благожелательно принять этих новых пришельцев и объединить с ними труд по возрождению нации или произойдёт столкновение между этими двумя силами, вызывая новую борьбу и, может быть, ещё более кровавые потрясения?

Что касается меня, я был в то время полон надежды, что для России открывается новая эра величия и благосостояния, но я чувствовал некоторое смущение, стоя на пороге столь радикальной перемены в судьбах моей родины, перемены, которая становилась столь очевидной и, так сказать, осязаемой благодаря тому зрелищу, которое происходило у меня на глазах.

Императорский кортеж был, наконец, образован. Я занял своё место и вскоре оказался в зале, предназначенном для торжества, всего в нескольких шагах от императора, который стоял перед троном. Я не видел его с указанных дней предшествовавшего лета и был поражён его озабоченным видом; он выглядел очень постаревшим и как будто весьма взволнованным многозначительным событием. Он сделал несколько шагов в сторону депутатов, которые были собраны в зале, и, смотря в бумагу, которую он держал в руках, прочитал свою речь весьма тихим голосом, но без смущения или остановок, отчётливо произнося каждое слово и делая ударения на той или иной фразе.

Речь императора была выслушана с величайшим вниманием и при полной тишине; было видно, что она произвела хорошее впечатление на депутатов. Так как в большинстве царских манифестов и в том акте, который незадолго был объявлен правительством, всякое упоминание о конституции или о каком-либо ограничении прав государя заботливо обходилось и можно было опасаться, что император использует этот случай, чтобы ещё раз подчеркнуть самодержавный характер своей власти, всякий легко поймет то чувство удовлетворения, с которым депутаты выслушали следующую часть речи императора:

"Со своей стороны я буду неуклонно покровительствовать учреждениям, которые я даровал, будучи заранее уверен в том, что вы приложите все силы, чтобы служить родине, удовлетворить нужды столь близких моему сердцу крестьян и обеспечить народу развитие его благосостояния, всегда памятуя, что действительное благосостояние государства заключается не только в свободе, но также и в порядке, основанном на принципах конституции".

Благоразумное предостережение, заключающееся в этих последних словах, особенно подчеркнутых императором, не могло помешать депутатам отметить тот факт, что слово "конституция" было впервые услышано из уст государя. Несмотря на хорошее впечатление, произведенное речью, не раздалось ни одного аплодисмента после её окончания, что легко может быть объяснено смущением, которое владело депутатами, ввиду необычности обстановки, окружавшей их.

Но всеобщим мнением было, что этот день прошел весьма хорошо.

После этого депутаты перешли в Таврический дворец, который временно был предоставлен в их распоряжение до постройки специального здания для заседаний Думы.

Дворец, в котором собралось первое русское представительное собрание, был построен Екатериной II для знаменитого Потемкина, "князя Таврического", в неоклассическом стиле, введенном в России шотландским архитектором Камероном, работой которого отмечено большинство крупных зданий, воздвигнутых в Петербурге в конце XVIII и в начале XIX века.

Таврический дворец, расположенный среди обширных садов, был свидетелем легендарных празднеств, устраиваемых фаворитом своей коронованной возлюбленной; позже он некоторое время был резиденцией императора Александра I, но уже более полувека оставался совершенно незанятым, и его великолепные залы были пусты или употреблялись, как место для складов; службы дворца были заняты многочисленными мелкими пенсионерами двора, а сады были открыты для гуляния публики. Во времена моей юности, в конце царствования Александра II и в первое время царствования Александра III, часть садов была предоставлена зимою исключительно в пользование двора. Там были устроены ледяные горы и каток на озере. Несколько раз в неделю небольшой кружок лиц, состоящий из членов императорской фамилии и её гостей, собирался там.

Таково было то место, отмеченное таким количеством воспоминаний о былых днях, которое было предназначено для заседаний первой русской Думы. Переделки, необходимые для того, чтобы приспособить помещение к новому использованию, только немного изменили потемкинский дворец, и хотя некоторые удобства, свойственные другим европейским парламентам, отсутствовали, всё же дворец, предоставленный депутатам русского народа, являлся помещением весьма импозантного вида. Зал, предназначенный для заседаний Думы, служил раньше зимним садом и был громадных размеров; внутреннее его устройство было скопировано с французской палаты депутатов; приподнятая трибуна председателя возвышалась над местом оратора, и обе находились en face того амфитеатра, в котором были размещены кресла депутатов. Министерские места, однако, не были расположены в первом ряду, как во Франции, но направо от председательской трибуны, лицом к депутатам.

Я отмечаю эти детали, потому что мне всегда казалось, что устройство зала, в котором происходят заседания, и внешняя форма дебатов оказывают слишком большое влияние на работу. Когда образовывалась Дума, правительство желало ввести порядки, принятые в земских собраниях, образование которых относится к либеральному периоду царствования Александра II, который, несомненно, имел в виду при их возникновении, что они явятся эмбрионом будущего политического представительства нации. Земские собрания не имели трибуны; члены заседания, произнося речь, говорили с места, обращаясь лицом к председателю, а не к собранию, как это принято в английской палате общин. Результатом этого явилось то, что ораторы не имели возможности наблюдать за впечатлением, которое производит их речь, и дебаты носили чрезвычайно домашний характер. Если бы такой же порядок был принят в Думе, многие присутствовавшие на её заседаниях члены, бывшие гласные земства, сообщили бы своим коллегам свойственную им умеренность в ораторских выступлениях. Всем известно, что сам факт произнесения речей с трибуны вызывает в ораторе прилив красноречия, которое часто производит глубокое впечатление, особенно на молодую аудиторию, и, я думаю, не ошибусь, если скажу, что будь вопрос о методе произнесения речей выдвинут на первый план в Думе 1906 года, известные лица, обладающие демагогическими склонностями, не имели бы успеха среди более серьезных и умеренных элементов.

Любопытно отметить, что правительство само виновато в этих печальных последствиях.

Перед открытием Думы один из крупнейших чиновников Трепов (который был несколько недель председателем Совета Министров в 1917 году, накануне падения монархии) был отправлен по всем европейским столицам с целью изучения порядка различных парламентских заседаний. Трепов вернулся из своей поездки с готовым планом, основанным на том, что он наблюдал в Париже, и это было принято правительством без всякой критики. Очень простая мысль о продолжении порядка, уже практиковавшегося земскими собраниями, не пришла в голову русским бюрократам, или, точнее сказать, их нерасположение к этим собраниям, которые они рассматривали как рассадник революции, побудило их пренебречь порядком, практиковавшимся земством.

В этом деле, как, увы, во многих других, русская бюрократия проявила впоследствии отсутствие понимания не только психологии представительных собраний вообще, но даже духа своего собственного народа. Столкновения между бюрократическим правительством и народным представительством начались, как известно, с первых же заседаний Думы и повели к ряду конфликтов, которые после трёхмесячной борьбы вызвали роспуск Думы.

Но, прежде чем рассказывать о перипетиях этой борьбы, мне хотелось бы описать главных деятелей обеих враждующих сторон.

Я не возьму пока на себя тяжелого труда описания Николая II, который являлся центральной фигурой сопротивления, организованного в целях защиты монархического принципа против домогательств Думы, и ограничусь характеристикой новых министров, занимавших в этом деле видное место, коллегой которых я, совершенно помимо своего желания, становился.

Странное сборище чиновников представлял из себя этот кабинет; они не были связаны ни общими интересами, ни общей программой, если исключить их антипатию к новому порядку вещей и особенно к принципу ответственного правительства.

Во главе кабинета стоял Горемыкин, старый бюрократ, который уже в этот период имел за собой пятьдесят лет государственной службы. Всякий вспомнит, какое удивление вызвало его назначение на тот же высокий пост незадолго до начала европейской войны. Он сам был озадачен призывом его к власти и сравнивал себя со старой шубой, которая может предохранить от случайностей дурной погоды. К несчастью, эта метафора оказалась верной только для 1906 года, потому что в 1914 году эта покрышка оказалась совершенно недостаточной, чтобы предохранить монархию от бури, которая над ней разразилась.

Разительный контраст был между этим новым главой правительства и графом Витте, который только что вышел в отставку. Чем больше последний получал признания даже со стороны своих врагов в его талантливости и энергии, несмотря на неудачи, которые он испытывал во время своего пребывания у власти, тем более фигура Горемыкина казалась незначительной. Что могло побудить императора выбрать его на столь ответственный пост? Наиболее возможным объяснением является то, что он был приятен императрице как член различных благотворительных обществ, в которых она председательствовала. Горемыкин выказывал себя опытным придворным и афишировал свою приверженность к старому придворному этикету, но что особенно нравилось императрице в нем, помимо другого, так это то упрямство, с которым он обнаруживал свои ультрамонархические чувства.

Наиболее достойным представителем в этом кабинете был, несомненно, министр финансов Коковцов. Он сделался председателем Совета Министров после убийства Столыпина. Одаренный исключительными способностями в работе и всесторонне образованный, он прошел по всем ступеням чиновничьей иерархии и приобрёл большой опыт не только в финансовых делах, но и в различных областях административной деятельности. Он принимал участие в парижских переговорах о заключении большого займа, которые велись графом Витте, и вёл это деликатное дело с полным успехом. В отличие от большинства своих коллег он не питал враждебной предубежденности к Думе и показал себя склонным к искреннему сотрудничеству с ней, но его бюрократические навыки и отсутствие опыта в обращении с парламентскими учреждениями часто вызывали осложнения, которых можно было легко избежать при несколько большей дипломатичности с его стороны. Так, например, когда он пожелал указать, что, согласно манифесту 1905 года, министры ответственны не перед Думой, а только перед государем, вместо того чтобы сказать, что в России нет парламентского министерства, он вызвал всеобщее раздражение Думы заявлением, что "в России, слава Богу, нет парламента". С другой стороны, Коковцов обладал громадным даром красноречия: продолжительные речи, которые он произносил в Думе, характеризовались не только обширной эрудицией по содержанию, но также и блестящей формой, выслушивались с величайшим вниманием и, как правило, благосклонно принимались депутатами.

Что можно сказать о других членах кабинета? Портфель военного министра был у генерала Редигера, старого солдата, который сделал свою карьеру на административных должностях в армии и чьё короткое пребывание в кабинете не оставило никакого следа. Во главе морского министерства стоял тот самый адмирал Бирилев, который поставил свою подпись под договором в Бьерке, не читая его, и ограниченность которого не давала ему возможности выступать ни в совете министров, ни в Думе. Другие посты не меньшей важности были заняты известными реакционерами, какими были: Стишинский, министр земледелия, и Щегловитов, министр юстиции, который сделался позже лидером крайней правой партии в Государственном совете. Пост обер-прокурора святейшего Синода был занят князем Ширинским-Шихматовым, очень ограниченным человеком и фанатичным сторонником самодержавного режима, который был убеждён, что дарование конституции являлось святотатством.

Наконец, мы испытали унижение вследствие присутствия среди нас Шванебаха, государственного контролера, несносного болтуна, принадлежавшего к категории чиновников немецкого происхождения, зачастую очень трудолюбивых, но которые, поднявшись из очень низких кругов на высочайшие ступени российской иерархии, были склонны к интриганству и к низким поступкам. Шванебах ожесточенно критиковал финансовые мероприятия графа Витте и использовал свои связи при дворе, надеясь таким образом обратить на себя внимание императора. Это установило за ним, совершенно незаслуженно, репутацию хорошего финансиста и способствовало его назначению на пост, которого он был совершенно недостоин. Впоследствии он сошелся с австрийским послом, бароном фон Эренталем, имя которого ниже будет часто упоминаться, и служил ему в качестве информатора относительно внутреннего положения России. Из дальнейшего будет видно, какое громадное влияние имела его информация на направление австрийской политики по отношению к России и какой серьезный ущерб она причинила интересам России.

Я намеренно так долго воздерживался от характеристики наиболее замечательного члена кабинета, министра внутренних дел Столыпина, который вскоре заместил Горемыкина на посту главы правительства.

Он действительно заслуживает большего внимания, чем кто-либо из его коллег; я буду говорить о нём подробно не только потому, что он играл выдающуюся роль в политической жизни своей страны, но также и потому, что мои близкие отношения с ним, которые порвались позже по причинам, о которых я расскажу, позволяют мне обрисовать его портрет и, таким образом, как я осмеливаюсь думать, правильно осветить эту выдающуюся личность, столь часто неправильно понимаемую при жизни и оклеветанную после смерти. Я спешу прибавить, что причины нашего расхождения носили исключительно политический характер и отнюдь не уменьшили чувства величайшего преклонения перед ним и моего личного дружеского расположения, которое я продолжал питать к нему до самой его смерти.

Пётр Столыпин был дворянином по происхождению и принадлежал по рождению и по положению к высшему обществу Петербурга. Его отец занимал видный пост при дворе, а мать была дочерью генерала князя Горчакова, главнокомандующего русской армией в Севастополе. Со времени моей юности я был в дружеских отношениях с его родными и познакомился с ним, когда мы окончили наши занятия – он в университете, а я в императорском лицее. Мы были почти одного возраста, и я помню его как красивого молодого человека, очень любезного и уважаемого его товарищами, несколько замкнутого и застенчивого по причине некоторого физического недостатка: его правая рука плохо работала вследствие одного несчастного случая. Он женился, будучи очень молод, несколько романтичным способом на невесте своего старшего брата, погибшего на дуэли, который на своём смертном одре вложил руку своего брата в руку молодой девушки, которую он нежно любил.

Вместо того чтобы вступить на военную или на гражданскую государственную службу, как то было в обычае у молодых людей его круга, он удалился в свои владения, расположенные в западных губерниях России, и вёл жизнь провинциального дворянина. Через некоторое время он принял на себя обязанности предводителя дворянства своей губернии.

Предводители дворянства, которые были избираемы во внутренних губерниях России и назначались правительством в тех губерниях, где русские элементы сталкивались с элементами польскими, не только были обязаны заботиться об интересах своего сословия, но были наделены значительными и обширными административными функциями.

Проявив талант и энергию на этом посту, Столыпин был назначен на пост саратовского губернатора, в губернию, которая в это время была потрясена революционным движением.

Репутация очень энергичного человека была причиной назначения Столыпина на пост министра внутренних дел. Стоящий совершенно в стороне от бюрократического мира столицы, этот провинциальный дворянин, казалось, в первое время сможет играть только незначительную роль в заседаниях Совета Министров, но очень скоро его сильная и оригинальная личность ярко проявила себя вопреки чиновничьей рутине, которая царила в кабинете. Что касается меня, я сразу был покорен его очаровательной личностью и был счастлив найти среди моих случайных коллег человека, с которым я почувствовал общность политических взглядов, так как в это время Столыпин мне казался особенно искренним сторонником нового порядка вещей и сотрудничества с Думой по мере возможности.

Подобно ему, по причинам, о которых я расскажу позже, я был далёк от бюрократических кругов Петербурга и чувствовал большую симпатию к представителям провинциального дворянства и земства, которые были посланы различными местностями в Думу.

Чем больше Горемыкин, поддерживаемый реакционными министрами, занимал враждебную позицию по отношению к Думе, тем более тесно я сближался со Столыпиным, с которым я образовал, так сказать, левое крыло кабинета.

Столыпин имел широкий кругозор, который помогал ему понимать общий смысл представляемых на его решение дел и столь же хорошо охватывать их самые мельчайшие детали. Его работоспособность, так же как его физическая и моральная устойчивость, были изумительны. Привыкший к участию в практических делах, он не мог терпеть бюрократической рутины и удивлял всех той простотой и здоровым пониманием, которые он обнаруживал в обсуждении важнейших государственных дел, являвшихся предметом длительных дискуссий на заседаниях Совета Министров.

К сожалению, у Столыпина отсутствовала широкая образованность в европейском смысле слова, что признавалось и им самим. Я не хочу этим сказать, что у него не было достаточного образования, так как он прошел серьезный курс наук в университете и был очень начитанным и вполне культурным человеком, но его мнения по политическим и социальным вопросам, к решению которых он был призван, были лишены научной критики, и его миросозерцание находилось под сильным воздействием известного течения, которое преобладало в России во времена его юности и которое носило название славянофильства.

Не вдаваясь в подробное рассмотрение той концепции, которая оказывала столь сильное влияние при решении вопросов внешней и внутренней политики России, достаточно пока сказать, что славянофильство осуждало европейскую цивилизацию en bloc, как зараженную атеизмом и чрезмерным индивидуализмом. Славянофильство приписывало России провиденциальную миссию создания высшей культуры; в религиозной области славянофилы отстаивали ту точку зрения, что русская православная церковь является единственно правильной выразительницей заветов Христа; в политической области они осуждали реформы Петра Великого, как внушенные Западом, и требовали возврата к "национальной" системе московского периода. Одним из их главных принципов для построения такой доктрины было утверждение, что община, или мир, является оригинальным проявлением русского гения, и они полагали в формах общинного владения землей существенное основание для социальной и экономической организации России.

Я расскажу позже, каким образом и благодаря какому влиянию, будучи также захвачен доктриной славянофильства, как большинство сверстников моих и Столыпина, я освободился от этого невежественного учения в сравнительно ранний период моей жизни. Что касается Столыпина, то, не доходя до чрезмерного увлечения этой доктриной, он, тем не менее, оставался в значительной степени её сторонником. Если бы он имел возможность, как то случилось со мной, изучать политическую и социальную жизнь Западной Европы, я убеждён, что его ясный и сильный ум совершенно отбросил бы все ошибки славянофилов.

В соприкосновении с одним из наиболее жизненных для России вопросов – аграрным – он не поколебался отбросить роковую концепцию о мире, принесшую столько зла, и принять вопреки ожесточенному сопротивлению систему мелкой собственности. С другой стороны, к несчастью, он не оказался способным подняться над особо опасными теориями славянофилов, и это вызвало, несмотря на все мои усилия переубедить его, чрезвычайную склонность к сильному, неумеренному национализму, что вызвало самые печальные последствия и в конце концов повело к разрыву наших политических отношений.

Портрет этого замечательного человека, который я попытался набросать, был бы неполон, если бы я не отметил его чудесный ораторский дар. В своём первом обращении к Думе он показал себя оратором исключительного дарования. Я употребляю слово "показал", потому что до этого времени никто не знал об его ораторском таланте, и, по всей вероятности, он сам не знал о том, что он обладает таким талантом, потому что ранее в России не было учреждения, в котором можно было бы обнаружить свои ораторские способности.

Когда после вхождения в кабинет Горемыкина я обратил своё внимание на Думу, зрелище, которое мне представилось, было совершенно необычайное.

Я уже говорил, как я был поражён наличием большого количества крестьян среди депутатов, которые фигурировали на торжественной церемонии открытия Думы в Зимнем дворце.

Согласно избирательному закону, Дума включала 524 депутата, но выборы ещё не закончились в некоторых частях империи, и не более 500 депутатов присутствовали при открытии Думы. Из этого числа около 200 депутатов принадлежали к крестьянскому сословию. На первом месте стояли кадеты, которые по причинам, мною уже изложенным, получили перевес над консерваторами и умеренными либералами, или октябристами. Кадетская партия, обнаруживавшая радикальные тенденции, очень прочно и строго организованная, насчитывала 161 члена и усиливалась двумя группами, менее радикальными, но всегда голосовавшими вместе с кадетами, – "партией демократических реформ" и "партией мирного обновления". Эти партии были немногочисленны, но они имели в своих рядах несколько значительных лиц. Умеренные либералы, или октябристы, были представлены незначительным количеством депутатов, которые едва отличались от консерваторов, вместе с которыми они насчитывали около трети общего количества депутатов. Социалисты насчитывали всего 17 депутатов, причём они не были избраны как таковые, потому что обе революционные партии – социалисты-революционеры и социал-демократы – отказались принять участие в выборах, требуя созыва Учредительного собрания и всеобщего избирательного права, а по отношению к Думе и к манифесту 1905 года ими был объявлен бойкот. Национально-автономистские группы: польская, латвийская, эстонская, литовская и западных губерний – насчитывали все вместе 70 депутатов и держались демократических тенденций, исключая польской группы, которая была консервативной, но по причинам национальным присоединилась к оппозиционным правительству партиям. Наконец, имелось некоторое количество депутатов, которые не принадлежали ни к одной из партий и колебались, кому отдать свои голоса, решив в конце концов голосовать вместе с оппозицией.

Таким образом, характерным для первой Думы является оппозиционный блок, к которому примыкало больше половины всего состава Думы. Этот блок, составленный из различных групп, полностью руководимыи кадетами, не включал, конечно, ни консерваторов, ни умеренных либералов. Но в стороне от всего этого оставалась неопределенная масса, состоящая из 200 крестьян с вкрапленными там и сям деревенскими попами, длинноволосыми и бородатыми, которые внешним видом мало чем отличались от своих сотоварищей, пахарей земли.

Введение этой крестьянской массы в Думу было любимой мыслью правительства, и с этой целью соответственно был приспособлен избирательный закон, за который ответствен его автор, Булыгин, посредственный бюрократ, который дал своё имя первому проекту конституции, так и не воплотившемуся в жизнь. Закон тогда был рассмотрен и окончательно отредактирован правительством графа Витте; это было очень сложно и искусственно и давало преимущество крестьянскому классу над всеми другими классами страны. Правительство рассчитывало этим путем выиграть благодаря присутствию в Думе элементов, проникнутых консервативным духом, лояльностью по отношению к личности царя, послушных голосу установленных властей и официальной церкви. Никогда бюрократия, управлявшая судьбами России, не делала более грубой и роковой ошибки, потому что, как можно это видеть теперь, крестьяне вошли в Думу, зачарованные мыслью о том, чтобы получить возможность разделить землю в интересах своего класса. Совершенно не осведомленные в других вопросах, которые стояли перед Думой, и равнодушные к политическим свободам, которые требовались либеральными партиями, они были готовы поддержать всякую партию, которая обещала бы им полную реализацию их аграрных вожделений.

Таким образом, совершенно понятно, что кадеты, которые поставили во главу угла своей программы не только распределение среди крестьян земель, принадлежащих короне, императорской фамилии и монастырям, но также принудительную экспроприацию земель крупных и даже мелких собственников, могли рассчитывать на поддержку со стороны большинства крестьянских депутатов.

Под влиянием этих обстоятельств при участии социалистов образовалась так называемая трудовая партия, стоящая на втором месте по количеству входящих в неё депутатов Думы, составленная главным образом из крестьян, принимающих аграрный социализм, и насчитывающая около сотни членов. Другие крестьяне, даже те, которые считали себя принадлежащими к консервативной партии, все более и более подпадали под влияние кадетов, так как аграрный вопрос быстро стал предметом дебатов в Думе. Как известно, именно этот вопрос явился причиной решительного столкновения между правительством и первой Думой, вызвавшего её роспуск.

Столыпин с первого взгляда распознал ошибку правительства и её роковые последствия, а я присоединился к его мнению. Но кто не знает бюрократической атмосферы, которой были окружены министры в Петербурге, и полного неумения быстро усвоить новые идеи, интенсивно переживавшиеся всей страной? Они думали в своём неведении, что крестьянин по самой своей природе является приверженцем трона и алтаря, и не отдавали себе отчёта в аграрных аппетитах и анархических тенденциях, которые проявились у крестьянства столь ясно в предыдущие годы. Чиновники типа Булыгина, которые питали иллюзии о верноподданнических чувствах крестьянства, не могут вызвать удивления, но что граф Витте, дальновидный и опытный государственный деятель, мог впасть в ту же самую ошибку – этого я до сих пор не способен понять. Разве не был граф Витте председателем комиссии, которая изучала аграрный вопрос незадолго до этого, и разве тогда он не имел случая понять домогательства крестьянского класса? Я часто и безуспешно пытался проникнуть в эту тайну, расспрашивая и самого графа Витте, и его главных сотрудников. Только позже я нашёл ключ к этой загадке в книге д-ра Диллона, но этот автор, несмотря на его осведомленность в деятельности его замечательного друга, ограничивается простой констатацией его ошибки, не пытаясь даже объяснить её. Мы видели, каков был состав Думы. Не менее любопытно отметить, что её руководящие партии, которые боролись на выборах – кадеты и октябристы, не были представлены в заседаниях Думы своими признанными вождями. Кадетская партия, которая одержала победу по всей линии, не имела в своих рядах своего лидера, профессора Милюкова. Он был избран подавляющим большинством в Петербурге, но был исключен из состава депутатов правительством по техническим причинам, содержания которых я не помню. Правительство, однако, не достигло успеха, так как Милюков продолжал, несмотря ни на что, руководить своей партией извне; и действительно, я много раз думал, что его присутствие в Думе было бы менее вредно для кабинета, чем его деятельность извне, особенно потому, что у кадетов в самой Думе были весьма достойные представители, какими, например, являются профессор Муромцев (председатель первой Думы), Головин, который был председателем второй Думы, Родичев, Набоков, Винавер (три лучших оратора этой партии), князь Шаховской, Петрункевич, Кокошкин и Герценштейн. Обе дружественные либеральные партии – "партия демократических реформ" и "партия мирного обновления", хотя и были малочисленны и, что называется, представляли из себя "генеральный штаб без армии", были представлены также людьми, известными в науке. Первый из их основателей, профессор Ковалевский, имел много друзей во Франции, а другой, генерал Кузьмин-Караваев, являлся одним из лучших ораторов Думы. Другим их лидером являлся граф Гейден, который занимал высокий пост при дворе. Что касается октябристов, они имели двух лидеров – Гучкова и Дмитрия Шилова, которые оба потерпели неудачу на выборах. Консерваторы не были представлены ни одним из своих лидеров и более или менее шли за октябристами. Среди умеренных либералов следует отметить Стаховича и Львова (не нужно смешивать с князем Львовым, будущим председателем Временного правительства, который не был членом первой Думы), но я не могу вспомнить ни одного значительного имени, которое бы принадлежало к группе октябристов или к партии "правового порядка". Польское "коло" возглавлялось Дмовским, вождем польской национально-демократической партии, который в настоящее время играет выдающуюся роль в делах его страны, и епископом Вильны бароном Роппом – оба являлись ораторами первого ранга. Наконец, трудовая партия возглавлялась Аладьиным, великолепным оратором, нарушившим с помощью красного цветка, который он иногда забывал вложить в свою петлицу, монотонный вид серой массы крестьян, составлявших главную часть его партии.

Государственный совет, который соответствовал при старом режиме первому наполеоновскому Conseil d'Etat, где обсуждались наиболее важные законы и меры по вопросам внутренней политики, и решения которого представлялись на усмотрение императора, был преобразован в верхнюю палату, составленную из равного числа членов, назначенных императором и избираемых; первые, хотя и утверждавшиеся царём в конце каждого года, числились на службе всю свою жизнь и представляли, за немногими исключениями, бюрократов, которые занимали высокие посты в гражданской или в военной иерархии, как, например, министры, генерал-губернаторы, командиры армейских корпусов, посланники, судьи Верховного совета и т. д. Избранные члены состояли из представителей высшего духовенства, дворянских и ученых обществ, академий и университета, торговых и биржевых палат и, наконец, из большого числа представителей земств от всех частей империи, где существовали эти учреждения, и представителей крупных землевладельцев от таких, например, мест, как Польша, Литва и восточные балтийские провинции.

Благодаря такому составу Государственный совет представлял из себя наиболее умеренное учреждение в сравнении с верхними палатами Европы, в странах, в которых существует конституционное правительство, как, например, палата лордов или итальянский сенат. Несмотря на небольшое уважение, которое я питаю к русской бюрократии, я должен признать, что среди членов Совета было достаточное число людей больших способностей. Некоторые из них находились на государственной службе в либеральный период царствования императора Александра II. Среди них был дядя моей жены граф Пален, который в тридцать лет по его должности министра юстиции был призван царём ввести в России судебные реформы, явившиеся величайшими актами царствования императора Александра II. Граф Пален был дворянином старой школы, который пользовался большим расположением при дворе, но отличался абсолютной независимостью по отношению к правительству и был всеми уважаем за его свободолюбивый и благородный характер. Вместе с ним работали такие люди, как граф Сольский, Голубев, оба брата Сабурова (один из них был послом в Берлине до тех пор, пока не был вынужден оставить свой пост по причине расхождения с князем Бисмарком), Герард, Кони и др., – все бюрократы, но одаренные широким кругозором, обширным знанием и большим опытом в государственных делах. Любопытно отметить, что старшие бюрократы были проникнуты либеральными тенденциями или, другими словами, духом царствования императора Александра II, в то время как молодое поколение чиновников исповедовало реакционные идеи более позднего периода царствования Александра III.

Особое место в Государственном совете занимал граф Витте, который только что покинул власть и будущее отношение которого к правительству представлялось загадочным. В следующей главе я постараюсь набросать портрет этой властной фигуры, политическая роль которой прервалась, как казалось, только на время. В то время как избранные члены Государственного совета призывались к работе только на 9 лет, целая треть их каждые три года была обречена на замещение их равным числом вновь избранных на тех же самых условиях, что и их предшественники. По этой причине я не могу вспомнить совершенно отчётливо первого состава членов, принадлежащих к этой категории, и поэтому возможно, что я укажу лиц, которые вошли в Совет несколько позже. Академия и университеты были представлены такими выдающимися профессорами, как князья Голицын, Ольденбург, Грим и Таганцев; коммерческие и промышленные предприятия так же, как и биржа, были представлены людьми столь же высокого достоинства, среди которых я могу назвать Крестовникова, Авдакова и Тимирязева; дворянство, земство и помещики послали своих лучших представителей, большая часть которых присоединилась к партии центра, т. е. к умеренно-либеральной партии, председателем которой был мой близкий друг князь Пётр Трубецкой, бывший предводитель дворянства в Москве, судьба которого, увы! сулила ему вскоре погибнуть от руки убийцы.

Среди членов, принадлежащих к этим последним трем категориям, я отмечаю ряд моих старых друзей, как, например, князя Бориса Васильчикова, предводителя новгородского дворянства, проникнутых наилучшими либеральными тенденциями.

В заключение нужно сказать, что поляки были представлены очень известными и образованными людьми, в особенности хорошими ораторами, такими, например, как Корвин-Милевский, хорошо известный в Петербурге граф Велепольский, Скирмунт и Шебеко.

В тот момент, о котором я говорю, Государственный совет не носил ещё того характера, который отличал его позже в заседаниях, руководимых реакционными принципами, когда он стал служить послушным орудием в руках правительства. Изменение его состава происходило мало-помалу благодаря усилиям, употребляемым высокими сферами, чтобы помешать назначению кого бы то ни было, кто не принадлежал к правой партии. Что касается заседаний его первой сессии, Государственный совет не только демонстрировал большую независимость и глубокое понимание вопросов, но, как мы увидим, он горячо оппонировал проектам кабинета Горемыкина и не заслужил той враждебности, которая была проявлена по отношению к нему Думой.

Несмотря на прочно установленный обычай, в силу которого каждый министр немедленно после отставки назначался членом Государственного совета, я был назначен двумя годами позже ввиду оппозиции, которая была проявлена по отношению к моей кандидатуре реакционными кругами и вследствие влияния их на императора. Только благодаря энергичному протесту Столыпина эти препятствия были устранены, в результате чего я сделался членом Совета вместе с моим братом, и мы оба присоединились к партии центра.

Глава четвертая. Граф Витте

Теперь мне предстоит весьма трудная задача: дать характеристику великого государственного деятеля графа Витте, которую я хочу сделать возможно более добросовестно. Немногие министры вызывали о себе столь различные суждения, высказываемые с такой страстью. Он имел значительное количество врагов, но также много восторженных поклонников, которые пользовались только превосходной степенью, когда говорили о его характере и вообще о его личности. Вряд ли кто-нибудь умел лучше, чем он, внушить к себе со стороны своих друзей столь горячую и искреннюю преданность, великолепный пример которой можно видеть у д-ра Диллона в его книге "Россия в упадке", посвященной "памяти моего друга, величайшего русского государственного деятеля С. Ю. Витте".

Что касается меня, я никогда не находился под очарованием властной личности графа Витте, и, с другой стороны, Я не испытывал по отношению к нему того чувства недоброжелательности, которое он вызывал у многих своих современников, особенно у императора Николая, так и не сумевшего победить своё чувство антипатии к нему.

Я чувствую, что могу дать его описание с полной объективностью, что и постараюсь сделать.

Отличительной чертой его внешности были высокий рост и широкие плечи. Он был высок даже для России, где часто встречаются люди высокого роста, и все тело его казалось сделанным грубыми ударами топора. Его лицо имело бы тот же характер, если бы не дефекты формы носа, которые давали ему некоторое сходство с портретом Микеланджело. Его манеры были резки, по-видимому, намеренно; может быть, он практиковал это, чтобы защитить себя от смущения, которое испытывал при дворе и в высшем обществе столицы, с обстановкой которого он никогда не смог освоиться. Но, несмотря на его внешность и резкие манеры, он производил на всех впечатление человека большой силы и оригинальности.

Что всегда производило на меня неприятное впечатление, это его голос, который звучал очень резко и особенно его произношение, усвоенное им в юности, когда он жил в Одессе, где население чрезвычайно смешанное и состоит из греков, румын и других южан. Это произношение, которое было для него обычным явлением, чрезвычайно резало ухо, так как я привык к чистому и элегантному языку, употреблявшемуся нашим великим поэтом Пушкиным, языку, на котором говорили вся культурная Россия и население обеих столиц, особенно Москвы.

Граф Витте, как известно, был "самоучка". Он не был по рождению совсем простого происхождения: его отец, который был провинциальным чиновником иностранного происхождения (я думаю, датчанин), занимал довольно высокий пост на государственной службе, а мать принадлежала к одной из лучших фамилий России. Но, закончив образование в его родной провинции, он не начал делать бюрократической карьеры, которая являлась единственным путем к достижению высокого чина в этот период. Он поступил на службу крупной частной компании, которая владела Юго-Западными железными дорогами в России, и первые двадцать лет своей службы провёл там. Одаренный редкой энергией, он прошел все ступени службы, не уклоняясь от самых незначительных обязанностей, вплоть до должности начальника станции, и благодаря всестороннему знанию железнодорожного дела он был призван в Петербург Александром III в качестве эксперта по железнодорожному делу, столь важному в то время для России.

В Петербурге его кипучая деятельность скоро вышла за рамки специальности, и он сделался авторитетом не только по железнодорожному вопросу, но и по вопросам экономической жизни страны. Его восхождение по ступеням чиновничьей иерархии было весьма быстро, и всего через несколько лет после прибытия в Петербург он уже встал во главе министерства финансов. Он занимал этот пост (исключая 1903 – 1905 годы) до того самого дня, когда, как мы видели, сделался главой первого конституционного правительства России.

Ум графа Витте всегда был направлен на практическое разрешение вопросов; его политические и экономические взгляды не были проникнуты глубоким пониманием проблем с государственной точки зрения или подкреплены знанием законов, которые управляют жизнью человеческого общества. Этим отчасти объясняются, как я думаю, некоторые из его ошибок, но, хотя я не раз был поражён отсутствием у него того, что принято называть высокой культурой, и общей основной идеи, я не могу пойти в этом направлении так далеко, чтобы согласиться с Бомпаром, который в своей статье, напечатанной в "Revue de Paris", высказывает мнение, что графу Витте не доставало самого элементарного знания финансовой науки.

Несмотря на это утверждение, Бомпар признает, что граф Витте был "администратором большой интеллектуальной силы, финансистом с широким кругозором и выдающимся государственным деятелем". Это суждение делает честь беспристрастию бывшего французского посла в Петербурге, политические разногласия которого с графом Витте никогда не прекращались, но мне кажется, что это суждение не отдает должного гениальности графа Витте. Без колебания употребляю я слово "гениальность", потому что граф Витте в известную пору его деятельности проявил нечто большее, чем простой талант.

Можно ли с полным правом сказать, как делает это д-р Диллон в своей книге, что граф Витте был "единственным государственным деятелем, которого дала Россия со времен Петра Великого"? Я так не думаю. Его деятельность изобиловала ошибками, от которых Россия жестоко страдала, чтобы было возможно отвести ему столь высокое место в истории страны. Я думаю, было бы более правильным сказать, что в известные периоды его деятельности благодаря смелости взглядов и решительности, с которой он проводил свои планы в жизнь, его можно поставить наряду с величайшими государственными людьми всех времен и всех наций. Но в иные времена и, к сожалению, в очень критические моменты он не оказывался на высоте положения. Это происходило скорее от недостатка характера, чем интеллекта, так как в противоположность личности Столыпина он обнаруживал себя как человек, моральные качества которого не всегда были на одном уровне с его интеллектуальной одаренностью.

Не умаляя замечательной деятельности графа Витте, всякий может отметить тот факт, что он не следовал в своей работе какой-либо определенной схеме и что она представляла разнообразные и часто противоречивые фазы. Чтобы объяснить эту аномалию, необходимо представить себе ту обстановку, которая влияла на него в течение пятнадцати лет государственной деятельности.

До провозглашения конституции 1905 года в России не было однородного кабинета министров, не было ни председателя Совета Министров, ни даже постоянного совета в полном смысле этого слова. Император в известных случаях созывал министров на совещание под своим председательством, чтобы рассмотреть тот или иной вопрос особой важности, но такие случаи бывали редки, как правило, каждый министр работал отдельно с императором и получал указания, исходящие только непосредственно от государя.

В результате получалось, что министры не были связаны между собою единством работы и даже, больше того, поддерживалась полная независимость друг от друга.

Царь Александр III, очень ревниво оберегавший самодержавный режим, заботливо направлял министров именно по этому пути, и всякая попытка с их стороны собраться вместе в целях достижения согласованного решения по какому-либо вопросу рассматривалась им как стремление ограничить его власть.

Император Николай не внес изменения в этот порядок и даже усугубил его, созывая министров на совещания ещё реже, чем то делал его отец. Если отметить также, что министры не подлежали парламентскому контролю и что все усилия земств расширить сферу своей деятельности строго преследовались, можно только удивляться, как подобного рода система не вызвала значительно раньше, чем это случилось, полной дезорганизации в жизни одной из величайших империй, известных в новейшее время.

Как только граф Витте сделался министром финансов, он сейчас же обнаружил явную склонность доминировать над другими членами кабинета и стал de facto, если не de jure, действительным главой русского правительства.

Осуществления этой цели он достигал не только благодаря своей властной натуре и безусловному доминированию над своими коллегами, но также и тому, что, будучи министром финансов, он поставил все министерства в зависимость от себя, так как Александр III совершенно доверял ему, отказывая в санкции кредита без согласия графа Витте.

Но это превосходство не долго удовлетворяло честолюбие графа Витте, который мечтал распространить свою деятельность на руководство всей политической и экономической жизнью страны, чего в конце концов и добился.

Таким образом, он осуществлял контроль над бесчисленной армией чиновников всех наименований и рангов в войске, во флоте, даже на дипломатической службе. В дальнейшем его стремление бесконечно распространять власть государства на различные сферы деятельности привело к тому, что в течение десяти лет он был действительным господином 160-миллионного населения империи.

Я уже отмечал, что соотечественники графа Витте не отдавали должного его деятельности. Мне же кажется, что министр, который имеет на своём счету успешное выполнение трёх задач – монетной реформы, Портсмутского договора и конституционной хартии 1905 года – заслуживает быть поставленным в один ряд с величайшими государственными деятелями не только России, но и всего мира.

Уже одного установления металлического обращения и твёрдой валюты достаточно, чтобы предоставить ему это место. Эта реформа, которая встретила значительные препятствия на пути к своему осуществлению, была проведена исключительно благодаря настойчивости графа Витте и помогла России выйти из русско-японской войны и революционных потрясений 1905 года без финансового кризиса.

Я уже высказывал своё мнение о Портсмутском договоре, и я, не колеблясь, квалифицирую его как неожиданный успех России, который был достигнут не diploimate de carriere.

Наконец, манифест 17 октября, несмотря на запоздание, в котором повинен император Николай II, несомненно, спас на время российскую монархию от гибели, отсрочив её на двенадцать лет, пока она снова не покинула путь, намеченный графом Витте, чем подписала себе смертный приговор.

Хотя я и не чувствую себя компетентным судить об экономической политике графа Витте, однако я не буду неправ, если скажу, что эта сторона его деятельности должна вызвать серьёзные критические замечания.

Я уже отмечал его стремление направить государство в сторону участия в экономической жизни страны путем ряда мероприятий, как, например, организация железнодорожного строительства, эксплуатация en regie обширных владений короны, внимательное наблюдение за мануфактурной промышленностью и т. д., вследствие чего государство взяло под свой контроль частную инициативу и деятельность, которые с этих пор так слабо развивались в стране. Но, помимо этого чрезмерного "огосударствления", многие мероприятия графа Витте в экономической области оказались вредными для хозяйственного организма России.

В своей книге "Россия в упадке" д-р Диллон говорит, что граф Витте видел слабость и отсутствие связи между различными элементами, составляющими Российскую империю, и рассчитывал, что эти элементы могли бы быть консолидированы и приведены в связь друг с другом путем громадного экономического преобразования, которое создало бы властные национальные интересы и послужило бы основанием для действительного перевоспитания нации. С моей точки зрения, если эти строки и не характеризуют общего плана графа Витте, так как мне всегда казалось, что у него отсутствует какой-либо продуманный план, они в конце концов правильно определяют направление его политической деятельности.

Слабость и разобщенность элементов, составляющих русскую империю, не могли ускользнуть от внимания государственного деятеля и совершенно ясно обнаружили себя позже, после падения монархии. Но я принадлежу к той политической школе, которая всегда полагала, что лекарством для такого положения вещей может являться не контроль государства a outrance, не укрепление централизации и даже не искусственное стимулирование материальных интересов, но развитие местного самоуправления, представительный образ правления, построенный на этом принципе, удовлетворение разумных требований различных национальностей и систематическое внедрение в народное сознание необходимости развития личной инициативы.

Нет разногласий в том, что мероприятия, указанные графом Витте, заслуживают тех громадных усилий, которые были затрачены для развития или, вернее, создания промышленности в России.

Но, отдавая все своё внимание этой стороне хозяйственной жизни России, разве граф Витте не понимал, что Россия является земледельческой страной и что она нуждается в поощрении сельского хозяйства?

И разве не на счёт финансовой политики графа Витте следует отнести то обстоятельство, что громадное количество земледельческих продуктов экспортировалось, расстраивая тем самым экономический баланс и даже подвергая физическим страданиям крестьянство?

Та политическая школа, к которой я принадлежу, всегда придерживалась того мнения, что создание многочисленного рабочего класса, концентрирующегося по городам, формирует революционные кадры par excellence, как то доказал 1917 год, и что этому должны предшествовать широкие аграрные реформы в целях развития мелкой частной собственности. Это не только увеличило бы производительность земли, но внушило бы крестьянству склонность к консерватизму, которая у него совершенно отсутствовала.

Я отмечу только мимоходом одно из мероприятий графа Витте, которое выродилось в свою собственную противоположность: монопольная продажа спирта. Лично я придерживаюсь того мнения, что эта мера, рассматриваемая как паллиатив, была хороша сама по себе и предопределялась предшествующим положением вещей. Но, вместо того чтобы довольствоваться ею как паллиативом, граф Витте не приложил своей громадной энергии для её отмены, и она превратилась в орудие деморализации и обнищания масс.

Вот предмет, в котором я чувствую себя более компетентным, – вопрос о русской политике на Дальнем Востоке. Граф Витте имел громадное влияние на эту политику и может считаться ответственным за неё, если не вполне, то в большой степени. Роль, которую он играл в этой драме, наиболее сложна и разнообразна. Если бы кто-нибудь пожелал узнать причину несчастной войны между Россией и Японией, ему было бы необходимо, по моему мнению, рассмотреть решение, принятое русским правительством с графом Витте во главе, провести транссибирскую железную дорогу до Владивостока по китайской территории, которое было принято хотя и давно, но в то время создало на восточной границе империи очень сложное и опасное положение. Это явилось первым шагом, обеспокоившим Японию и обнаружившим для этой державы империалистические намерения России на Дальнем Востоке. Будучи всегда сторонником европейской политики для России, я никогда не придерживался мнения, что нам следует распространить поле деятельности России в места, отдаленные от центра наших традиционных интересов, что, несомненно, ослабляло нашу позицию в Европе. Мне всегда казалось, что Сибирь должна быть рассматриваема как резерв до того дня, когда Россия окажется вынужденной направлять туда излишки своего населения.

Однако я вполне охотно признаю смелость и умение, с которыми граф Витте осуществлял свой план, и готов принять, что если бы он ограничился проведением транссибирской дороги, это могло бы послужить средством для экономического развития России, но, к несчастью, эта возможность была совершенно перечеркнута последующей активной политикой на Дальнем Востоке и в особенности захватом Ляодунского полуострова с портами Дальний и Порт-Артур.

Я спешу прибавить, что граф Витте лично протестовал против этой политики, которая в действительности велась по плану, внушенному германским императором в целях захвата Киао-Чао. Во время первого своего визита в Петербург после восшествия на престол Николая II кайзер дал обещание не мешать coup de main, который он имел в виду, и настаивал, чтобы царь последовал его примеру, завладев Ляодунским полуостровом.

Граф Муравьев, который был в то время министром иностранных дел, не разбираясь вообще в делах иностранной политики, а в делах Дальнего Востока в особенности, был увлечен этим планом, так как он сулил ему увеличение его личного престижа, и из его собственных уст я слышал о том, что происходило на совете, который был созван царём для обсуждения этого вопроса.

Из всех присутствующих министров один только граф Муравьев поддерживал проект Николая II, которому оппонировали другие министры, в особенности граф Витте, ясно видевший опасность такого нарушения неприкосновенности китайской территории.

Царь последовал за мнением большинства, и проект был временно отложен, но граф Муравьев не пожелал признать себя побежденным и позже достиг успеха, убедив императора, что, по секретным сведениям, английская эскадра намеревается занять Порт-Артур в ответ на захват Киао-Чао Германией и что необходимо любой ценой опередить Англию. В результате адмирал Дубасов, командующий русскими морскими силами на Дальнем Востоке, получил от императора Николая прямой приказ войти в Порт-Артур и водрузить там русский флаг. Таким образом, граф Муравьев одержал знаменательную победу над графом Витте, а Россией были приобретены два китайских порта.

Если бы Россия была конституционным государством или если бы даже она имела однородный и объединенный кабинет, министр, который протестовал против столь решительного и важного шага, должен был бы уйти в отставку. Ничего подобного не было сделано графом Витте, и даже, более того, он воспользовался этим случаем, чтобы расширить круг своего влияния. Увеличив протяженность транссибирской железной дороги, он настоял на соединении русского порта Владивосток железнодорожной линией с китайским Ляодунским полуостровом. Под предлогом охраны нужд железной дороги русское правительство добилось от Китая не только аренды Порт-Артура и Дальнего, но также и обширной территории по обе стороны дороги. Граф Витте создал из этой территории, которая находилась исключительно под контролем его министерства, область, где он пользовался почти неограниченной властью. На этой территории были построены новые города, как, например, Харбин и новый порт Дальний. Он под видом охраны железной дороги имел в своём распоряжении целую армию, так же как речной и океанский флоты. Многочисленные чиновники, подчиненные ему и изъятые из ведения центральной власти империи, управляли на этой территории, которая фактически представляла собой громадное колониальное владение на отдаленных границах России в Азии, повелителем которого являлся граф Витте.

Маньчжурское предприятие графа Витте, бесполезное и даже опасное само по себе, являлось особенно роковым для внешних русских дел и может быть рассматриваемо как первопричина русско-японской войны. Если бы правительство удовлетворилось использованием Ляодунского полуострова только как базы Тихоокеанского флота (хотя русский порт Владивосток совершенно удовлетворял этой цели), возможно, что Япония примирилась бы временно с этим положением. Но оккупация части Маньчжурии, помимо Ляодунского полуострова, неизбежно повела к серьезным осложнениям и вызвала столкновение между Россией и Японией, так как нападения со стороны боксеров на Китайскую восточную железную дорогу вызвали оккупацию Маньчжурии русскими войсками в 1900 году, что послужило главным предметом русско-японского спора.

Когда вскоре после этого маньчжурская проблема осложнилась авантюрой Безобразова, Абазы и компании в Корее и на Ялу, час подведения счетов между Россией и Японией пробил, но я повторяю, что начальной причиной для русско-японского конфликта послужила империалистическая политика графа Витте. Тем не менее непосредственной причиной войны была корейская авантюра.

Граф Витте, так же как и его друг граф Ламздорф, открыто боролись с кучкой придворных и безответственных прожектеров, которые привлекли на свою сторону царя и, играя роль тайного правительства, совершенно отстранили министра финансов и министра иностранных дел от участия в решении дальневосточных дел. Но, зная дальновидность графа Витте и графа Ламздорфа, невозможно снять с них ответственность за то, что случилось. Приходится снова отметить тот факт, что в стране, обладающей правильно организованным правительством, министры, оказавшиеся в подобном положении, подали бы в отставку. Вместо этого мы видим, что граф Витте спокойно остаётся на своём посту и наблюдает в качестве зрителя за результатами политики, которой он был бессилен противодействовать. Его alter ego граф Ламздорф не только не подал в отставку, но даже развил удивительную теорию, что в России министр иностранных дел не может покинуть свой пост, не будучи уволен государем, и что его единственной обязанностью является изучение вопросов, связанных с внешними делами империи, и представление своих заключений императору, который в качестве самодержца может решать за или против, и это решение является обязательным для министра.

Граф Витте, конечно, не мог разделять подобного мнения, но его забота о том, чтобы остаться у власти, превысила все другие соображения и помешала ему не только подать в отставку, но даже протестовать перед императором достаточно решительным образом против политики, которая, как он знал, вела к катастрофе.

Это отсутствие характера, которым отмечены известные фазы карьеры графа Витте в период, предшествующий войне, подчеркивает лучше, чем что-либо, недостаток энергии и необходимых для государственного человека качеств так, как они проявились в наиболее критический период. Д-р Диллон включил в свою книгу письмо, адресованное графом Витте императору Николаю, датированное 28 февраля 1905 года, в котором он излагает с откровенностью и определенностью, заслуживающими величайшей похвалы, соображения, почему совершенно необходимо было немедленно начать мирные переговоры с Японией. В том же самом письме он настаивает на необходимости не медлить далее с успокоением общественного мнения России, глубоко взволнованного военными неудачами, путем искренней и решительной постановки вопроса о конституционных реформах. С неутомимой настойчивостью он отстаивает эту точку зрения перед царём и его советниками, гражданскими и военными, и, начиная с этого момента, вплоть до заключения договора, который был подписан графом Витте, он обнаруживал твердость и ясность ума, которые ставят его в первый ряд среди величайших государственных деятелей.

Во время переговоров в Портсмуте он обнаружил не только исключительный талант как руководитель переговоров, но также твердость характера и самозабвение, которые не отличали его в другие периоды его деятельности. К концу переговоров наступил тот ответственный момент, когда, хотя он вполне сознавал, что ему придётся встретиться лицом к лицу со своими соотечественниками по возвращении в Россию, он взял на себя ответственность за все последствия и даже odium договора, последовавшего в результате несчастной войны, и неизбежно позорного для России; он проявил также моральную стойкость в игнорировании указаний из Петербурга, которые были часто противоречивыми и иногда носили печать неискреннести; принял на себя всю ответственность за компромисс, наиболее благоприятный, чем Россия могла бы ожидать, но всё-таки такой, который по самой природе своей мог вызвать позже упреки в его адрес. Условия Портсмутского договора, принимая во внимание обстоятельства, сопровождавшие его заключение, были весьма льготны для России. Японцы отказались от требований, которые затрагивали жизненные интересы и достоинство России. Российская империя не платила военных издержек, сохраняла свой флот и не теряла ни пяди своей национальной территории. Правда, Россия уступала Японии южную часть острова Сахалин, но этот остров был приобретен только в сравнительно недавнее время и использование его было для нас весьма трудно, в то время как японцы всегда заявляли свои претензии на обладание им. Портсмутский договор, таким образом, может быть рассматриваем как весьма благоприятный сам по себе, но что придавало ему особую ценность, это то, что он открывал путь к установлению нормальных отношений с Японией и, более того, к действительному сближению и даже к союзу между обеими странами. Граф Витте обнаружил большую предусмотрительность, учитывая эту возможность ещё до отправления в Портсмут и пытаясь зондировать почву через д-ра Диллона у японского посла в Лондоне.

Хотя ничто тогда не указывало на успех в этом направлении, граф Витте не терял из вида этой возможности, когда пришло время определить условия договора; это дало мне случай позже, когда я был министром иностранных дел, использовать его мысль и прийти почти к обоюдному согласию с Японией, которое в случае его развития могло бы дать столь благоприятные результаты для России и для всего тройственного соглашения.

Величайшим ударом для графа Витте по его возвращении в Россию было видеть, насколько его усилия не были оценены его соотечественниками.

Император пожаловал ему, правда, титул графа, но прием, оказанный ему, был холоден, как никогда. Общественное мнение и оценка его прессой были явно враждебны; некоторые лица называли его "граф Сахалинский", Короче, триумф, которого он ожидал и на который он имел полное право, не был им получен – его встретили враждебностью и насмешками.

В первой главе этой книги я рассмотрел мельчайшие детали, касающиеся деятельности графа Витте в качестве главы первого конституционного кабинета.

Каковы были причины, которые ограничили размах его деятельности и лишили его возможности дать наиболее благоприятное направление событиям?

Вот вопрос, который будущие историки этого тревожного периода должны исследовать, и вот почему я колеблюсь высказать своё мнение. Но нужно ли говорить о том, что в столь критических обстоятельствах граф Витте обнаружил твердость и настойчивость характера, которые требовались моментом?

Как могло случиться, что граф Витте остановил свой выбор на Дурново в качестве министра внутренних дел и предоставил ему возможность вести слепую политику репрессий, которая вызвала конфликт с правительством со стороны самых умеренных элементов страны и привела к победе крайних радикальных партий? И каким образом можно расценить тот избирательный закон, который давал доминирующее положение крестьянам в первой Думе и вызвал её преждевременный роспуск?

Трудно было бы приписать это ошибке, происходящей от отсутствия предвидения у такого человека, каким был граф Витте, и это нужно всецело отнести на счёт соображений, вызванных скорее его личными интересами, чем интересами той реформистской работы, которую он предпринял. Граф Витте как финансист склонялся к мысли, что только материальная обстановка является доминирующей в политике. В результате граф Витте часто совершал тяжёлые ошибки в своей оценке международного положения. Ярким примером этого является его абсолютная неспособность понять природу отношений между Францией и Германией и психологию французского народа. Всецело захваченный идеей создания континентальной коалиции, он был убеждён, что на пути к осуществлению такой коалиции между этими двумя нациями препятствий нет. Я уже отмечал ранее, что, когда граф Витте был министром финансов, он имел под своим руководством ряд чиновников, которые в действительности несли дипломатические обязанности, а официально назывались финансовыми агентами, прикомандированными к русским посольствам и миссиям обоих полушарий. Эти агенты, большинство из которых обладали исключительной энергией и способностями, выполняли свои обязанности совершенно независимо от их номинальных дипломатических руководителей, сносясь непосредственно с министром финансов, не представляя даже своих докладов номинальным начальникам и придерживаясь иных линий поведения, чем те, которые были приняты официальной русской дипломатией. На этих агентах граф Витте рассчитывал построить свой проект о создании союза между Россией, Францией и Германией, основанного на общности материальных интересов и направленного против преобладания Англии в финансовой и коммерческой области.

В последние годы, предшествующие мировой войне, когда я был послом в Париже, я имел случай обсуждать этот вопрос несколько раз с графом Витте, который имел обыкновение останавливаться в Париже по пути в Биарриц, где жила его семья. Во время этих разговоров он выражал убеждение, что Франция потеряла прежнюю свою расположенность к военным доблестям, что подавляющее большинство французов не заботятся больше о возвращении потерянных провинций, судьба которых интересует только шовинистов, не оказывая никакого влияния на широкие круги населения страны; что, наконец, французская нация, предрасположенная к восприятию идей интернационального социализма и пацифистской пропаганды, никогда не согласится вступить в вооруженный конфликт с Германией, особенно, если вопрос будет касаться восточных дел. Обладая чрезвычайным влиянием среди известных финансовых групп Европы, он полагал возможным с помощью их сблизить интересы Франции и Германии и подготовить почву для их политического союза.

Он не сомневался в том, что если бы он был послом в Париже, он добился бы нужного результата.

Будучи внимательным наблюдателем французской национальной жизни, я не могу присоединиться к его мнению. Больше, чем кто-либо, я знал основополагающие идеи германской иностранной политики, находившейся под влиянием группы пангерманистов и принятой кайзером, которая считала Германию гегемоном мира, рассчитывая на возможность союза между Германией, Россией и Францией. В соответствии с этим я противопоставлял свои замечания аргументам графа Витте в опровержение его иллюзии о возможном союзе, который для нас создавал риск ослабить позиции в отношениях с Францией и Англией и, таким образом, исключить возможность сопротивления против чудовищного роста военного могущества Германии. Я настаивал, что мы должны быть готовы к тому дню, когда император Вильгельм под влиянием военной партии обратится к политике агрессии. Короче, это являлось единственным средством предотвратить опасность, которая становилась все более очевидной день ото дня в политическом, военном и экономическом отношениях. Что касается Франции, я был убеждён в её лояльности. Могу прибавить, что я был призван защищать это положение не только против графа Витте, но и группы русских дипломатов, которые с надеждой взирали на сближение России с Германией и среди которых фигурировали такие имена, как барон Розен, русский посланник в Лиссабоне, Боткин, пользовавшийся большим расположением при дворе, и др. Мой последний разговор с графом Витте имел место за несколько месяцев до начала великой войны.

Когда граф Витте уступил своё место главы русского правительства Горемыкину, было совершенно ясно, что он не расположен к новому кабинету. Николай II и его новые министры не могли быть безразличны графу Витте, и в должности члена Государственного совета, или верхней палаты, Витте, автор манифеста 30 октября, неизбежно становился лидером либеральной партии в этом учреждении, объединявшим вокруг себя врагов бюрократического кабинета Горемыкина. Это было бы вполне естественно, и все были весьма удивлены, когда он отказался от этой роли и присоединился к реакционной группе в Государственном совете, во главе которой стоял его прежний коллега и противник Дурново. Он принадлежал к ней, несмотря на все события, которые сопровождали открытие Думы, и в последние дни жизни его деятельность была настолько непонятна, что возникали сомнения в его умственных способностях. Следует отметить, что он счёл для себя возможным прибегать к помощи Распутина в надежде восстановить расположение царя и быть призванным к власти. Я с трудом поверил бы этому, но я вспоминаю замечание, сделанное им во время разговора со мной в Париже в эпоху Балканской войны, когда он заявил, что если Россия не вмешалась в войну, этим она обязана усилиям Сазонова, политикой которого он чрезвычайно возмущался, но который действовал под влиянием распоряжений императора, продиктованных Распутиным, в целях сохранения мира; и я вспоминаю, как я был удивлен в то время слышать столь странное утверждение с его стороны. Несмотря на то что мне самому было тяжело прийти к такому заключению, я, не колеблясь, приписываю его перемену мотивам личного честолюбия. Привыкший в течение 15 лет к власти, объем которой я выше описал, граф Витте оказался не способным примириться с потерей своего официального положения, и вся настойчивость его громадной воли была направлена к одной цели – восстановить свой прежний престиж. Зная склонность императора и тех, которые пользовались его расположением, он решил, что наиболее верным путем к достижению цели будет служение реакционной партии. Таким образом, перестав играть ту роль, в которой он оказал столь блестящую услугу своей стране, он превратился в последователя таких людей, как Дурново, Штюрмер и другие реакционные лидеры, потерял благодаря этому уважение со стороны либералов и не выиграл ни расположения императора, ни доверия со стороны реакционной партии. Это было печальное зрелище – видеть его одаренность и прозорливость государственного деятеля, подчиненными тщетной мечте о восстановлении его былого положения в официальном мире. Чтобы достигнуть этой цели, он не побоялся использовать своё положение министра финансов, и ни для кого не секрет, что, желая открыть двери известных салонов Петербурга, он воспользовался золотым ключом в форме займа, взвалив на государство значительное финансовое бремя.

Враги графа Витте обвиняют его в продажности и указывают факты, подтверждающие их обвинение, но я никогда не считал их заслуживающими доверия. Он всегда казался мне добивающимся скорее почётного поста, чем денег. Несомненно, что, потеряв власть, он мог бы достичь большого богатства, но, не желая лишиться возможности вернуться к власти, он отклонял предложения, которые делались ему солидными финансовыми учреждениями России, предоставлявшими ему блестящее положение с финансовой точки зрения, так как оно неизбежно вызвало бы его отставку как члена Государственного совета, в качестве которого он имел доступ ко двору и принадлежал к официальным кругам.

Факты, сообщенные мною ранее, подкрепляют моё утверждение, что характер графа Витте не всегда соответствовал его интеллектуальной одаренности. Но в то же самое время он обладал некоторыми чертами, которые были чрезвычайно симпатичны и притягательны. Он был верным и преданным другом и вызывал взамен горячую привязанность. Его преданность памяти императора Александра III распространялась и на государя, который отмечал его своей благосклонностью и пожаловал ему высокий титул. Но он умел и ненавидеть и являлся страшным врагом для своих противников.

Наиболее трогательной чертой его была привязанность к семье; было трогательно видеть этого гиганта, который привык добиваться исполнения самых капризных своих требований, превратившегося в раба перед маленьким внуком и оказывавшего ему нежную заботу. И когда он с такой настойчивостью стремился к сохранению власти, не думал ли он о том, чтобы создать наиболее блестящее положение для своей жены и дочери, которых он так страстно любил?

Мои личные отношения с графом Витте никогда не были близкими, как я уже говорил, и в течение долгого времени его позиция по отношению ко мне была враждебной – возможно, он опасался, что моё влияние в государственных делах будет направлено против него.

Д-р Диллон отмечает в своей книге, что граф Витте боролся против моего назначения на пост министра иностранных дел после смерти графа Муравьева. Считая мой характер чересчур независимым, он убеждал императора назначить графа Ламздорфа, который был известен ему как человек весьма податливый, что делало Витте полным хозяином в вопросах иностранной политики. Д-р Диллон прибавляет, что граф Витте сделал ошибку, так как именно благодаря моему независимому характеру я имел бы возможность помочь ему значительно больше, чем граф Ламздорф, сопротивляясь образованию за моей спиной тайного правительства, состоящего из авантюристов, и настаивая перед императором на отставке Безобразова и его друзей.

Так как д-р Диллон говорил об этом с самим графом Витте и ввиду того, что это совпадает с тем, что я слышал из других источников, я имею все основания верить этому. Он не ошибался в этом отношении, так как, конечно, он нашёл бы во мне соратника по борьбе с корейской авантюрой, который сопротивлялся бы ей в самой энергичной форме, вместо того чтобы, подобно графу Ламздорфу, слепо повиноваться своему государю.

Я не вполне уверен, что мне удалось sine ira et studi обрисовать портрет графа Витте. Его характерные черты чрезвычайно сложны и балансируют между проявлениями действительного величия и неожиданной слабости, но со всеми его недостатками это был один из величайших государственных деятелей.

Обращаясь теперь от графа Витте к графу Ламздорфу, министру иностранных дел с 1900 по 1906 г., легко заметить абсолютную противоположность между этими людьми, которые, однако, никогда не порывали своей личной дружбы и близких политических отношений. В противоположность грубой и несветской внешности Витте граф Ламздорф представлял тип наиболее совершенного придворного. Выросший, так сказать, на ступенях трона, он унаследовал от многих поколений высших чиновников императорского двора манеры и идеи старых времен.

Это был человек маленького роста, выглядевший чрезвычайно молодым для своего возраста, со светлыми рыжеватыми волосами и маленькими усами, всегда причесанный, завитый и надушенный с большой заботой. Изысканностью своего платья и речи он напоминал князя Кауница, когда этот знаменитый австрийский дипломат был в Париже.

Получив воспитание в Пажеском корпусе, он не имел глубокого образования, но был одарен присутствием таких качеств, которые ставили его в первый ряд в среде окружавших его чиновников: работоспособный, скромный, никогда не пренебрегавший своей работой. Ему посчастливилось последовательно сделаться доверенным лицом четырех министров иностранных дел: князя Горчакова, Гирса, князя Лобанова и графа Муравьева.

Во времена графа Муравьева, человека невежественного и бездарного, он сделался правой рукой министра иностранных дел и благодаря своему навыку и знанию деталей дела фактически выполнял руководящую роль в министерстве. Как мы видели уже, благодаря содействию графа Витте, который рассчитывал сделать из графа Ламздорфа послушное орудие выполнения своей воли, он после смерти графа Муравьева стал во главе Министерства иностранных дел.