Опредѣленіе государства

«Государство, это — шайка разбойниковъ на работѣ», «государство — все, государство — Богъ».

Государство, это — антагонистическое (распадаюшееся на враждебныя части) общество живущихъ на какой-либо территорія людей, часть которыхъ — правители — обладаетъ самостоятельною принудительной властью, а другая часть — подвластные — не имѣютъ ея. Въ этомъ обществѣ правители принимаютъ тѣ или иныя рѣшенія, заставляютъ подвластныхъ угрозами насилія и мученій подчиняться такимъ рѣшеніямъ и мучаютъ или приказываютъ мучить неповинующихся.

Государство, это извѣстнымъ образомъ для цѣлей эксплуатаціи и угнетенія прекрасно организованные люди, угнетающіе и эксплуатирующіе плохо организованныхъ трудящихся людей.

Тэкеръ опредѣляетъ государство, какъ «воплощеніе идеи насилія въ одномъ или нѣсколькихъ лицахъ, которые претендуютъ на званіе представителей и господъ надъ всѣмъ населеніемъ извѣстной территоріи».

Такимъ образомъ, государство, это — союзъ людей, изъ которыхъ одни, — волей-неволей — отказались отъ «права» устраивать свою жизнь такъ, какъ это хочется имъ самимъ, а другіе захватили."право" устраивать эту чужую жизнь такъ, какъ хочется этимъ захватчикамъ.

Съ государственной точки зрѣнія, подвластные являются пассивными (бездѣятельными) членами общества, что не исключаетъ, разумѣется, ихъ реагированія (отвѣтнаго дѣйствія) на дѣятельность властныхъ и активныхъ (дѣятельныхъ въ смыслѣ управленія государственными дѣлами) членовъ этого общества.

Естественно, что правители пользуются властью для своей выгоды и для выгоды тѣхъ лицъ, на которыхъ имъ приходится опираться или которыхъ они боятся. Эти угнетатели и эксплуататоры такъ организовали разныя учрежденія, главнымъ образомъ, учрежденія насилія, что не позволяютъ трудящимся серьезно организоваться для сопротивленія этому насилію и угнетенію.

Короче, государство, это — организація господствующихъ, "давящихъ", по точному выраженію Л. Н. Толстого, классовъ.

Государство является совокупностью институтовъ (учрежденій) насилія, но такъ какъ послѣднихъ не хватаетъ для цѣлей эксплуатаціи и угнетенія, то есть, не хватаетъ для того, чтобы держать народъ въ повиновеніи, то и институтовъ лецемѣрія.

Начавъ говорить о государствѣ, мы тотчасъ же заговорили о правительствѣ. Здѣсь нѣтъ смѣшенія понятій. Говоря слово "правительство", мы тѣмъ самымъ подразумѣваемъ и подвластныхъ, а, слѣдовательно, и то антагонистическое общество, которое называется государствомъ. Вся дѣятельность государства, какъ такового, есть дѣятельность правительства.

Государство — это "собраніе однихъ людей, насилующихъ другихъ", говоритъ Левъ Николаевичъ Толстой. "Основываясь на наблюденіи дѣйствительности, — писалъ Элизе Реклю, — анархисты говорятъ, что государство и все, что съ нимъ связано, представляетъ не что-то абстрактное, не какую-либо абстрактную формулу, а совокупность людей, поставленныхъ въ особыя условія и испытывающихъ на себѣ ихъ вліяніе. Имъ предоставлены высшія должности, больше власти и больше содержанія, чѣмъ остальнымъ ихъ согражданамъ".

Противникъ анархистовъ, буржуазный, если можно такъ выразиться, авторитетъ государственнаго права Іеллинекъ заявляетъ, что "государство можетъ существовать лишь черезъ посредство своихъ органовъ;^[1] если его мыслить безъ нихъ, то остается не государство, какъ носитель своихъ органовъ, а юридическое ничто". Комментируя эти слова, другой извѣстный государство вѣдъ Л. Дюги пишетъ — "если позади того, что называется органами государства нѣтъ ничего, то это означаетъ, что личность государства есть чистѣйшая фикція (выдумка). Это означаетъ, что въ дѣйствительности существуютъ лишь органы, то есть люди, которые налагаютъ на другихъ людей свою волю и дѣлаютъ это силою матеріальнаго принужденія". "То что мы видимъ, что мы чувствуемъ, это — проявленіе воли того, или тѣхъ, которые обладаютъ фактической (дѣйствительной) властью".

Выясняя сущность государственной власти, Леонъ Дюги пишетъ: —"я говорю прежде всего, что государственная власть есть не право, а простой фактъ, фактъ превосходства силы… Постоянно были и, вѣроятно, постоянно будутъ въ общежитіи личности, классы, большинство, которые на дѣлѣ, въ силу безконечно разнообразныхъ обстоятельствъ, сосредоточиваютъ въ себѣ силу принужденія". Мы знаемъ, что это предсказаніе ошибочно, но вѣрно то, что до послѣдняго времени почти вездѣ имѣлись насильники-правители. Ж. Сорель тоже считаетъ государство группой правителей, но онъ говоритъ о демократическомъ государствѣ и пишетъ слѣдующее — "государство, это — группа интеллигентовъ, надѣленныхъ привилегіями и обладающихъ такъ-называемыми политическими средствами для отраженія тѣхъ атакъ, которыя ведутъ противъ нея другія группы интеллигентовъ, жаждущихъ использовать общественныя должности". Не надо только забывать, что такіе интеллигенты служатъ не только себѣ, но и буржуазіи.

Приведенное въ началѣ главы опредѣленіе государства является научнымъ опредѣленіемъ, такъ какъ говоритъ о дѣйствительно существующихъ признакахъ этого института. Тѣмъ не менѣе, мы очень часто встрѣчаемся съ такими опредѣленіями понятія государства, въ которыхъ говорится не о дѣйствительно существующихъ, а о мнимыхъ, только воображаемыхъ, вѣрнѣе о желательныхъ для авторовъ такихъ опредѣленій, признакахъ. Во всѣхъ такихъ опредѣленіяхъ приводятся доводы въ пользу существованія государства и мы остановимся на нихъ.

Нельзя говорить, (хотя и говорятъ), о такомъ признакѣ государства, какъ мирный порядокъ, такъ какъ не видимъ мира ни въ государствѣ, ни между государствами. Мы не можемъ сказать, что государство есть союзъ свободныхъ людей, такъ какъ не считаемъ свободными ни наемныхъ рабочихъ, ни солдатъ, ни лицъ, заключенныхъ въ разныя тюрьмы. Мы не считаемъ свободными даже подвластныхъ, подданныхъ именно потому, что они — подданные. Такимъ образомъ ошибочно опредѣленіе Канта, по которому "государство есть правовой союзъ свободныхъ людей, свобода которыхъ только тогда требуетъ ограниченія, когда она мѣшаетъ свободѣ другихъ членовъ союза" (См. Д. Койгенъ).

Ошибочными опредѣленіями понятія государства полны книги. Ошибались, давая такія опредѣленія, очень серьезные ученые. "Государство, — говорилъ, напримѣръ, Н. Г. Чернышевскій, — существуетъ для блага индивидуальной личности".

Бѣдный Чернышевскій! Онъ на себѣ испыталъ блага такого "существованія". Онъ видѣлъ крѣпостныхъ крестьянъ, зналъ, какъ живутъ они и всетаки написалъ эти слова. Такъ сильно у нѣкоторыхъ мыслителей желаніе заставить какое-либо учрежденіе дѣйствовать для общей пользы, для чего представителямъ этого учрежденія внушается (къ сожалѣнію, тщетно), что оно имѣетъ хорошія свойства или дѣли.

Лассаль опять-таки говорилъ не о существующей, не о присущей государству, а о желательной для этого блестящаго юриста цѣли государства. Эта цѣль заключалась, по его мнѣнію, "въ томъ, чтобы такимъ соединеніемъ людей дать имъ возможность осуществлять такія цѣли, достигать такихъ ступеней существованія, которыя никогда недостижимы для отдѣльной личности, дать имъ возможность пріобрѣсти такую сумму просвѣщенія, силы и свободы, какая была бы немыслима для отдѣльной личности. И такъ, цѣль государства положительно развивать и неустанно совершенствовать человѣческое существо; другими словами: осуществлять въ дѣйствительности назначеніе человѣка, то есть, культуру, къ которой человѣческій родъ способенъ; цѣль государства — воспитаніе и развитіе человѣчества въ направленіи къ свободѣ".

Какъ все это невѣрно! Какъ не схоже съ дѣйствительностью! Ни въ древнемъ Египтѣ, ни въ древней Греціи, ни въ тысячелѣтіяхъ исторіи Китая, ни въ Римскомъ государствѣ, ни въ государствахъ средневѣковья, ни въ современныхъ государствахъ нельзя найти и намека на указанную Ф. Лассалемъ цѣль.

Какъ разъ противъ воли государствъ, люди стремились, въ рядѣ случаевъ, къ указаннымъ Лассалемъ цѣлямъ. А государство мѣшало имъ въ этомъ всѣми силами своей мощи.

Опредѣляя государство его цѣлью, исторически и логически вѣрно было бы сказать слѣдующее — "цѣль государства заключается въ томъ, чтобы такимъ соединеніемъ людей дать возможность однимъ людямъ обогащаться на счетъ другихъ и пользоваться ихъ услугами, не давая ничего взамѣнъ, мѣшать этимъ лицамъ осуществлять тѣ цѣли, мѣшать достигать такихъ ступеней существованія, какія возможны для свободныхъ, не знающихъ принудительной власти обществъ. Цѣль государства сводилась къ развращенію лицъ, обладавшихъ принудительной властью, къ тому, чтобы сохранить ее въ рукахъ этихъ лицъ, для чего приходится мѣшать подвластнымъ пріобрѣсти такую сумму просвѣщенія, силы и свободы, которая мыслима въ вольномъ обществѣ, то есть держать подвластныхъ въ невѣжествѣ, рабствѣ и безсиліи. И такъ, цѣль государства отуплять, уродовать и принижать большинство человѣческихъ существъ, развращать и отуплять меньшинство; другими словами — мѣшать проявиться той культурѣ, къ которой способно человѣчество, мѣшать проявиться назначенію послѣдняго; цѣль государства — всѣми силами препятствовать развитію человѣчества въ направленіи къ свободѣ".

Какъ видно, можно сказать нѣчто буквально противоположное словамъ Ф. Лассаля и эти слова будутъ гораздо ближе къ дѣйствительности, чѣмъ слова этого юриста.

Государство, — говорятъ далѣе это — союзъ людей, ставящій своей задачей помѣшать однимъ людямъ, однимъ членамъ даннаго общежитія причинять страданія и мученія другимъ лицамъ. Такое опредѣленіе государство опять таки ошибочно. Развивая только что приведенное положеніе, мы приходимъ къ слѣдующему выводу — "государство, желая помѣшать однимъ людямъ причинить страданія другимъ людямъ, вручило принудительную власть части своихъ членовъ для того, чтобы послѣдніе могли причинять страданія и непріятности тѣмъ людямъ, которые заставили страдать кого либо". Очень ужъ не умно.

Не надо забывать, что государство, это — "самое очевидное, самое циничное и самое полное отрицаніе человѣчности", какъ говорилъ М. А. Бакунинъ и на такомъ фундаментѣ трудно себѣ представить что либо похожее на государство, мѣшающее причинять страданія.

Въ государствѣ сближеніе между людьми происходитъ на почвѣ причиненія страданій и, не говоря уже о томъ, что причиняемыя правителями страданія ужаснѣе тѣхъ страданій, которыя могли бы причинять не облеченные принудительной властью лица, замѣтивъ, что государство вовсе не мѣшаетъ однимъ людямъ причинять страданія себѣ подобнымъ.

Прежде всего, государство не имѣетъ силы для того, чтобы помѣшать однимъ людямъ мучить другихъ людей: оно только мститъ мученіями нѣкоторымъ изъ такихъ мучителей.

Оно даетъ, далѣе, плохой примѣръ, само обучая однихъ людей мучить другихъ. Обрушивая свою месть на головы разныхъ лицъ, преступившихъ законы государства, послѣднее заставляетъ нанятыхъ имъ чиновниковъ или палачей мучить" этихъ преступниковъ. Оно не только покровительствуетъ этимъ новымъ мучителямъ, но и создаетъ, подстрекаетъ людей дѣлаться палачами, судьями, тюремщиками и тому подобными истязателями.

Государство не только мучитъ неповинующихся ему людей, но, забирая, напримѣръ, своихъ подданныхъ въ солдаты и посылая ихъ на смерть и раны, причиняетъ мученія какъ разъ законопослушнымъ гражданамъ.

… Нечего и упоминать, что государство мучитъ людей, защищая такихъ эксплуататоровъ-мучителей, какъ рабовладѣльцы, крѣпостники, предприниматели, защищая власть правителей.

Очень несерьезно также указаніе на то, что государство является такимъ союзомъ людей, который способствуетъ ихъ моральному сближенію и такому же сближенію разныхъ группъ населенія. Наблюденія не подтверждаютъ правильности только что сказаннаго: достаточно вспомнить о политической или классовой борьбѣ-враждѣ, такъ раздѣляющей населеніе государствъ, о присущемъ этимъ общежитіямъ антагонизмѣ.

Намъ говорятъ, далѣе, что государство имѣетъ своею цѣлью организовать взаимопомощь, добиться лучшихъ взаимоотношеній между людьми.

Лицемѣріе такого опредѣленія черезъ чуръ уже ясно. Достаточно припомнить, какъ государство установляло отношенія рабовъ и рабовладѣльцевъ, крѣпостныхъ и помѣщиковъ, предпринимателей и рабочихъ, правителей и подвластныхъ и т. д. Тутъ были не отношенія взаимопомощи, а отношенія паразитизма съ одной стороны и жертвы съ другой. Государство всегда мѣшало проявленію взаимопомощи, всегда мѣшало людямъ хорошо устроиться.

Никогда и нигдѣ государство не ставило своей цѣлью охрану слабыхъ отъ сильныхъ. Его дивизомъ всегда былъ нелѣпый совѣтъ — "слабаго обижай, падающаго толкни.

Если ему и приходилось иногда защищать слабаго отъ нападенія сильнаго (очень рѣдко), то только для того, чтобы не потерять объекта угнетенія и эксплуатаціи, (чтобы не лишиться людей, которыхъ оно могло бы эксплуатировать и угнетать), другими словами только для того, чтобы поддержать свое могущество, но отнюдь не потому, что защита слабыхъ была цѣлью государства.

Всѣ опредѣленія государства, которыя приписываются этому учрежденію, благородныя задачи, сводятся, въ сущности, къ болѣе или менѣе вульгарной (пошлой) апологетикѣ (восхваленію) и не имѣютъ научной цѣнности.

Во всѣхъ этихъ опредѣленіяхъ предполагается доказаннымъ не могущее быть доказаннымъ, глубоко невѣрное положеніе, по которому общество безъ принудительной власти нѣкоторыхъ своихъ членовъ безсильно противодѣйствовать несправедливости и безсильно помочь людямъ хорошо устроиться. Истина заключается въ совершенно противоположномъ утвержденіи. Можно привести безчисленное множество доказательствъ, что общество съ принудительной властью, какъ разъ и занималось поддержаніемъ несправедливости и мѣшало людямъ хорошо устроиться.

То одно, то другое преимущество общежитія, а то и нѣсколько такихъ преимуществъ, приписывались въ этихъ опредѣленіяхъ общежитію, въ которомъ имѣется принудительная власть, другими словами государству, то есть, какъ разъ такому общежитію, которое умалило или растеряло многія изъ преимуществъ, присущихъ не знающему принудительной власти обществу.

И только потому, что творческія силы общества не могли быть всецѣло уничтожены государствомъ, возможно было приписывать ему благотворное вліяніе на людей.

Одними изъ важнѣйшихъ факторовъ (дѣятелей) прогресса является взаимопомощь и самодѣятельность людей, а государство, мѣшая самодѣятельности своихъ подданныхъ, всегда и вездѣ мѣшало развитію въ ихъ средѣ взаимопомощи.

"Поглощеніе государствомъ всѣхъ современныхъ функцій по необходимости благопріятствовало необузданному, узко понимаемому индивидуализму. По мѣрѣ того, какъ обязанности къ государству возрастали численно, граждане явно освобождались отъ своихъ обязанностей по отношенію другъ къ другу…. Въ то время, какъ въ дикихъ странахъ, у готентотовъ, считалось бы неприличнымъ приняться за пищу, не сдѣлавъ троекратнаго, громогласнаго предложенія другимъ принять участіе въ трапезѣ, у насъ едва ли найдется охотникъ подѣлиться пищей съ кѣмъ бы то ни было; все, къ чему въ настоящее время обязанъ почтенный гражданинъ, это — заплатить налогъ для бѣдныхъ и затѣмъ предоставить имъ умирать голодной смертью". (П. А. Кропоткинъ).

И такъ, государство убивало и взаимопомощь и самодѣятельность. Дѣло доходило иной разъ до того, что, — какъ писалъ Токвиль о французахъ 18-го вѣка, — "никто не считаетъ себя способнымъ привести къ благополучному концу серьезное дѣло, если въ него не вмѣшается государство".

Современнымъ государствомъ предшествовало въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ автономное устройство городовъ и областей, а еще раньше, на зарѣ исторіи мы встрѣчаемся съ разными формами родоваго быта и человѣчество знало общинно эволюціонную стадію развитія.

Но каковы бы ни были формы общежитія, разъ только въ него врывалась принудительная власть, оно превращалось въ государство, хотя бы это государство было совсѣмъ иного типа, чѣмъ современныя государства.

Нельзя, поэтому, вполнѣ согласиться съ П. А. Кропоткинымъ, когда онъ говоритъ, что "понятіе о государствѣ обнимаетъ собою не только существованіе власти надъ обществомъ, но и сосредоточеніе управленіе мѣстною жизнью въ общемъ центрѣ, то есть, территоріальную концентрацію, также сосредоточеніе многихъ или даже всѣхъ отправленій общественной жизни въ рукахъ немногихъ".

Это опредѣленіе вѣрно, разъ дѣло идетъ о современномъ государствѣ, но мыслимы и государства и съ децентрализованными отправленіями общественной жизни.

Мы думаемъ, далѣе, что Господинъ Великій Новгородъ, съ его, улицами", "концами" и областями, былъ государствомъ, хотя и не такимъ, какъ современныя. Былъ государствомъ, потому что зналъ принудительную власть.

Говоря вообще, государствомъ надо называть всякое общежитіе, часть членовъ котораго, опираясь на насиліе, суверенно правитъ другою частью его членовъ^[2] ).

Государство и общество

Государство и общество — одно и тоже, въ томъ смыслѣ, въ какомъ левъ и ягненокъ составляютъ одно и тоже послѣ того, какъ левъ съѣлъ ягненка". (Тэкеръ).

Попыткой отождествить государство и общество встрѣчаются очень часто, но это не мѣшаетъ такимъ отождествленіямъ быть ошибочными.

Оба эти понятія упорно смѣшивались до начала ХІХ-го вѣка, но съ этого времени въ понятіе государства всегда вводится существенный признакъ, который вовсе не характеренъ для общества, а именно "властвованіе".

Тѣмъ не менѣе, государству зачастую приписываютъ дѣятельность вольнаго общежитія.

Признакъ властвованія, принудительнаго властвованія, является, разъ дѣло идетъ о государствѣ, настолько важнымъ, что многіе государствовѣды довольствуются, опредѣляя государство, однимъ этимъ признакомъ.

"Отличительную особенность государства, какъ "особой формы человѣческаго общенія составляетъ принудительное властвованіе. Государство есть, прежде всего властвованіе", говоритъ Н. Коркуновъ. "Государство не можетъ дѣйствовать иначе, какъ принудительно".

Люди, это — общественныя, стадныя животныя^[3] ). Гдѣ находятся люди, тамъ создается и общество съ его сотрудничествомъ, съ его связями между людьми, съ его разносторонней жизнью.

Даже въ послѣднее время встрѣчаются общежитія людей, не знающія принудительной государственной власти и въ этихъ общежитіяхъ господствуетъ удивительный порядокъ. У эскимосовъ, напримѣръ, не было никакого правительства. Не зная начальства, эскимосы живутъ очень мирно. У нихъ почти что не бываетъ ссоръ. На эскимосскомъ языкѣ нѣтъ никакихъ бранныхъ словъ. Преступленія среди эскимосовъ чрезвычайно рѣдки. Обидчиковъ или преступниковъ обличаютъ во время общественныхъ празднествъ и игръ. Одобреніе или неудовольствіе собравшихся замѣняютъ судебный приговоръ. Иногда осужденный человѣкъ долженъ удалиться отъ осудившаго его общежитія эскимосовъ.

Таковы правы гренландскихъ эскимосовъ и надо замѣтить, что они — общинники (коммунисты). Между ними нѣтъ людей, которые не имѣли бы всего необходимаго для жизни.

Любопытно, что въ этихъ, незнающихъ государственной власти обществахъ "нѣтъ, — по словамъ Энгельгардта — классовъ, сословій; у нихъ нѣтъ злости, нѣтъ мстительности; у нихъ отсутствуетъ жестокость и властолюбіе", а "отсутствіе жестокости, насилія и угнетенія естественно связано съ отсутствіемъ чувствъ, являющихся послѣдствіемъ насилія — коварства, подлости и проч." "Алеуты, по словамъ Веньяминова, проживавшаго въ средѣ ихъ десятки лѣтъ, никогда не дерутся и не ругаются, не бьютъ и не бранятъ дѣтей, такъ что и дѣти не умѣютъ браниться и драться.

Отсутствіе ссоръ у эскимосовъ сѣверо-восточной Гренландіи поражаетъ европейскихъ путешественниковъ; цѣлый годъ, напр. живутъ сто семей подъ одной кровлей въ общемъ домѣ, и за все это время ни разу не возникаетъ не то что драки, а сколько нибудь крупнаго недоразумѣнія, перебранки. У караимовъ, по словамъ Лаво, не бываетъ дракъ, а самое сильное наказаніе ребенка заключается въ томъ, что мать или отецъ брызжетъ ему въ лицо водою". (По кн. И. В. Богословскаго. Вопросы жизни).

"Ни въ одномъ изъ извѣстныхъ австралійскихъ племенъ, по свидѣтельству Эйра, не было найдено признаннаго начальника", — говоритъ профессоръ Н. Зиберъ.

"Безъ видимыхъ властителей, — писалъ объ индѣйцахъ Сѣверной Америки Шарльвуа, — они пользуются всѣми выгодами благоустроеннаго правительства".

"Когда я жилъ между южно-американскими дикарями и на востокѣ,— писалъ знаменитый ученый Уоллесъ, — то мнѣ случалось проживать въ такихъ общинахъ, гдѣ не имѣлось ни законовъ, ни судовъ, ничего, кромѣ свободно выраженнаго мнѣнія всей деревни. Здѣсь каждый самымъ совѣстливымъ образомъ уважаетъ право другого, такъ что здѣсь никогда или почти никогда не случается никакого нарушенія этихъ правъ. Въ такой общинѣ всѣ приблизительно равны между собой".

У юкагировъ "не признается никакого начальства и индивидуальная (личная) свобода уважается до такой степени, что даже сынъ не считается обязаннымъ повиноваться отцу". (Н. Зиберъ).

"Общественная жизнь берберовъ Представляетъ намъ рѣдкій примѣръ весьма совершеннаго строя, поддерживаемаго безъ участія или вмѣшательства какой-либо выдѣленной изъ народа власти". Здѣсь всѣ работаютъ ручнымъ трудомъ. "У нихъ не существуетъ дѣленія общества на знатныхъ и незнатныхъ, на ничего не дѣлающихъ и трудящуюся массу, прокармливающую господъ". (Э. Ренанъ, А. Помель, по книгѣ Л. Мечникова).

Такимъ образомъ, даже въ наше время существовали безгосударственныя общежитія, вольныя общества.

Безгосударственными остались только тѣ общества, которыя не подверглись внѣшнему нападенію-насилію или которыя отбили такія нападенія. Многія, едва ли не всѣ, избѣжавшія нападенія общежитія избѣгли его потому, что страна въ которой они жили не представляла для побѣдителей чего либо интереснаго ни по климату, ни по богатству жителей.

Эти не знающія государственной принудительной власти общества, затерянныя въ бѣдныхъ уголкахъ земнаго шара, не могли быть показателями того благосостоянія, котораго достигли бы вольныя, не знающія принудительной власти общества попавшія въ обычныя, не столь неблагопріятныя для существованія условія.

Впрочемъ, жители безгосударственныхъ мѣстностей жили лучше нашихъ бѣдняковъ, а иногда и пролетаріевъ.

Государство появилось, какъ слѣдствіе насилія. Государство родилось изъ нападенія, — писалъ Г. Спенсеръ. И это обстоятельство отразилось на всей дѣятельности государства. Гдѣ не было и нѣтъ принужденія — насилія, тамъ нѣтъ и государства.

Ни по своему происхожденію, ни по своей дѣятельности принудительная власть не имѣетъ ничего загадочнаго. Это — просто хорошо устроенное постоянное насиліе, около котораго въ скоромъ времени обвилисъ ядовитыя цвѣты обмана и лицемѣрія правителей и купленныхъ ими людей.

Государственная принудительная власть не имѣетъ ничего общаго съ духовнымъ вліяніемъ одного лица на другое и попытки соединить эти понятія въ одно оказались неудачными.

Л. Н. Толстой указываетъ на разницу этихъ понятій и объясняетъ, чѣмъ является государственная власть. "Человѣкъ, подчиняющійся вліянію духовному, дѣйствуетъ соотвѣтственно своимъ желаніямъ, — говоритъ Толстой, — власть же, какъ обыкновенно понимаютъ это слово, есть средство принужденія человѣка поступать противно своимъ желаніямъ. Человѣкъ подчиняющійся власти, дѣйствуетъ не такъ, какъ хочетъ, а такъ какъ его заставляетъ дѣйствовать власть. Заставлять же человѣка дѣлать не то, что онъ хочетъ, а то, чего онъ нехочетъ, можетъ только физическое насиліе или угроза имъ, то есть, лишеніе свободы, побои, увѣчья или легко исполнимая угроза исполненія этихъ дѣйствій. Не смотря на неперестающія усилія находящихся во власти людей скрыть это и придать власти другое значеніе, власть есть приложеніе къ человѣку веревки, цѣпи, которой его свяжутъ и потащутъ, или кнута, которымъ его будутъ сѣчъ, или ножа, топора которымъ ему отрубятъ руки, ноги, носъ, уши, голову, приложеніе этихъ средствъ или угроза ими. И такъ это было при Неронѣ и Ченгисъ-ханѣ и такъ это и теперь при самомъ либеральномъ правленіи и американской и французской республикѣ. Если люди подчиняются власти, то только потому, что въ случаѣ неподчиненія ихъ, къ нимъ будутъ приложены эти дѣйствія. Всѣ правительственныя требованія — уплаты податей, исполненія общественныхъ дѣлъ, подчиненія себя налагаемымъ наказаніямъ, изгнанія, штрафы и т. п., которымъ люди какъ бы подчиняются добровольно, въ основѣ всегда имѣютъ тѣлесное насиліе".

И такъ, обладающіе принудительной властью правители причиняютъ людямъ тяжелыя страданія. Гдѣ государство, — тамъ всегда имѣются палачи въ мундирахъ или въ сюртукахъ, утонченно лютые или спроста свирѣпые палачи.

Государство неразрывно связано съ принудительной властью. Не всякое общество является поэтому государствомъ, но всякое государство является вмѣстѣ съ тѣмъ и обществомъ, при чемъ самодѣятельность этого общества подавлена государствомъ. Ясно, что возможно и общество — не государство, вольное, не знающее принудительной власти правителей общество.

М. А. Бакунинъ указываетъ что общество отличается отъ государства, тѣмъ, что оно является естественной формой существованія человѣчества, что оно управляется нравами, привычками людей, но не законами. Оно идетъ впередъ благодаря толчкамъ, которые даются ему починомъ отдѣльныхъ лицъ, но не потому, что его толкаетъ впередъ мысль и воля законодателя.

Утверждая, что люди должны жить въ государствахъ, а не въ вольныхъ общежитіяхъ, обыкновенно говорятъ, что люди слишкомъ испорчены для того, чтобы жить безъ приказовъ начальниковъ.

Монахи — аскеты востока — изобрѣли всевозможныя пытки, чтобы улучшить человѣка, чтобы выдворить дьявола, обитающаго въ каждомъ. Намъ смѣшно это теперь, — говоритъ П. А. Кропоткинъ, — но тѣ же самые взгляды, модернизованные, передѣланные на новый ладъ и смягченные научной болтовней, побуждаютъ ученыхъ мудрецовъ утверждать, что безъ жандармовъ и тюремщиковъ человѣкъ не можетъ жить въ обществѣ".

Нельзя смѣшивать уничтоженіе принудительной власти съ уничтоженіемъ творчества общественной жизни. Государство можно, конечно, уничтожить. "Что же касается общества, — какъ говоритъ анархистъ Тэкеръ, — то анархисты не убили бы его, если бы могли и не могли бы убить его, если бы даже хотѣли этого".

Правители

"Больные, страдающіе маніей величія, очень опасны".

Правительство, это — группа лицъ, имѣющая "возможность заставлять подчиняться своей волѣ" другихъ людей. Л. Н. Толстой, вмѣсто словъ "другихъ людей" пишетъ "большинство народа", что вѣрно для настоящаго времени и для длиннаго ряда предшествующихъ вѣковъ.

Нерѣдко власть сосредоточивается въ рукахъ нѣсколькихъ лицъ. Въ этомъ случаѣ правители взаимно ограничиваютъ другъ друга, по, въ цѣломъ, какъ группа правителей, стремятся къ полнотѣ власти, къ простому произволу или къ произволу, основанному на законѣ, и добиваются этой цѣли, если только подвластные не ставятъ предѣла этому произволу.

Ограниченіе предѣловъ власти разныхъ категорій правителей нужно самимъ правителямъ, такъ какъ такимъ образомъ они увеличиваютъ всю сумму власти надъ подданными.

Полнота, а точнѣе, произволъ власти, — характерная черта современныхъ государствъ. Но грубый произволъ вызываетъ рѣзкіе протесты подвластныхъ. Въ силу этого умные правители позволяютъ себѣ роскошь выходящаго за "законныя" рамки произвола только тогда, когда опасность грозитъ благосостоянію или даже существованію правителей. Правители не стѣсняются вводить въ этихъ случаяхъ такъ-называемое "военное положеніе" въ самыхъ демократическихъ республикахъ. Военное же положеніе, это — безграничный произволъ и терроръ правителей.

Правители не менѣе, а зачастую болѣе, чѣмъ капиталисты и землевладѣльцы, обираютъ трудящееся населеніе, взимая съ него разные налоги и подати.

И вотъ, для того, чтобы сбирать съ подданныхъ подати и держать ихъ въ повиновеніи, правители дѣлятся на группы, задачи которыхъ будто бы строго разграничены. Законодателя, судьи и чиновники — исполнители представляютъ изъ себя группы со строго будто бы раздѣленными функціями (дѣятельностью).

Въ сущности же, эти функціи не могутъ быть строго разграничены, а затѣмъ, только смѣшивая понятія, можно сказать, что эти "раздѣлившіе" власть правители тѣмъ самымъ ограничили ее. Въ сущности же, "раздѣленіе власти" только усилило власть правителей, какъ раздѣленіе труда усиливаетъ его производительность.

И такъ, правители распадаются на нѣсколько группъ. Законодатели указываютъ, въ чемъ именно заключается воля правителей. Судьи приказываютъ мучить людей, нарушающихъ эту волю. Полиція это — сборище насильниковъ, прибѣгающихъ и къ убійству для того, чтобы была исполнена воля правителей.

Армія, это — подчиненныя извѣстнымъ правиламъ люди, большая часть которыхъ, путемъ угрозъ муками и путемъ мученій, обращена въ дисциплинированныхъ и обученныхъ убійству вооруженныхъ рабовъ; другая же часть этой арміи, состоящая изъ членовъ правительства, командуетъ этими рабами для пользы правителей.

Среди правителей или лицъ, находящихся на жалованьи правителей особенно замѣтны — 1) учителя, главнѣйшая обязанность которыхъ сводится, какъ къ подготовкѣ вѣрныхъ правительству подвластныхъ, такъ и къ подготовкѣ нужныхъ правительству помощниковъ и замѣстителей правителей, 2) духовенство, дѣятельность котораго, поскольку она сводится къ чиновничьей дѣятельности, заключается въ восхваленіи правителей и въ проповѣди необходимости покоряться правителямъ, 3) сборщики податей, въ распоряженіи которыхъ, какъ и въ распоряженіи судей, находятся убійцы и мучители, 4) чиновники, задача которыхъ заключается въ подавленіи разнообразныхъ проявленій протеста подвластныхъ, при чемъ наиболѣе свирѣпыми и безнравственными изъ нихъ являются судьи-подстрекатели всевозможныхъ палачей: отъ тюремщиковъ до душителей людей.

Правители организованы іерархически: низшіе подчинены высшимъ, а тѣ еще болѣе высшимъ, вплоть до главныхъ правителей.

Главные правители разрѣшаютъ соглашеніями непредусмотрѣнные конфликты (столкновенія) между собою. Остальные же члены іерархіи повинуются главнымъ правителямъ или потому, что подкуплены деньгами (жалованьемъ) и заинтересованы въ поддержкѣ правительства, частью котораго они являются, или же потому, что имъ грозятъ, въ случаѣ неповиновенія, лишеніями и мученіями, которымъ они будутъ подвергнуты по распоряженію главныхъ правителей.

Низшіе исполнители повелѣній правителей, напримѣръ, солдаты, присяжные засѣдатели, сельскіе полицейскіе низшихъ ранговъ завербовываются на службу правительства силою, угрозами тяжкихъ и легкихъ наказаній.

Среди подкупленныхъ и безкорыстно служащихъ правительству чиновниковъ и навербованныхъ людей попадаются и такіе, которые убѣждены, что правителей надо слушаться потому, что такое послушаніе полезно людямъ.

Правителямъ выгодно имѣть въ своихъ рядахъ и глупыхъ людей, не разбирающихся въ томъ, гдѣ добро, гдѣ зло, но вмѣстѣ съ тѣмъ людей, убѣжденныхъ въ правотѣ правителей. Такого человѣка выгодно держать на виду, поставивъ его, хотя бы и номинально, во главѣ правительства. Онъ импонируетъ подвластнымъ увѣренностью въ правотѣ своего дѣла. Особенно пригодны для такой цѣли наслѣдственные монархи, съ молодыхъ лѣтъ дрессируемые такъ, что они проникаются сознаніемъ "святости" своей власти. Такіе цари, какъ бы глупы и ничтожны они ни были, все же импонировали части населенія. Пригодны для такой роли и фанатики-вожди политическихъ партій. На сравнительно низшихъ должностяхъ мы встрѣчаемся съ судьями, которыхъ въ теченіи нѣсколькихъ лѣтъ убѣждали профессора разныхъ правъ въ "святости" судейской миссіи.

Изъ числа правителей мы выдѣлимъ судей и остановимся на ихъ дѣятельности, главнымъ, образомъ, потому что эта группа чиновниковъ пользуется особымъ почтеніемъ у буржуазіи. Буржуазное правительство даетъ имъ очень много денегъ, подкупаетъ ихъ за дорогую цѣну. Чѣмъ болѣе свирѣпыя наказанія долженъ назначить судья, тѣмъ больше уважаетъ его буржуазія, тѣмь больше денегъ даетъ ему правительство.

Особенно дорого платитъ правительство тѣмъ судьямъ, которые приняли на себя обязанность приказывать другимъ людямъ (палачамъ) душить или рѣзать людей.

Оно и понятно, почему буржуазія уважаетъ, а правители большими деньгами подкупаетъ судей. Эти судьи горой стоятъ за правителей, приказывающихъ мучить людей, не исполняющихъ приказовъ-законовъ этихъ же правителей; они горой стоятъ за буржуазію, наказывая людей, которые наносятъ ей или только думаютъ нанести ей имущественный ущербъ. Но они не наказываютъ буржуа и правителей, постоянно наносящихъ ущербъ рабочему люду.

Судьи занимаются тѣмъ, что подстрекаютъ палача или тюремщика мучить мужчинъ, женщинъ, дѣтей и стариковъ, больныхъ и здоровыхъ, разъ только они по бѣдности, по неразумію, по ведѣнію своей совѣсти, или по какой либо другой причинѣ, нарушили приказъ-законъ правительства.

Бываетъ и такъ, что судья приказываетъ, мучить или убить человѣка, такъ какъ ему показалось, что этотъ человѣкъ нарушилъ законъ.

И зачастую, — даже очень часто, къ сожалѣнію, — судъ, какъ двѣ капли воды, походитъ на подлую травлю подсудимаго, напрасно доказывающаго свою невиновность.

Судьи гражданскаго процесса помогаютъ эксплуататорамъ подѣлить награбленную добычу.

Нравственная испорченность судей позволяетъ имъ считать себя порядочными людьми и даже посторонніе люди считаютъ ихъ таковыми, не смотря на ихъ палаческія занятія. Вѣдь приказывать мучить и душить людей такъ же скверно, какъ самому мучить или душить ихъ. Къ тому же, судья приказываетъ въ теченіи своей жизни замучить столько людей, что на это требуется очень много палачей.

Умѣя внушить себѣ почтеніе не очень сильныхъ умственно лицъ, судьи чрезвычайно полезны для правителей, но очень опасны для подвластныхъ.

Подвластные не очень то уважаютъ своихъ законодателей; нерѣдко глубоко презираютъ представителей исполнительной власти, но, по странному недоразумѣнію, съ уваженіемъ относятся, (по крайней мѣрѣ, въ демократіяхъ) къ судьямъ.

Мы знаемъ, что имѣются и свирѣпые, и глупые, и безчестные законы. Хотя судья толкуетъ законы такъ, какъ находитъ нужнымъ, все же онъ обязуется примѣнять всѣ существующіе законы. Приказывая мучить человѣка, который отказался повиноваться какому либо закону, судья приказываетъ примѣнять силу и противъ тѣхъ, кто считаетъ законъ или данное ему судьей толкованіе нелѣпостью и подлостью.

Даже гражданскій процессъ грозитъ насиліемъ человѣку, не желающему подчиниться рѣшенію судьи.

Судьи, то есть, подстрекатели палачей, тюремщиковъ и другихъ насильниковъ, это — одни изъ самыхъ развращенныхъ людей въ мірѣ. Они меньше считаются съ человѣческимъ достоинствомъ, чѣмъ самые послѣдніе хулиганы.

Необходимымъ придаткомъ судейской дѣятельности является выслѣживаніе тайнъ, шпіонство, предательство. Подъ видомъ свидѣтельскихъ показаній, судья требуетъ въ нѣкоторыхъ случаяхъ отъ людей самаго подлаго предательства, требуетъ съ непостижимой наглостью и опять таки угрожая мучить тѣхъ, кто не согласится на такое позорное дѣяніе.

Эти презрѣнные люди, эти судьи, требуютъ для себя особаго почета и большого жалованья. Ихъ окружаютъ почтеніемъ, имъ даютъ много денегъ и люди думаютъ, что уваженіе и правительственный подкупъ могутъ гарантировать безпристрастіе судей, хотябы на почвѣ примѣненія закона.

Но эти въ конецъ развращенные люди не могутъ быть безпристрастными. Слишкомъ глубоко ихъ нравственное паденіе. Они поддерживаютъ правителей и эксплуататоровъ даже въ тѣхъ крайне рѣдкихъ случаяхъ, когда законъ, по случайному стеченію обстоятельствъ, оказывается на сторонѣ угнетенныхъ и эксплуатируемыхъ.

Характерна въ этомъ отношеніи дѣятельность американскихъ судей или дѣятельность бывшаго русскаго сената. Нельзя не удивляться, наблюдая, какъ безчестно ведутъ себя эти судьи въ спорахъ между буржуазіей и наемными рабочими, всегда выступая противъ первыхъ.

Искаженіе закона путемъ его толкованія въ пользу эксплуататоровъ и угнетателей — обычное дѣло разныхъ судовъ.

Даже примѣняя уголовный законъ, судья зачастую обрушиваетъ тягчайшую изъ степеней наказанія на лицъ изъ трудящихся классовъ общества и легчайшую на тѣхъ, кто близокъ къ судьямъ по классу, по воззрѣніямъ и пр..

Нѣтъ безпристрастнаго судьи. Нѣтъ и судьи, способнаго охватить всю жизненную сложность разбираемыхъ имъ дѣлъ. Нѣльзя утѣшаться и тѣмъ, что обычно нелѣпый сводъ обычно глупыхъ законовъ выведетъ судью на вѣрную дорогу.

Дѣятельность судей позорна, такъ какъ она вся основана на насиліи беззащитнаго. По приказу судьи вся сила государства давитъ, въ лицѣ разныхъ палачей, на слабаго подсудимаго.

Мы не будемъ много говорить о дѣятельности такъ называемыхъ военныхъ судей. Правители назначаютъ на эти мѣста или особо неразвитыхъ, особо тупоумныхъ или особо свирѣпыхъ и злобныхъ людей, примѣняющихъ къ попавшимъ имъ людямъ, обычно не совершившимъ ничего плохого или злого, самыя дикія, самыя нечеловѣческія муки.

Изъ того, что судьи окружены почетомъ, вовсе не слѣдуетъ, что ихъ дѣятельность почетна или полезна. Бывали и такія общежитія, которыя окружали почетомъ палача. Почему же не окружить почетомъ и подстрекателя къ палачеству? Бывали общежитія, гдѣ судья былъ въ тоже время и палачемъ и такому судьѣ пожимали руку.

Тѣмъ не менѣе, передъ нами повсюду стоитъ одна картина — "съ одной стороны заключенный, посаженный подобно дикому звѣрю въ желѣзную клѣтку, доведенный до полнаго упадка умственныхъ и нравственныхъ силъ; съ другой — судья, лишенный всякаго человѣческаго чувства, живущій въ мірѣ юридическихъ фикцій, посылающій людей на гильотину со сладострастіемъ и холоднымъ спокойствіемъ сумашедшаго, не сознающій даже до какого паденія онъ дошелъ". (П. Кропоткинъ).

И только тогда, когда человѣчество устроится на анархическихъ началахъ, только тогда "такихъ судей, которые осуждаютъ на цѣлые года голода іі лишеній и на смерть отъ истощенія ни въ чемъ неповинныхъ женъ и дѣтей приговариваемыхъ людей — такихъ звѣрей не существовало бы". (П. А. Кропоткинъ).

Да и вообще, эта порода звѣрья изчезла бы тогда съ лица земли.

Въ средніе вѣка, и нѣсколько позднѣе, судьи приказывали пытать на своихъ глазахъ людей за то, что они по своему, а не по ихнему, вѣрили въ Христа, въ Іегову или Аллаха. Они приказывали жечь огнемъ и раскаленнымъ желѣзомъ мужчинъ, женщинъ и дѣтей, тянуть изъ нихъ жилы, ломать имъ кости, рѣзать и колоть тѣла, уродовать людей и выдумывали для нихъ невѣроятныя мученія.

Первыми негодяями на всемъ земномъ шарѣ были тогда судьи и только по тому, что ихъ называли судьями, потому, что они ссылались на законъ, эти злодѣи и сумашедшіе творили свои злодѣянія безнаказанно и насмѣхались надъ всѣмъ, что было хорошаго въ человѣчествѣ.

Современные судьи недалеко ушли отъ своихъ предшественниковъ и между ними не мало злодѣевъ и даже полусумашедшихъ, свирѣпыми или насмѣшливыми глазами посматривающими вокругъ послѣ того, какъ ни за что, ни про что они послали человѣка на долгіе годы, а иной разъ и на десятки лѣтъ, въ тюрьму.

Какъ судьи короля Филиппа испанскаго заживо погребали въ Нидерландахъ дѣвушекъ, такъ и современные судьи заживо погребаютъ въ каменныхъ гробахъ попавшихъ имъ въ лапы людей.

Судья "съ насмѣшливыми глазами", это — опаснѣйшій изъ тупоумныхъ преступниковъ. Это — нравственно помѣшанный, несчастный и, вмѣстѣ,съ тѣмъ, отвратительный маньякъ, посматривающій съ сумашедшей улыбкой на губахъ и въ глазахъ на здоровыхъ людей, которые не догадались помѣстить его для леченія въ сумашедшій домъ. Онъ радъ, что ему вручили право жизни и смерти надъ здоровыми людьми, но не можетъ совладать со своимъ сумашествіемъ, и за полные пустяки, лишь бы доставить себѣ удовольствіе взглянуть на ужасъ осужденнаго на погребеніе заживо человѣка, назначаетъ ему 10, 20,30 лѣтъ тюрьмы. Ужасъ! Сумашедшій, издѣвающійся надъ свободными и надъ схваченными и приведенными къ нему на судъ людьми!.

Среди такихъ судей неизгладимыми буквами записалъ свое имя въ исторіи цивилизаціи и въ исторіи рабочихъ союзовъ австралійскій судья Принтъ, осудившій въ 1916-мъ году 12 "Промышленныхъ рабочихъ Міра": шестерыхъ онъ заточилъ въ тюрьму на 15 лѣтъ, каждаго, пятерыхъ — на 10 лѣтъ, каждаго и одного — на пять лѣтъ. Онъ обвинилъ ихъ за то, что они были противъ войны, заявивъ, что они виновны въ заговорѣ и измѣнѣ.

Возможно, что Принтъ былъ просто сумашедшимъ, умѣло скрывающимъ свою болѣзнь субъектомъ, возможно, что онъ былъ первымъ злодѣемъ Австраліи, но интересно, что онъ и послѣ этого приговора продолжалъ судить людей, хотя и написалъ въ немъ сумашедшую фразу, что "Промышленные Рабочіе Міра" есть организація преступниковъ худшаго сорта и пристанище злодѣяній.

Судейское званіе даетъ злодѣямъ и сумашедшимъ возможность губить людей и клеветать на организаціи рабочихъ.

Левъ Николаевичъ Толстой, въ старости, былъ всецѣло проникнутъ духомъ всепрощенія, но по адресу судей и у него вырвалась рѣзкая фраза. По поводу судьи, приговорившаго человѣка къ смерти, то есть по поводу человѣка, приказавшаго убить другого человѣка, Л. Н. заявилъ: — "воръ за три рубля вещи продаетъ. Судья за нѣсколько полтинниковъ жизнь человѣческую продаетъ. Вора мы бранимъ, презираемъ, прогоняемъ, а судью мы принимаемъ и за столъ сажаемъ. Страшно. А вѣдь, уже кого въ шею вытолкать, то этого".

Какой то не очень умный баринъ заступился за судей и разсказалъ, что знакомый ему судья приговариваетъ не за деньги, что этотъ судья говорилъ ему, что приговаривать къ смертной казни непріятно.

Въ двухъ словахъ Л. Н. Толстой замѣтилъ, что этими словами какъ разъ и доказывается, что судья понималъ, что имъ дѣлается нехорошее дѣло, что именно за получаемое жалованье, за деньги онъ убивалъ людей.

Тысячилѣтіями приговариваютъ судьи людей, преступившихъ и не преступившихъ законы, къ тяжкимъ мученіямъ, а преступность и не подумала исчезнуть съ лица земли. Порожденное соціальной неурядицей явленіе нельзя устранить свирѣпостью разныхъ господъ. Зачастую, по мѣрѣ усиленія свирѣпости наказаній, увеличивалось количество преступленій.

Только въ зависимости отъ улучшенія жизненныхъ условій, уменьшается преступность. Ничего не понимаютъ въ этомъ тѣ люди съ больной нравственностью, которыхъ называютъ судьями.

Въ Америкѣ нашелся, впрочемъ, рѣдкостный судья, отказавшійся отъ этой должности. "Я усталъ отъ судопроизводственной комедіи, — заявилъ судья Джонъ Стевенсонъ. — Отправленіе того, что называютъ правосудіемъ, это комедія, которая стала для меня столь отвратительной, что я не могу болѣе участвовать въ ней.

Что получится, если я пошлю въ тюрьму пьянствующаго человѣка? Пока онъ въ тюрьмѣ, его жена и дѣти не получаютъ отъ него денегъ и онъ снова начинаетъ пьянствовать, какъ только выйдетъ изъ тюрьмы.

Когда я посылаю въ тюрьму вора, развѣ я дѣлаю этимъ вора или общество лучшими? Нѣтъ! Выйдя изъ за рѣшетки, онъ начинаетъ воровать и становится рецедивистомъ.

Если я посылаю въ тюрьму женщину за плохое поведеніе, развѣ это можетъ помѣшать тому, что имѣются проститутки, развѣ это уменьшаетъ ихъ число? Нѣтъ, такъ какъ это зависитъ отъ соціальныхъ условій, а въ эту область суды не могутъ вмѣшиваться".

Но, не говоря о немногихъ просто ошибающихся людяхъ, судьи, особенно судьи — человѣкоубійцы, эти воры человѣческой свободы и жизни, являются или преступниками, или нравственно помѣшанными людьми.

Въ низшихъ рядахъ правительственной іерархіи попадаются иногда лица, возмущающіяся палаческими функціями правительства и противодѣйствующія послѣднему. Если высшіе правители узнаютъ объ этомъ, они удаляютъ такихъ лицъ изъ рядовъ правительства и наказываютъ, то есть, мучаютъ ихъ.

Каждому члену правительственной іерархіи предоставлена доля власти надъ подданными, но онъ — рабъ высшихъ чиновъ іерархіи, исполнитель ихъ приказаній, которыя часто называются законами.

Каждый членъ развитой правительственной іерархіи, властвуя, подчиняется и прячется за спину другого властителя, а всѣ правители вмѣстѣ прячутся за законъ, какъ будто законъ не является простымъ выраженіемъ воли высшихъ правителей, обычно тождественной съ волей богатыхъ классовъ общества.

Каждый правитель оправдываетъ свое поведеніе даже тогда, когда самъ понимаетъ, что оно приноситъ вредъ людямъ и ссылается при этомъ на волю другихъ людей, какъ бы не понимая, что такая ссылка ничего не оправдываетъ. "Я очень сожалѣю о томъ, что долженъ предписывать отобраніе произведеній труда, заключеніе въ тюрьму, изгнаніе, каторгу, казнь, войну, то есть, массовое убійство, но я обязанъ поступить такъ потому, что этого самаго требуютъ отъ меня люди, находящіеся во власти. Если я отнимаю у людей собственность, хватаю ихъ отъ семьи, запираю, ссылаю, казню, если я убиваю людей чужого народа, разоряю ихъ, стрѣляю въ города по женщинамъ и дѣтямъ, то я дѣлаю это не на свою отвѣтственность, а потому что исполняю волю высшей власти, которой я обѣщалъ повиноваться для блага общаго". (Л. Н. Толстой).

Конечно, это — оправданіе подкупленныхъ людей, которымъ перестаютъ выдавать жалованье, разъ только они вздумаютъ поступать по совѣсти.

Высшіе же правители, опять таки преслѣдуя свои личные интересы, еще охотнѣе ссылаются на "общее благо", какъ разъ тогда, когда творятъ зло и оправдываютъ, такимъ образомъ, удивительно подлые поступки.

Исторія указываетъ, что до сихъ поръ власть почему-либо утраченная одними правителями подхватывалась другими. Въ современныхъ демократическихъ республикахъ предусмотрѣно закономъ, то есть, тѣми же правителями, при какихъ условіяхъ одни правители должны уступить власть другимъ. Все одни и тѣ же правители скорѣе надоѣли бы подвластнымъ и такія смѣны начальства поддерживаютъ самый институтъ власти.

Но если правительство — эта шайка мучителей — вредно для людей, то естественно его надо уничтожить. Тѣмъ не менѣе, часто приходится слышать, что не "правительство" вредно для общежитія людей, а какое-нибудь опредѣленное правительство, какая-либо опредѣленная его организація. При этомъ говорятъ иногда, что только правительство, реорганизованное на новыхъ началахъ, напримѣръ, республиканскихъ, явится полезнымъ факторомъ народной жизни.

Всѣ, говорящіе такимъ образомъ, забываютъ, что всякая власть, при всякихъ условіяхъ неизбѣжно развращаетъ правителей. Палачъ, какъ таковой, не можетъ быть полезенъ пытаемому, хотя, имѣются болѣе и менѣе мучительныя пытки, но вѣдь палачъ, именно потому, что онъ палачъ, не можетъ отмѣнить пытку.

Къ правительству, измѣнившему свою форму и утверждающему, что, поэтому, оно стало полезнымъ народу, надо отнестись такъ, какъ отнесся крестьянинъ къ змѣѣ, смѣнившей свою кожу и потому предлагавшей крестьянину подружиться съ нею. Крестьянинъ отвѣтилъ на это предложеніе ударомъ топора.

Сущность власти одна и та же, какова бы ни была ея форма и какъ бы часто не мѣнялись правители, правительство остается страшно вреднымъ для населенія учрежденіемъ.

Не говоря о томъ, что "господство людей, называющихъ себя правительствомъ, не совмѣстимо съ моралью, основанной на со-лидарности", (ГТ. А. Кропоткинъ), укажемъ, что исторія всѣхъ государствъ доказала развращающее вліяніе власти на правителей.

"Насильничество и несправедливость властителей, — давно уже говорилъ Адамъ Смитъ, — есть старое зло, противъ котораго, какъ я опасаюсь, природа человѣческихъ дѣлъ едва ли найдетъ цѣлебное средство".

"Свойства привилегированнаго человѣка, — говорилъ М. А. Бакунинъ, — таковы, что они отравляютъ духъ и сердце человѣка. Этотъ законъ соціальной жизни, который не допускаетъ никакихъ исключеній, примѣнимъ, какъ къ цѣлымъ народамъ, такъ и классамъ и къ единичнымъ лицамъ".

"Люди, — писалъ Л. Н. Толстой, — вслѣдствіе того, что они имѣютъ власть, дѣлаются болѣе склонными къ безнравственности, то есть, къ подчиненію общихъ интересовъ личнымъ, чѣмъ люди, не имѣющіе власти, какъ это и не можетъ быть иначе". "Разсчетъ или даже безсознательное стремленіе насилующихъ всегда будетъ состоять въ томъ, чтобы довести насилуемыхъ до неизбѣжнаго ослабленія, такъ какъ, чѣмъ слабѣе будетъ насилуемый, тѣмъ меньше потребуется усилій для подавленія его". "Нѣтъ тѣхъ ужасающихъ преступленій, которыхъ не совершили бы люди, составляющіе часть правительства и войско по волѣ того, кто случайно можетъ встать во главѣ". (Л. Н. Толстой).

Подчиненіе всегда оскорбительно и тягостно для взрослаго человѣка.

Власть, — эта моральная язва, — развращаетъ и подчиняющихъ и подчиненныхъ. Правительство противодѣйствуетъ серьезнымъ порывамъ людей къ самосовершенствованію. Такое совершенствованіе неизбѣжно порождаетъ протестъ противъ поработителей и, въ конечномъ счетѣ, противъ всякаго правительства. И конечно, нельзя не развратиться, борясь съ попытками людей совершенствоваться.

Элизе Реклю объясняетъ причины неизбѣжнаго, такъ сказать, развращенія правителей. "Правителямъ, говоритъ онъ, — "предоставлены высшія должности, больше власти и больше содержанія, чѣмъ остальнымъ ихъ согражданамъ и это почти поневолѣ заставляетъ ихъ считать себя выше обыкновенныхъ людей, а между тѣмъ, всевозможныя искушенія, которымъ подвергаетъ ихъ занимаемое ими положеніе, почти фатально заставляетъ ихъ падать ниже общаго уровня".

Даже А. Менгеръ, — противникъ анархизма, — признаетъ развращающее вліяніе власти, категорически заявляя — "опытъ всѣхъ временъ говоритъ, что господствующіе классы всегда злоупотребляли своею властью, чтобы обезпечить себѣ привилегированное положеніе".

Развращенные правители не могутъ не развращать подвластныхъ, обращая ихъ въ орудія насилія. Одна изъ особенностей правительствъ заключается въ томъ, — говорилъ Л. И. Толстой, — "что они требуютъ отъ гражданъ того самаго насилія, которое лежитъ въ основѣ ихъ и поэтому въ государствѣ всѣ граждане стали угнетателями самихъ себя".

Въ самомъ дѣлѣ, правители угрозами мученій заставляютъ гражданъ служить въ солдатахъ, а этихъ солдатъ посылаютъ на усмиреніе недовольныхъ гражданъ. Правители заставляютъ гражданъ быть присяжными засѣдателями и пр.

Ужъ одно то, что и государственная власть немыслима безъ мученій, — а государство не мыслимо безъ такой принудительной власти, заставляетъ смотрѣть на государство, какъ на нежелательное учрежденіе.

Правда, правители приводятъ много доказательствъ въ пользу того положенія, что они должны мучить неповинующихся имъ людей, но тотъ фактъ, что мученіе, въ особенности же мученіе беззащитнаго (правительство лишаетъ возможности сопротивляться тѣхъ, кого мучитъ) противно нормальнымъ и не глупымъ людямъ, этотъ фактъ остается въ силѣ.

Но дѣло не въ количествѣ доводовъ, а въ ихъ убѣдительности. Самый сурьезный, не смѣшной, (какъ смѣшны ссылки на велѣнія боговъ), доводъ правителей изложенъ Л. Н. Толстымъ въ слѣдующихъ словахъ — "всѣ люди, находящіеся во власти, утверждаютъ, что власть нужна для того, чтобы злые не насиловали добрыхъ, подразумѣвая подъ этимъ то, что они-то суть тѣ самые добрые, которые ограждаютъ другихъ добрыхъ отъ злыхъ", но, — продолжаетъ Л. Н. Толстой, — "для того, чтобы захватить власть и удерживать ее, нужно любить власть. Властолюбіе же соединяется не съ добротою, а съ противоположными добротѣ качествами — съ гордостью, хитростью, жестокостью. Безъ увеличенія себя и униженія другихъ, безъ лицемѣрія, обмановъ, безъ тюремъ, крѣпостей, казней, убійствъ не можетъ ни возникнуть, ни держаться ни какая власть".

Человѣкъ, считающій себя добрѣе и лучше своихъ знакомыхъ, обычно ошибается. Считать же себя добрѣе и лучше тѣхъ, кого не знаешь, — очень не умно. Но цинизмомъ глупости надо назвать утвержденіе, что добрый человѣкъ долженъ мучить или, что еще хуже, приказывать мучить другихъ, хотя бы и злыхъ людей.

"Правительства не только военныя, — говоритъ въ другомъ мѣстѣ Л. Н. Толстой; — но правительства вообще, могли бы быть, уже не говорю — полезны, но безвредны только въ томъ случаѣ, если бы они состояли изъ непогрѣшимыхъ святыхъ людей, какъ это и предполагается у китайцевъ. Но вѣдь правительства, по самой дѣятельности своей, состоящей въ совершеніи насилій, всегда состоятъ изъ самыхъ противоположныхъ святости элементовъ, изъ самыхъ дерзкихъ, грубыхъ и развращенныхъ людей.

Всякое правительство по этому, а тѣмъ болѣе правительство, которому предоставлена военная власть, есть ужасное, самое опасное въ мірѣ учрежденіе".

Цѣпи, которыми сковываютъ руки и ноги человѣка, а иногда приковываютъ на долгіе годы къ стѣнѣ или къ тачкѣ, розги и плети, (между прочими странами и въ будто-бы цивилизованной Англіи), удушеніе путемъ стягиванія веревкой горла, отрѣзаніе головы или сожженіе живьемъ электрическимъ токомъ, запрятываніе человѣка на многіе годы въ желѣзную клѣтку или въ каменный мѣшокъ и многое множество другихъ болѣе слабыхъ и болѣе страшныхъ мученій обрушивается правителями на нарушающихъ ихъ приказы лицъ.

Къ числу мученій правители давно уже присоединили то томленіе, въ которое они повергаютъ осужденнаго человѣка, ожидающаго неизбѣжнаго задушенія веревкой или отрѣзанія головы. Правители называютъ это варварское свое дѣйствіе осужденіемъ на смертную казнь. Но всякая смертная казнь является ничѣмъ инымъ, какъ предумышленнымъ убійствомъ съ рядомъ отягчающихъ обстоятельствъ, при чемъ судья-правитель, по приказу другихъ правителей, даетъ въ этомъ случаѣ приказъ одному человѣку убить другого человѣка; въ этомъ случаѣ непосредственному убійцѣ даются за убійство деньги и ему обезпечивается ненаказуемость совершеннаго имъ преступленія.

Ясно, что правители — не только преступники, но и лица, создающія преступниковъ. Но это — такіе преступники, которымъ почти всегда гарантирована безнаказанность, хотя ихъ преступленія невѣроятно тяжки. Они изводятъ людей томленіемъ въ разныхъ тюрьмахъ, — въ томъ числѣ, въ одиночныхъ, въ тюрьмахъ принудительнаго молчанія, обязательной и часто безсмысленной работы, въ тюрьмахъ-клѣткахъ, гдѣ вся жизнь человѣка проходитъ на виду, въ тюрьмахъ-подвалахъ, то есть въ тюрьмахъ, ужаснѣе и подлѣе которыхъ не выдумалъ бы и соборъ дьяволовъ.

Низость людей, причиняющихъ такія мученія очевидна. Замѣтимъ только, что легко убить человѣка: достаточно, чтобы одинъ или нѣсколько нравственныхъ идіотовъ приказали другимъ нравственнымъ идіотамъ перетянуть веревкой или перерѣзать ножемъ горло связанному по рукамъ и ногамъ человѣку. Но всѣ эти идіоты, собравшись со всѣхъ концовъ свѣта, не сумѣютъ возвратить убитому человѣку жизни.

"Никогда — пишетъ Л. Н. Толстой, — никакимъ злодѣямъ изъ простыхъ людей не могло придти въ голову совершать всѣ тѣ ужасы костровъ, инквизицій, пытокъ, грабежей, четвертованій, вѣшаній, одиночныхъ заключеній, убійствъ на войнахъ, ограбленій народовъ и т. п., которыя совершались и совершаются всѣми правительствами и совершаются торжественно. Всѣ ужасы Стеньки Разина, пугачевщины и т. п. суть только послѣдствія и слабыя подражанія тѣхъ ужасовъ, которые производили Іоанны, Петры, Бироны и которые постоянно производились и производятся всѣми правительствами. Если дѣятельность правительства Заставляетъ воздерживаться, — что очень сомнительно, — десятки людей отъ преступленій, то сотни тысячъ преступленій совершаются людьми только по тому, что люди воспитываются для преступленій правительственными несправедливостями и жестокостями."

"Вся исторія древнихъ и современныхъ государствъ, — писалъ М. А. Бакунинъ, — есть ничто иное, какъ рядъ возмутительныхъ преступленій… настоящіе и бывшіе короли, правители всѣхъ временъ и всѣхъ странъ, государственные люди, дипломаты, бюрократы и воины, если ихъ судить съ точки зрѣнія простой нравственности и человѣческой справедливости, сто разъ, тысячу разъ заслужили висѣлицы и каторги. Потому, что нѣтъ ужаса, жестокости, святотатства, клятвопреступленія, лицемѣрія, безчестной сдѣлки, циничной кражи, постыднаго грабежа и грязной измѣны, которые не были бы совершены и не совершались бы ежедневно представителями государства, безъ какого бы то ни было извиненія, кромѣ эластичнаго одновременно и удобнаго и ужаснаго слова — государственная польза".

Своими угрозами и муками государство поддерживаетъ современныя невыгодныя для рабочихъ массъ порядки, какъ поддерживало рабовладѣльчество и крѣпостничество, служило и служитъ въ мало почетной роли палача богатымъ группамъ населенія.

Казалось бы, что эти люди — властители, все себѣ берущіе и все себѣ позволяющіе, — могли бы стать полубогами. Въ дѣйствительности же передъ нами сборище жалкихъ, но свирѣпыхъ и лицемѣрныхъ нравственныхъ идіотовъ, хороше вымуштрованыхъ, удивительно низменныхъ людей.

И эти нравственные идіоты не только причиняютъ намъ матеріальный ущербъ, но и губятъ насъ — своихъ подданныхъ умственно и "морально. "Всякое правительство есть зло, — писалъ В. Годвинъ, — оно лишаетъ насъ собственнаго сужденія и совѣсти".

Воля правителей и воля общежитія

"Государство — самое холодное изъ всѣхъ холодныхъ чудовищъ. Холодно лжетъ оно и эта ложь медленно выползаетъ изъ его пасти — "я — государство, я — народъ".

Государственное властвованіе считается большинствомъ государствовѣдовъ проявленіемъ чьей то воли. Весь вопросъ въ томъ, чья именно воля проявляется въ этомъ властвованіи. Нельзя утверждать, что мы имѣемъ здѣсь дѣло съ проявленіемъ воли государства, какъ юридическаго лица, такъ какъ государства, это — люди съ тѣломъ и кровью и понятіе "юридическое лицо" приложимо къ "государству" менѣе, чѣмъ къ чему либо, (если только оно приложимо къ чему либо).

Въ каждомъ государствѣ мы замѣчаемъ двѣ общественныя группы, желанія которыхъ зачастую не только не совпадаютъ, но и находятся въ рѣзкомъ антагонизмѣ (противорѣчіи, враждѣ). Приходится, слѣдовательно, рѣшать о чьей волѣ идетъ здѣсь рѣчь — объ "общей волѣ" подвластныхъ, если таковая существуетъ или о волѣ правителей, которая безспорно существуетъ.

Наблюдая проявленія государственнаго властвованія, мы признаемъ, что здѣсь проявляется воля правителей.

Опредѣляя государственную власть такими словами, какъ "власть есть сила, обусловленная зависимостью подвластныхъ" (Н. М. Коркуновъ), мы все таки не уйдемъ отъ необходимости указать субъекта этой государственной власти. Развертывая только что приведенную фразу, мы говоримъ, что "власть есть сила, обусловленная сознаніемъ зависимости подвластнаго отъ властителя". Разсматривая эту зависимость, мы встрѣтимся съ волей правителей и должны сказать, что государственная власть есть проявленіе воли правителей.

Нѣтъ сомнѣнія, что эта воля правителей скрещивается съ волей отдѣльныхъ группъ населенія и даже отдѣльныхъ личностей и ея проявленіе идетъ по равнодѣйствующей. Эта воля замѣтно считается съ волей сильныхъ группъ населенія.

Мыслимо и такое положеніе дѣлъ, при которомъ правительство, являясь, какъ мы увидимъ ниже, и самодовлѣющей силой, можетъ не считаться съ населеніемъ страны. Таково, напримѣръ, правительство завоевателей, (хотя бы правительство Бельгіи во время завоеванія ея нѣмцами въ 19і4-мъ году), таково бывшее русское царское правительство по отношенію къ Финляндіи.

Таковымъ можетъ быть и любое правительство по отношенію къ своимъ подданнымъ.

Пока имѣется государство, имѣются и властные правители, противополагаемые остальнымъ членамъ государства — общества. Конечно, властители, это люди, преслѣдующіе и свои личныя дѣли. Эти правители являются и самодовлѣющей группой, хотя имъ приходится въ большей или меньшей степени, считаться съ другими членами государства-общества.

Нѣтъ такого государства, въ которомъ правители могли бы быть отождествлены съ подвластными. Деспотическое, демократическое или будущее, (если оно будетъ существовать), соціалъ-демократическое государство — всѣ они состоятъ или будутъ состоять изъ двухъ антагонистическихъ группъ: — правителей и подвластныхъ-подданныхъ.

Въ силу этого, правительство никогда, въ сущности, не занимается общественными дѣлами. Оно занято своими дѣлами и дѣлами близкихъ къ правительству общественныхъ группъ, но спокойно лжетъ — "мы занимаемся общественными дѣлами".

Бываетъ и такъ, что правительство обособляется даже отъ сильныхъ группъ населяющихъ государство и держится вопреки воли большинства населенія.

Дѣло въ томъ, что правительство само по себѣ является прекраснымъ орудіемъ для причиненія зла, является прекрасно организованной разбойничьей шайкой, а люди боятся особо-грубаго насилія правителей и терпятъ иго правительствъ.

Правительство, нужное какимъ либо сильнымъ группамъ населенія, поддерживается послѣдними. Затѣмъ, оно можетъ почувствовать себя настолько сильнымъ, что перестанетъ считаться и съ этими общественными группами.

Въ Россіи, напримѣръ, царское правительство было учрежденіемъ вреднымъ для всѣхъ, но, тѣмъ не менѣе, оно существовало долгое время, такъ какъ являлось самодовлѣющей силой.

Конечно, такое правительство могло быть свергнуто скорѣе всякаго другого, (служащаго, напримѣръ, интересамъ сильной группы населенія).

Государственная власть не можетъ считаться проявленіемъ воли цѣлаго общества надъ отдѣльными членами послѣдняго. Другими словами, власть не можетъ принадлежать обществу, какъ цѣлому.

Если бы даже общество проявило власть надъ однимъ изъ его членовъ, то даже въ этомъ случаѣ мы имѣемъ дѣло не съ обществомъ, какъ съ цѣлымъ, а съ обществомъ минусъ одинъ его членъ и минусъ всѣ недѣеспособные члены общества.

Всякое правительство — все равно выборное или нѣтъ — обладаетъ принудительной властью. Выбирая кого либо въ депутаты, избиратели даютъ ему власть надъ собой. Въ любой республикѣ депутатъ получаетъ право подчинять законамъ, издаваемымъ депутатами, "всѣ проявленія нашей жизни, распоряжаться всѣмъ, что у насъ есть самаго дорогого — нашими дѣтьми, трудомъ и правами.

Избиратель вручаетъ власть не только надъ собою, но и надъ тѣми, кто не хотѣлъ избрать выбраннаго имъ человѣка въ правители, кто, быть можетъ, искренне презиралъ такого депутата.

Депутатъ проявляетъ въ парламентѣ свою волю и, конечно, воля Чернова, Геда или Зедекюма не совпадаетъ съ волей жителей Россіи, Франціи и Германіи. Для того, чтобы эти лица считались выразителями воли русскихъ, французовъ и нѣмцевъ, надо во первыхъ, чтобы такая общая воля дѣйствительно существовала, а во вторыхъ, надо, чтобы за перваго депутата подали голоса всѣ, по крайней мѣрѣ, дѣеспособные жители Россіи, за второго всѣ дѣеспособные жители Франціи, а за третьяго всѣ дѣеспособные жители Германіи.

Въ дѣйствительности же, депутатъ избирается небольшой частью населенія страны.

Такимъ образомъ, если даже допустить, что депутатъ можетъ выражать волю своихъ избирателей, то депутаты законодательнаго собранія представляютъ изъ себя не представителей воли народа, а конгломератъ воль жителей разныхъ мѣстностей. Но и при этомъ допущеніи надо помнить, что въ каждой мѣстности только большинство избирателей высказывается за каждаго изъ посланныхъ въ законодательное собраніе депутатовъ.

Институтъ выборовъ (со всѣми его поправками, вродѣ пропорціональнаго представительства и пр.) не обладаетъ магической способностью переливать въ выборныхъ волю общества и, даровавъ выборнымъ власть надъ избирателями, не можетъ отождествить ее съ властью послѣднихъ. Избиратели, какъ таковые, не имѣютъ власти.

Нельзя поэтому говорить, что весь народъ участвуетъ въ парламентскихъ республикахъ во властной законодательной дѣятельности при посредствѣ своихъ представителей. Выбрать доктора для леченія не значитъ еще участвовать въ леченіи при посредствѣ этого доктора.

Все сказанное относится и къ такой республикѣ, какъ республика совѣтовъ крестьянъ, рабочихъ и солдатъ.

Говоря о различіяхъ, которыя по существу, а не по формѣ, хотятъ установить между демократическими и недемократическими государствами, надо остановиться на слѣдующемъ. Невѣрно утвержденіе, что законъ господствуетъ въ демократическихъ, а произволъ въ недемократическихъ государствахъ. Закономъ управляются и недемократическія государства, а въ тѣхъ случаяхъ, когда законъ не выгоденъ почему либо сильнымъ общественнымъ группамъ, смѣло попираеть его и демократическое государство. Произволъ власти, не считающейся съ закономъ, можетъ господствовать и въ "совѣтской" республикѣ.

Невѣрно и то, что въ недемократическихъ государствахъ власть распространяется на кого угодно, а въ демократическихъ только на нарушившихъ законъ.

Какой либо гражданинъ демократическаго государства не нарушаетъ закона, но и съ него власть беретъ подати, и ему предписываетъ форму брака, тащитъ его въ казарму или гонитъ на войну и, если правителямъ не нравятся его политическія убѣжденія, бросаетъ его въ тюрьму, вводя или даже не вводя для этого то, что называется военнымъ положеніемъ.

Всѣ государства ссылаются на законъ и всѣ нарушаютъ его каждый разъ, когда правители считаютъ такое нарушеніе для себя выгоднымъ.

Невѣрно и то заявленіе, что въ демократическихъ государствахъ законъ является выраженіемъ воли всего общества-государства, а въ деспотическомъ государствѣ выраженіемъ воли только части такого общества.

"Всѣ согласны съ тѣмъ, что преимущественное выраженіе государственной власти есть законъ, — говоритъ Л. Дюги. — Какъ же законъ въ дѣйствительности создается? Если онъ вотируется непосредственно народомъ, то съ необходимостью образуется большинство и меньшинство и законъ вотируется большинствомъ. Слѣдовательно, въ дѣйствительности, законъ не есть истеченіе изъ общей воли; онъ создается только большинствомъ индивидовь, составляющихъ народное собраніе".

Такимъ образомъ даже при томъ условіи, что законъ вотирують непосредственно всѣ граждане государства, онь — этотъ законъ — не является выраженіемъ общей воли. Конечно, и въ совѣтской республикѣ законъ не можетъ быть выраженіемъ общей воли трудового народа, Въ этой республикѣ существуетъ, напримѣръ, смертная казнь, а противъ нее едва ли не громадное большинство рабочаго населенія.

Тѣмъ не менѣе, говоря о современныхъ государствахъ, мы можемъ указать на существенную разницу между демократическими и недемократическими государствами. Власть первыхъ, опираясь на болѣе широкій базисъ, сильное, чѣмъ власть послѣднихъ. Власть устойчивое въ демократіяхъ: здѣсь больше людей, готовыхъ за совѣсть, а не только за страхъ поддерживать ее. Тѣмъ не менѣе, правъ былъ М. А. Бакунинъ, когда говорилъ — "между монархіей и самой демократической республикой существуетъ только одно существенное различіе: въ первой чиновный міръ притѣсняетъ и грабитъ народъ для вящей пользы привилегированныхъ имущихъ классовъ, а также и своихъ собственныхъ кармановъ во имя монарха; въ республикѣ же онъ будетъ точно также тѣснить и грабить народъ для тѣхъ же кармановъ и классовъ, только уже во имя народной воли. Въ результатѣ мнимый народъ — народъ легальный, будто бы представляемый государствомъ, душитъ и будетъ душить народъ живой и дѣйствительный. Но народу отнюдь не будетъ легче, если палка, которой его будутъ бить, будетъ называться палкою народной".

"Республиканское государство, основанное на всеобщей подачѣ голосовъ, можетъ быть очень деспотическимъ, даже болѣе деспотическимъ, чѣмъ монархическое государство, когда подъ тѣмъ предлогомъ, что оно представляетъ всеобщую волю, это государство будетъ тяготѣть надъ волей и свободными поступками каждаго изъ своихъ членовъ всей тяжестью своей коллективной воли".

Сознаніе, что человѣкъ обладаетъ властью — (хотя бы это сознаніе и было ложнымъ, хотя бы здѣсь смѣшивалась власть и возможность выбирать властителя) отодвигаетъ моментъ уничтоженія института власти. Расширеніе круга властвующихъ мнимовластвующихъ, возможность попасть въ ряды первыхъ, является слѣдствіемъ силы, накопленной какой-либо частью населенія. Это расширеніе круга власти можетъ совпасть съ улучшеніемъ быта какой-либо части населенія. Такое улучшеніе быта достигается, какъ разъ благодаря возросшимъ силамъ, но совершенно неосновательно приписывается расширенію круга властвующихъ.

И вотъ, вмѣсто того, чтобы стремиться къ улучшенію своего положенія и, въ частности, къ уничтоженію власти, люди стремятся къ призраку власти, къ мнимому праву на власть.

Процессъ обобществленія власти не наблюдался и не наблюдается въ настоящее время. Разъ только этотъ процессъ начнется, его логическимъ завершеніемъ будетъ уничтоженіе государственной власти, точно такъ же, какъ логическимъ завершеніемъ процесса обобществленія средствъ производства явится уничтоженіе собственности на нихъ.

И такъ, такъ-называемое "представительство" народа не отражало да и не могло отражать его воли. Оно проявляло свою волю, называя ее волей народа.

Воля правительства вовсе не воля народа, иначе, къ слову сказать, народу жилось бы получше.

Лицу, не заинтересованному въ государственномъ угнетеніи и въ государственной эксплуатаціи, трудно не согласиться со слѣдующими словами М. А. Бакунина;—"каждый разъ, какъ намъ представляютъ республику, какъ положительное и серьезное рѣшеніе всѣхъ современныхъ вопросовъ, какъ высшую цѣль, которую должны достигнуть паши усилія, мы испытываемъ потребность протестовать".

Къ сожалѣнію, все еще не мало людей, для которыхъ слишкомъ глубокой и серьезной, а потому и непонятной, является мысль Прудона о томъ, что "всякое господство людей надъ людьми, въ формѣ ли монархической, олигархической или демократической — всегда самодержавіе и въ равной степени несправедливо и безсмысленно".

Къ сожалѣнію, все еще имѣются люди, неспособные вдуматься въ слова В. Тэкера, указывающія, какъ дешево стоитъ современная выборная система, маскирующая все то же старое насиліе, претендующая на то, что истина отыскивается подсчетомъ голосовъ. "Но что такое выборы, — спрашиваетъ Тэкеръ. — "Это не больше какъ бумажное представительство штыка, полицейской дубинки и пули. Это способъ, не тратя лишняго времени, удостовѣриться, на чьей сторонѣ сила и подчиниться неизбѣжному". "Вѣдь главная цѣль избирательнаго права заключается въ томъ, чтобы найти истину посредствомъ подачи голосовъ и опровергнуть своихъ противниковъ, показавъ имъ, что они менѣе многочисленны, чѣмъ наши друзья". (Тэкеръ).

"Если у рабочаго человѣка, — говорилъ Л. Н. Толстой, — "нѣтъ земли, нѣтъ возможности пользоваться самымъ естественнымъ правомъ каждаго человѣка извлекать изъ земли для себя и своей семьи средства пропитанія, то это не потому, что этого хочетъ народъ, а потому, что нѣкоторымъ людямъ, землевладѣльцамъ предоставлено право допускать и не допускать къ этому рабочихъ людей. И такой противоестественный порядокъ поддерживается войскомъ. Если огромныя богатства, накопленныя рабочими, считаются принадлежащими не всѣмъ, а исключительнымъ лицамъ; если власть собирать подати съ труда и употреблять эти деньги, на что это они найдутъ нужнымъ, предоставлена нѣкоторымъ людямъ; если стачкамъ рабочихъ противодѣйствуется, а стачки капиталистовъ поощряются; если нѣкоторымъ предоставлено избирать способъ религіознаго и гражданскаго обученія и воспитанія дѣтей, если нѣкоторымъ лицамъ предоставлено право составлять законы, которымъ всѣ должны подчиняться, и распоряжаться имуществомъ и жизнью людей, — то все это происходитъ не потому, что народъ этого хочетъ и что такъ естественно должно быть, а потому, что этого для своихъ выгодъ хотятъ правительства и правящіе классы и посредствомъ физическаго насилія надъ тѣлами людей устанавливаютъ это".

Воля правителей — не воля общества и не становится таковой въ томъ случаѣ, если правители выбраны.

Во всякомъ случаѣ сторонники избирательной системы едва ли отвѣтятъ удовлетворительнымъ образомъ на вопросъ, надо ли подчиняться велѣніямъ глупыхъ и безчестныхъ людей, такъ какъ они стали "выразителями" воли, потому что обманули мало знающихъ ихъ людей и были выбраны въ законодатели или чиновники.

Происхожденіе государства

"Отецъ государства — насиліе; мать — собственность".

Крупная собственность почти всегда шла рука объ руку съ политическимъ могуществомъ. Но сама крупная собственность не могла существовать безъ насилія. Предшествуя такой собственности, а въ послѣдствіи всегда поддерживая ее и существуя наряду съ нею, насиліе всегда создавало и закрѣпляло фактъ "держанія" многихъ вещей, а затѣмъ институтъ собственности на вещи.

Насиліе же создавало и порабощеніе — собственность на людей, которая, въ свою очередь, создавала и государственное угнетеніе.

Первый промыселъ людей-охота, — въ своемъ первоначальномъ видѣ, встрѣчается и съ простымъ насиліемъ человѣка надъ человѣкомъ, а затѣмъ переходитъ въ нападеніе на людей, въ набѣгъ. Удачный набѣгъ, завоеваніе, сопровождались захватомъ добычи, захватомъ людей, обложеніемъ людей данью.

Результатомъ набѣга зачастую являлись рабы, то есть, принудительная власть человѣка надъ человѣкомъ, а обладаніе такой властью и создаетъ государство.

Тэкеръ былъ правъ, говоря, что "нападеніе, захватъ, управленіе — все это однозначущіе термины".

Понятенъ, по этому, взглядъ профессора Дюги на государство: —"государство и государственная власть, — говоритъ Дюги, — возникаетъ тамъ, гдѣ на опредѣленной территоріи произошла дифференціація (разложеніе) между сильными и слабыми или что то же, между правителями и управляемыми, гдѣ другими словами, сильнѣйшіе монополизировали въ своихъ рукахъ принудительную власть.

Государственная власть, по Дюги, есть такимъ образомъ не правовое явленіе, а фактическое отношеніе: господство сильныхъ надъ слабыми.

Нельзя по этому, говорить о правѣ государственной власти повелѣвать: правители, образующіе эту власть, не имѣютъ права повелѣвать, а лишь силу принуждать. (Изложеніе профессора А. С. Алексѣева).

Вопреки мнѣнію К. Маркса (ни на чемъ, впрочемъ, не основанному, какъ и многія положенія этого писателя), государственная власть навязана обществу извнѣ, а не является, какъ полагалъ этотъ писатель, продуктомъ общества на извѣстной ступени его развитія.

Противъ указанія на то, что государство возникло, какъ слѣдствіе насилія, было выдвинуто очень несерьезное возраженіе, говорящее, что въ государствахъ меньшинство правитъ большинствомъ, тогда какъ, еслибы государства возникли, какъ слѣдствіе насилія, то большинство правило бы меньшинствомъ.

Но въ моментъ возникновенія государства побѣждало какъ разъ большинство, какъ разъ большинство управляло меньшинствомъ, то есть, грабило и угнетало его. Только очень медленно правящее большинство становится меньшинствомъ.

Господствующее большинство ведетъ войны, сначала, быть можетъ, одно, а потомъ съ подчиненнымъ ему меньшинствомъ. Рабъ сѣдой древности — этотъ побѣжденный въ бою человѣкъ — въ рядѣ случаевъ являлся человѣкомъ съ тѣми же правами, что и младшій членъ семьи и ему не было разсчета измѣнять своимъ господамъ, такъ какъ новые господа, побѣдивъ старыхъ, могли быть, да и бывали, хуже прежнихъ.

Одержавъ побѣду, правящее большинство захватывало новыхъ плѣнниковъ, новыхъ рабовъ или обращало побѣжденныхъ въ крѣпостныхъ и относительная численность подвластной группы росла.

Численность рабовъ росла и потому, что къ ней присоединялись рабы, купленные у разбойниковъ, у пиратовъ и пр… Подчиненное меньшинство росло въ числѣ и, наконецъ, становилось большинствомъ.

Одновременно съ этимъ группа правителей распадается на богатыхъ и бѣдныхъ, (главнымъ образомъ, въ виду разной военной добычи), и богатые, опираясь первое время на своихъ рабовъ, обращаютъ вольныхъ бѣдняковъ, если не въ рабовъ, то во всякомъ случаѣ въ "свободныхъ подвластныхъ".

Хотя нѣсколько времени спустя послѣ образованія государствъ, подвластные составляютъ уже большинство, но это большинство не обладаетъ силою достаточною для освобожденія не столько по недостатку хорошаго оружія и по неумѣнью владѣть имъ, сколько по тому, что оно — это большинство — не является однороднымъ.

Прежде всего, подвластное большинство распадается на рабовъ и свободныхъ, а интересы послѣднихъ не были тождественны съ интересами рабовъ.

Въ свою очередь, рабы не представляли изъ себя однородной массы, почему и были слабы. Рабы, это — люди разныхъ племенъ, вѣръ, обычаевъ и, что очень важно, разныхъ языковъ. Имъ трудно сговориться, трудно понять другъ друга. Они не могли выставить общую цѣль, къ которой они стремились бы путемъ уничтоженія рабства; они не могли даже сговориться о способахъ добиться такого освобожденія.

Нѣкоторое значеніе имѣло и отсутствіе у рабовъ оружія, хотя его и можно было достать. Но по мѣрѣ того, какъ правящее большинство становилось меньшинствомъ, оно разоружило рабовъ. Право носить оружіе имѣли только свободные и тѣ немногіе избранные рабы, на которыхъ можно было положиться, благодаря ихъ привилегированному положенію среди рабовъ.

Масса рабовъ не только обезоруживалась, но въ нѣкоторыхъ случаяхъ, буквально, какъ сельскіе рабы римлянъ, напримѣръ, заковывались въ цѣпи.

Рабы терроризировались, оставлялись въ невѣжествѣ, имъ не позволяли имѣть семействъ, у нихъ отнималось все свободное время (рабъ долженъ работать или спать), короче — въ цѣляхъ помѣшать возстанію рабовъ — принимались всѣ тѣ многочисленныя мѣры, которыя въ болѣе утонченной, а потому и болѣе опасной формѣ, и нынѣ примѣняются къ угнетеннымъ подданнымъ. Послѣднихъ тоже терроризируютъ, тоже оставляютъ въ невѣжествѣ или стараются оставить въ таковомъ; имъ даютъ такой ничтожный заработокъ, что завести семью значить еще болѣе обезсилить себя; у нихъ отнимаютъ длиннымъ днемъ интенсивной работы чуть ли не все свободное отъ труда и отдыха время.

Свободные подвластные опять-таки не представляли изъ себя однородной массы: одни были богаче, другіе бѣднѣе, но они все-таки могли возставать противъ правителей и возставали противъ нихъ, пожалуй, чаще, чѣмъ рабы.

Случалось, что возставшіе одерживали верхъ надъ своими властителями, но они не умѣли да и не хотѣли уничтожить власть. Уничтоживъ однихъ правителей, они давали возможность молвиться другимъ, обычно изъ рядовъ побѣдителей. Хозяйственное неравенство, стремленіе побѣдителей эксплуатировать болѣе слабыя группы населенія было той гидрой, которая, вмѣсто отрубленной головы, немедленно выращивала другую.

Нѣтъ научныхъ основаній, которыя позволили бы согласиться съ мнѣніемъ (между прочими, Ф. Энгельса и К. Маркса), по которому государство явилось, какъ результатъ появленія классовъ.

Въ сущности, это мнѣніе провозглашается, но не доказывается. Оно является гипотезой, имѣющей противъ себя громадный историческій матеріалъ, который указываетъ, что государство явилось результатомъ завоеванія — набѣга — насилія, а не внутренней классовой борьбы. Болѣе, чѣмъ вѣроятно, что и классовъ не было до такихъ завоеваній. Во всякомъ случаѣ, въ подтвержденіе названной гипотезы не приводится ни какихъ фактовъ.

Эта гипотеза живо напоминаетъ гипотезу вульгарныхъ экономистовъ, по которой появленіе собственности объясняется прилежаніемъ и бережливостью отдѣльныхъ лицъ, при чемъ не до что игнорируется, но прямо таки остается неизвѣстнымъ авторомъ этой гипотезы указаніе на то, что собственность явилась первоначально въ видѣ военной добычи и пр..

Выдумали люди, сидя за письменнымъ столомъ, объясненіе, показавшееся имъ удовлетворительнымъ, и выдаютъ его за научную истину.

Именно насиліе создало классы, а не классы создали насиліе, которое никоторые изъ нихъ постоянно поддерживали. Правители всегда были и остались насильниками, хотя въ послѣднее время они перепутались съ богатыми и часто перепутывались съ ними и въ болѣе ранніе періоды исторіи.

Въ высшей степени не серьезно игнорированіе роли насилія въ дѣлѣ созданія классовыхъ экономическихъ отношеній и созданія государства. У Ф. Энгельса оцѣнка роли насилія является въ его полемикѣ съ Дюрингомъ болѣе, чѣмъ не серьезный.

Древнее государство обычно состояло изъ правителей одного племени или рода (побѣдители) и изъ подвластныхъ, происходящихъ изъ другихъ племенъ и родовъ (побѣжденные). Это государство или падало подъ ударами нападающихъ иноплеменниковъ или же держалось и крѣпло, подчиняя себѣ и пріобщая къ своему населенію другіе народы и племена.

Наиболѣе крѣпко держались тѣ государства, правители которыхъ сознательно руководствовались принципомъ: "раздѣляй и властвуй".

Институты насилія и силы государства

"Основа государства сила, а не право".

Правители выработали въ теченіи вѣковъ сложную систему порабощенія массъ. Ими были созданы всевозможные институты грубаго, впослѣдствіи слегка окрашеннаго лицемѣріемъ насилія, каковыми являются войска, полиція, судъ, законодательныя учрежденія, тюремное вѣдомство, учрежденія для сбора дани-податей и т. д. Всѣ эти институты созданы для проявленія насилія, постоянно примѣняютъ его или грозятъ имъ людямъ, неповинующимся правительству.

Все сводится въ настоящее время къ такому общественному устройству, которое основывается на насиліи и лицемѣріи. "Правительство и правящіе классы опираются теперь не на право, даже не на подобіе справедливости, — говорилъ Л. Н. Толстой, — а на такую съ помощью усовершенствованій науки искусную организацію, при которой всѣ люди захвачены въ кругъ насилія, изъ котораго нѣтъ никакой возможности вырваться^[4] ). Кругъ этотъ составляется теперь изъ четырехъ средствъ воздѣйствія на людей. Средства эти всѣ связаны между собою и поддерживаются одно другимъ, какъ звенья кольцомъ соединенной цѣпи. Первое самое старое средство есть средство устрашенія. Средство это состоитъ въ томъ, чтобы выставлять существующее государственное устройство (какое бы оно ни было — свободное республиканское или самое дикое деспотическое) чѣмъ то священнымъ и неизмѣннымъ и потому казнить самыми жестокими казнями всѣ попытки измѣненія его"… "Второе средство есть средство подкупа. Оно состоитъ въ томъ, чтобы, отобравъ у трудового рабочаго народа, посредствомъ денежныхъ податей, его богатство, распредѣлять эти богатства между чиновниками, обязанными за это вознагражденіе поддерживать и усиливать порабощеніе народа"… "Третье средство есть то, что я не умѣю назвать иначе, какъ гипнотизація народа. Средство это состоитъ въ томъ, чтобы задерживать духовное развитіе людей и различными внушеніями поддерживать ихъ въ отжитомъ уже пониманіи жизни, на которомъ и зиждется власть правительствъ"… (школы, обученіе религіи, патріотизму, отсутствіе свободы слова и печати, поощреніе чувственныхъ увеселеній, физическихъ средствъ одуренія. Всѣми правительствами безъ исключенія скрывается отъ народа все, могущее освободить его и освящается все, могущее развратить его")…. "Четвертое средство состоитъ въ томъ, чтобы посредствомъ трехъ предшествующихъ средствъ выдѣлять изъ всѣхъ такимъ образомъ закованныхъ и одуренныхъ людей еще нѣкоторую часть людей для того, чтобы подвергнуть этихъ людей особеннымъ усиленнымъ способамъ одуренія и озвѣренія, сдѣлать изъ нихъ безвольныя орудія всѣхъ тѣхъ жестокостей и звѣрствъ, которыя понадобятся правительству" (т. е. сдѣлать изъ нихъ солдатъ, жандармовъ)…

"Этимъ средствомъ замыкается кругъ насилія. Устрашеніе, подкупъ, гипнотизація приводятъ людей къ тому, что они идутъ, въ солдаты; солдаты же даютъ власть и возможность и казнить людей и обирать ихъ (подкупая на эти деньги чиновниковъ) и гипнотизировать и вербовать въ тѣ самые солдаты, которые даютъ власть дѣлать все это".

Массы приняли участіе въ выборахъ правителей и куютъ тѣ кандалы, въ которыхъ ихъ держали и держатъ правители и эксплуататоры, а сторонники государственной и "полезной" для общества власти стараются разрѣшить неразрѣшимую задачу — "найти такое правительство, которое могло бы заставить личность повиноваться, при чемъ само не выходило бы изъ повиновенія обществу" (П. А. Кропоткинъ).

На помощь правительственнымъ силамъ выступаютъ эксплуататоры, требуя отъ правителей за свою, часто очень умѣлую поддержку покровительства.

Если бы богатые классы общества не поддерживали правителей, то послѣдніе, какъ никому ненужные, кромѣ самихъ себя, были бы сравнительно скоро сметены возстаніемъ подданныхъ. Правительство, какъ общее правило, нуждается въ поддержкѣ.

Правители сильны своей организаціей, сильны тѣмъ, что умѣло заставляютъ служить себѣ и часть угнетеннаго большинства, гипнотизировавъ и терроризировавъ послѣднее.

Это Чингисъ-ханы съ телеграфами, какъ называлъ ихъ А. И. Герценъ, — исторически выработали умѣлые пріемы угнетенія и устрашенія.

Правительство сильно сотнями тысячъ дисциплинированныхъ и загипнотизированныхъ убійцъ, послушныя сборища которыхъ называются войсками и полиціей.

Правительство сильно подкупленнымъ чиновничествомъ, продающимъ за жалованье интересы народныхъ массъ высшимъ правителямъ и крупнымъ эксплуататорамъ.

Правительство сильно тѣмъ, что умѣетъ гипнотизировать массы религіей; сильно такими служителями послѣдней, которые составляютъ часть класса эксплуататоровъ и убѣждаютъ массы, (за серебрянники, конечно), что богъ благоволитъ къ правителямъ и къ холопамъ и караетъ людей, стремящихся къ свободѣ и благоденствію.

Сильно раздувая патріотическое чувство, правительство легко подсовываетъ, вмѣсто того или другого отечества, само себя и побуждаетъ патріотически настроенныхъ людей служить себѣ.

Правительство сильно монотоннымъ однообразіемъ жизни угнетенныхъ массъ населенія и вытекающей отсюда ихъ способностью поддаваться хотя бы и нелѣпымъ, но повторнымъ внушеніемъ.

Правительство сильно тѣмъ умственнымъ развратомъ, который систематически сѣятся учителями среди молодого поколѣнія, той ложью, которой, подъ именемъ науки, забиваютъ головы, убѣждая людей, что невозможно устроиться на безгосударственныхъ началахъ.

Между прочими правительства дурачатъ людей при помощи двухъ пріемовъ обмана — "внушенія лжи дѣтямъ и воздѣйствія на чувства людей внѣшней торжественностью " (Л. Н. Толстой). Они дурачатъ дѣтей школьной муштровкой, а взрослыхъ — блескомъ парадовъ и мундировъ — блескомъ этихъ шутовскихъ игръ и шутовскихъ нарядовъ, разсчитанныхъ на пережитки варварскихъ инстинктовъ.

Правительство сильно гипнотизирующей народъ прессой, неустанно на разные лады повторяющей ложь о необходимости власти. Оно сильно учеными, твердящими, что принудительная власть не можетъ быть уничтожена. Оно сильно интеллигентами, которымъ очень недурно живется въ государствахъ. Оно сильно партіями, въ томъ числѣ и соціалистическими, мечтающими о томъ, что ихъ вожди займутъ мѣста правителей и законодателей или выдвинувшими такихъ вождей на эти посты. Правительство сильно тѣмъ, что оно такъ или иначе защищаетъ экспуататоровъ, обирающихъ трудящихся. Сплетая интересы капиталистовъ со своими интересами, оно заставляетъ послѣднихъ, служить своимъ цѣлямъ.

Правительство сильно разрозненностью и противоположностью экономическихъ интересовъ подвластныхъ, при чемъ зачастую поддерживаетъ неравенство въ благосостояніи разныхъ общественныхъ классовъ.

Правительство подкупаетъ такъ называемыхъ "вожаковъ" трудящихся, разъ только не можетъ запугать ихъ. Не мало такихъ "вожаковъ", которые отказались бы отъ прямой взятки, но бросаются на взятку замаскированную.

Правительство сильно своимъ терроромъ — мучительствомъ, казня "самыми жестокими казнями" всѣ попытки даже мирнаго измѣненія существующаго государственнаго строя, а тѣмъ болѣе попытки ниспровергнуть государство.

Насиліе создало государство. Поэтому всякое государство держится насиліемъ, грабежомъ, ужасами, кровью, дикими расправами со своими противниками или съ ослушниками воли правителей.

Справедливо говорилъ государственный дѣятель Франціи Жоржъ Клемансо: — "государство имѣетъ долгую исторію, всю состоящую изъ убійствъ и крови. Всѣ преступленія, совершенныя въ мірѣ — погромы, войны, клятвопреступничества, костры, казни, пытки, все оправдывали интересами государства. Государство имѣетъ долгую исторію — она вся въ крови".

И, сдѣлавшись министромъ-президентомъ французской республики, Жоржъ Клемансо, въ два пріема, вписалъ новыя кровавыя страницы въ исторію государствъ.

Насиліе — вотъ происхожденіе государства. Насиліе — вотъ его дальнѣйшая опора.

Л. Н. Толстой очень часто возвращался къ указанію на то, что правительство постоянно употребляетъ насиліе и не можетъ не употреблять его.

Правители "совершаютъ насилія не во имя противодѣйствія злу, а во имя своей выгоды или прихоти, а другіе люди подчиняются насилію не потому, что они считаютъ… что насиліе дѣлается надъ ними во имя избавленія ихъ отъ зла и для ихъ добра, а только потому, что они не могутъ избавиться отъ насилія". (Л. Н. Толстой).

"Русское правительство, какъ всякое правительство, есть ужасный безчеловѣчный разбойникъ, зловредная дѣятельность котораго, не переставая, проявлялась и проявляется точно также, какъ зловредная дѣятельность существующихъ правительствъ".

"Не только русское, но и всякое правительство, я считаю ложнымъ, освященнымъ преданіемъ и обычаемъ учрежденіемъ для совершенія, посредствомъ насилія, безнаказанно самыхъ ужасныхъ преступленій, убійствъ, ограбленій, спаиванія, одурѣнія, развращенія и эксплуатаціи народа богатыми и властвующими, а потому полагаю, что всѣ усилія людей, желающихъ улучшить общественную жизнь, должны быть направлены на освобожденіе себя отъ правительствъ, зло и, главное ненужность которыхъ становятся въ наше время все болѣе и болѣе очевидными".

Предложеніе правительствамъ не употреблять насилія, а по справедливости рѣшать недоразуменія, есть предложеніе уничтожиться, какъ правительство, а на это никакое правительство не можетъ согласиться".

"Правительство есть, по существу своему, всегда сила, нарушающая справедливость, какъ оно и не можетъ быть иначе. Справедливость не можетъ быть обязательной для человѣка или людей, которые держатъ подъ рукою обманутыхъ или дрессированныхъ для насилія людей-солдатъ, и посредствомъ ихъ управляютъ другими".

"Правительства въ наше время, — всѣ правительства, самыя деспотическія такъ же, какъ и либеральныя, — сдѣлались тѣмъ, что такъ мѣтко называлъ Герценъ "Чингисъ-Ханомъ съ телеграфами". т.-е. организаціями насилія, не имѣющими въ своей основѣ ничего, кромѣ самаго грубаго произвола и вмѣстѣ съ тѣмъ пользующимися всѣми тѣми средствами, которыя выработала наука для совокупной общественной мирной дѣятельности свободныхъ и равноправныхъ людей и которыя они употребляютъ для порабощенія и угнетенія людей" (Л. Н. Толстой).

Государственная власть основывается на лишеніи свободы, на мукахъ, которыми грозятъ правители подвластнымъ и которыми они мучаютъ ихъ въ случаѣ неповиновенія. "Основа власти есть тѣлесное насиліе", говорилъ Л. Н. Толстой и говорилъ, конечно, истину.

Насиліе — зло. Зло можетъ и должно быть уничтожено. Можетъ быть уничтожена и государственная принудительная власть. Общежитія людей могутъ существовать безъ принужденія и насилія и люди, которые будутъ жить вольными, объединившимися между собою общинами, будутъ жить лучше и много счастливѣе, чѣмъ живутъ въ наше время.

Конечно, всѣ пріемы, посредствомъ которыхъ держится государство, всѣ эти институты насилія и угнетенія имѣютъ свою ахиллесову пяту. По мѣрѣ пробужденія сознательности подданныхъ, каждый изъ этихъ институтовъ начинаетъ возмущать послѣднихъ.

Жизнь народныхъ массъ становится менѣе однообразной, менѣе монотонной и эти массы сопротивляются гипнотизаціи, которой вчера еще такъ легко поддавались.

Попытки устрашенія начинаютъ вызывать озлобленіе. Поддержка государствомъ эксплуататоровъ начинаетъ сердить массы, въ ряды которыхъ проникаютъ новыя идеи и мысли.

Солдатская сила, на которую опирается правительство, становится, благодаря всеобщей воинской повинности, призывающей подъ знамена милліоны подданныхъ, орудіемъ, которое угнетенные могутъ направить противъ правителей.

Подвластные начинаютъ подумывать о необходимости уничтожить государство, похоронивъ подъ его развалинами давящіе классы общества, будь то эксплуататоры-капиталисты или эксплуататоры-правители.

Мало по малу, подданные освобождаются отъ многотысячелѣтняго обмана, учившаго о необходимости государства, какъ освободились отъ многихъ другихъ долго длившихся обмановъ"

Дѣло въ томъ, что ненужность государственной организаціи для массъ населенія становится все болѣе и болѣе очевидной. Дѣло въ томъ, что, при наличности государства, нельзя освободиться отъ экономическаго порабощенія, которое можетъ только видоизмѣняться, даже сдѣлаться порабощеніемъ со стороны государства-собственника, но не можетъ исчезнуть до тѣхъ поръ, пока не исчезнетъ государство.

Массы начинаютъ понимать, что правители, это — просто сильные люди, а болѣе, чѣмъ понятно, что на силу всегда можно найти силу, что можно вырвать ту основу, на которой покоится сила правителей. Массы начинаютъ понимать, что возможенъ общественный строй, въ рамки котораго, при всемъ желаніи, нельзя будетъ втиснуть правителей, то есть такой строй, при которомъ эксплуатація, то есть, разрѣшенное закономъ удержаніе и присвоеніе продуктовъ чужого труда станетъ невозможнымъ.

Все большее и большее число подвластныхъ, сознательно или полусознательно, стремится къ реорганизаціи общества на безвластныхъ, не допускающихъ эксплуатаціи началахъ.

Все яснѣе вырисовывается тотъ фактъ, что государство нужно только рабовладѣльцамъ, при чемъ безразлично — рабами, или крѣпостными, или колонами, или пролетаріями, или рабочими принадлежащихъ государству предпріятій называются рабы, то есть, люди, продукты труда которыхъ отбираются другими людьми.