(повесть)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Молодежь — наша будущность, наша надежда… Она должна донести наше знамя до победного конца. И.СТАЛИН

B добрый час!

Вот и знакомый переулочек, короткий, всего, в два квартала, обсаженный кряжистыми карагачами и живой изгородью держи-дерева, похожий на аллейку сада. Ашир перешел через дорогу и остановился возле белого одноэтажного здания. Тесовые ворота были настежь распахнуты, однако, прежде чем, зайти во двор, он несколько минут постоял в нерешительности, жмурясь от солнца, низко надвинув на глаза козырек фуражки. В самом деле, стоит ли итти к директору, ведь все уже решено и теперь никакое заявление, пожалуй, не поможет.

Со двора выкатился большой грузовик. В кузове рядами сидели девочки, все в белых блузках и одинаковых беретах со значками. По узелкам и чемоданчикам у них в руках Ашир догадался, что отправляются они за город на экскурсию — накануне об этой поездке было много разговоров.

Уезжали с песней. Согласный хор выводил:

Пройдут года, настанут дни такие,

Когда советский трудовой народ

Вот эти руки, руки молодые,

Руками золотыми назовет. Задорные голоса заглушили шум — мотора, и, когда машина скрылась за углом, показалось, что девочки не уехали, что это песня унесла их с собой.

Долгим, задумчивым взглядом проводил Ашир машину. Давно ли вот так же и он ездил на экскурсий и пел с товарищами эту песню!

«Пройдут года, настанут дни такие… настанут дни такие», — повторил он про себя знакомые словаа, которые, будто отстав от улетевшей песни, все еще звучали в притихшем переулке. Для него уже настали «дни такие» — в кармане лежало направление на завод.

«Нет, все-таки посоветоваться надо!»

Непривычной тишиной встретил его знакомый двор с посыпанными песком дорожками и волейбольной сеткой, с треугольными туями, развесившими обои зеленые кружева вдоль забора и перед окнами. Здесь все словно уснуло, утомленное зноем ашхабадского лета. В дальнем углу двора на раскаленном песке блестела лужица. Когда Ашир подошел поближе, она пропала — это обманчиво дрожал и переливался нагретый воздух.

Во дворе он никого не встретил. Войдя в коридор, показавшийся таким длинным и сумрачным после яркого света улицы, Ашир направился было в канцелярию, но не удержался и заглянул в свой класс.

Парты были сдвинуты к одной стене, от натертых полов и блестевшей доски пахло воском и краской. Доска закрывала все окно, через щелочку в ней пробивался в комнату узкий лучик. Он притягивал к себе пылинки и шаловливо сучил из них тонкую веревочку.

Ашир сразу же отыскал свою парту — спинка у неё была тоньше, чем у других. А где же чернильное пятно? Его смыли, но след все-таки остался. Вот оно— похоже на наковальню с отбитым носом. Не раз краснел Ашир перед учителями из-за этого пятна и всегда старался закрыть его тетрадью или книгой.

Каким далеким казалось теперь все это! Он вздохнул, откинул крышку и сел за парту. Два года просидел на этом месте Ашир, и все было хорошо. А сейчас почему-то неудобно, парта стала вдруг низкой, коленки сразу уперлись в нижнюю доску, и пришлось вытянуть ноги.

Возле двери висел последний номер стенной газеты «За мастерство!». Там было написано и про него, Ашира Давлетова. Ом почти наизусть знал эту небольшую заметку и все-таки еще раз с удовольствием прочел ее от начала до конца. Отличником, правда, его не называли, но хвалили за прилежание. Писал мастер Иван Сергеевич, и это было для Ашира дороже всего.

Вспомнив о мастере, он подумал с минуту, затянул потуже ремень, расправил гимнастерку и решительно направился в слесарную мастерскую, остановившись лишь на ступеньках крыльца, чтобы смахнуть с ботинок пыль.

Но не сразу удалось найти Ивана Сергеевича — в мастерской никого не оказалось. Ашир прошелся между столами из толстых досок, на которых были укреплены тиски и заградительные сетки. Словно отдыхая, в углу стоял притихший электромотор, на стене возле откинутой рогатки рубильника висела вырезанная из жести рука — вытянутый револьверным стволом палец угрожающе предупреждал: «Осторожно. Электрический ток!» Когда-то этот палец казался ему страшнее и рубильника, и электромотора.

Ашир по привычке засучил рукава и подошел к своему столу. Тиски уже после него густо, смазали маслом и до отказа отвернули винт.

«Кто-то другой теперь будет работать на этом месте, — подумал Ашир. — Со столом-то не жалко расставаться, а вот тиски хорошо бы взять с собой на завод, удобные…»

— Кто тут хозяйничает? — услышал Ашир глуховатый голос и от неожиданности вздрогнул.

На пороге инструментальной стоял худощавый, остриженный под машинку человек в синем халате, накинутом на безрукавку. Припадая на одну ногу, он подошел к Аширу.

— Здравствуйте, Иван Сергеевич! — Ашир вытянулся и по привычке одернул сзади гимнастерку.

— Здравствуй, Ашир, здравствуй! — Мастер так крепко стиснул Аширу руку, что у того слиплись пальцы. Иван Сергеевич улыбнулся, помолчал и добавил — Проведать пришел?

— Спросить пришел, — тихо ответил Ашир. Он говорил и писал по-русски почти без ошибок, но очень смущался, если его переспрашивали. Все ему казалось, что его плохо понимают. Сейчас, убедившись, что начал он правильно, Ашир стал смелее:

— Заявление написал, как быть, не энаю. К вам пришел.

— И хорошо сделал. Давай поговорим.

Лицо у Ивана Сергеевича стало серьезным, кустики бровей, разделенные извилистой дорожкой морщинок, сошлись над переносицей и нависли над серыми внимательными глазами. Он усадил Ашира на низенькую скамеечку, двумя пальцами достал из кармана папиросу и закурил.

— Направление уже дали? — спросил Иван Сергеевич, выпустив дым в сторону.

— Получил.

— На механический?

— Да.

По возбужденному лицу Ашира было видно, что он хочет еще что-то добавить. Пока собеседник молчал, подбирая слова, Иван Сергеевич курил и смотрел во двор. Дым от его папиросы голубыми колечками висел в воздухе. В мастерской хоть и не пекло солнце, но было так же душно и жарко, как и на улице. Ашир снял фуражку и аккуратно положил ее на колени, козырьком от себя.

— Меня одного назначили на механический. Остальных ребят на другие заводы. — Ашир говорил медленно, обдумывая каждое слово. — Мы всегда были вместе. Как я один туда пойду? Там все незнакомые. Лучше меня в МТС или обратно в колхоз послать. Там меня ждут. Председатель колхоза говорил: «Выучишься — приезжай».

Он хотел было достать заявление и уже дотронулся до пуговицы на кармане, но тут встретился взглядом с Иваном Сергеевичем и быстро отдернул руку, 'будто пуговица обожгла ему пальцы. Ашир понял, что мастер сочтет его трусом.

Нет, он не трус! Когда он сам отправился в Ашхабад через Кара-Кумы — и то не боялся. От своего селения, затерянного в песках возле древнего русла Аму-Дарьи — Узбоя, он сотни километров проехал на верблюдах и на машине, чтобы учиться в городе.

Иван Сергеевич пододвинулся к Аширу, положил ему на плечо руку и заговорил тихо, словно беседуя с самим собой:

— Завод хороший, до войны я тоже на нем работал. Если бы не эта култышка… — Он поморщился и удобнее устроил свою негнущуюся в колене ногу. — И люди там замечательные. Зашел я недавно туда — не узнал, товарищей своих не узнал. Прямо инженерами стали, с чертежами возятся. Завод-то готовится выпускать мощные нефтяные двигатели, а ведь совсем недавно только трактора ремонтировал да бороны ковал. — Мастер помолчал и снял руку с плеча Ашира. — Позавидовал я и порадовался: не мне, так моим ученикам доведется машины с ашхабадской маркой строить. А ты вон что говоришь! Обидно мне твои слова слышать.

— Наверно, я неправильно думаю, Иван Сергеевич, ответил Ашир, не замечая, что мнет в руках фуражку. — Пришел посоветоваться.

Мастер часто затягивался и от дыма щурил левый глаз. Потом папироска у него потухла, но глаз попрежнему остался слегка прикрытым. Может, так он лучше видел, что происходило в душе его ученика?

Иван Сергеевич вспомнил, как он сам в первый раз. шел на завод и вот так же сомневался в своих силах. Наверняка и другие его питомцы, окончившие в этом году училище, переживали сейчас то же самое. Но этот парень из далекого туркменского селения, всего два года назад впервые увидевший город, кажется, волновался больше всех.

Иван Сергеевич долго молчал, прежде чем опять заговорить. А Ашир сидел и с грустью посматривал на свои тиски.

— Совет мой тебе, Ашир, будет такой, — сказал, наконец, мастер. — Иди на механический. Учился ты старательно, знания у тебя есть. Только вот о чем не забудь: до сих пор ты усваивал то, что тебе говорили, и делал так, как тебе показывали. Верно? Теперь этого мало. В работе сам старайся отыскать новое, живинку в каждом деле ищи. А товарищи и на заводе найдутся, будешь прилежно работать — и друзья будут хорошие. — Иван Сергеевич посмотрел своему ученику в глаза и сказал то, что он, судя по всему, считал главным в этом разговоре: — Держись ближе к людям, коллектив уважай. Коллектив тебе во всем поможет.

Черные глаза Ашира блестели, руки его будто старались разгладить фуражку, но еще больше ее комкали. В конце концов он не усидел и встал со скамейки.

— Значит, заявление не надо подавать, правильно?

— По-моему, не надо.

— И по-моему, тоже! А председателю колхоза я письмо напишу, пусть пока не ждет. Еще подучусь в городе и приеду. И друзьям своим в колхоз напишу, чтобы ехали в наше ремесленное учиться. Правильно?

Опершись о скамейку обеими руками, Иван Сергеевич тоже встал. Он вытер пот со лба и шеи и — покосился на Ашира.

— Твердо решил итти на завод? — спросил он, и лицо его опять стало добрым, улыбающимся, морщинки со всех сторон сбежались к уголкам глаз.

— Твердо! — Ашир переступил с ноги на ногу и неожиданно тихо попросил — Иван Сергеевич, придете посмотреть, как я работаю?

— Обязательно приду. Ты тоже заходи, не забывай. Тебе вот жалко расставаться с училищем, а мне, думаешь, легко тебя отпускать, да? Эх, ты!.. — Иван Сергеевич взял Ашира за плечи и потряс. — Крепыш! А каким пришел, помнишь?

Ашир вскинул голову и широко расставил ноги — попробуй столкни.

— Не забыл…

Они вышли из мастерской и молча постояли на самом солнцепеке, не замечая, что рядом манит тенью развесистое дерево. А день был на редкость жаркий, ни ветерка, ни облачка на небе. Потом они пересекли двор и опять остановились возле ворот. Прощаясь, они крепко, по-мужски пожали друг другу руки.

— Ну, в добрый час, Ашир, желаю тебе удачи!

В горле у Ашира что-то царапнуло и остановилось, мешая дышать. Он откашлялся, чтобы ответить Ивану Сергеевичу, но не смог и быстро зашагал по тротуару, чувствуя на себе пристальный взгляд мастера.

На автобусной остановке никого не было кроме черномазого парнишки, одетого в мохнатую баранью шапку и длинный халат, подпоясанный белым волосяным пояском. Ашир и парнишка несколько минут смотрели друг на друга, Ашир — с гордостью и снисхождением, парнишка — не скрывая любопытства, восхищенный формой с блестящими пуговицами. Парнишка смотрел до тех пор, пока у «его от напряжения не заслезились глаза. Тогда он вытер лицо рукавом халата, передернул плечами, будто ему было неловко под взглядом Ашира, и почтительно поздоровался:

— Салам-алейкум!

— Салам! — важно ответил Ашир.

— Как твое здоровье? — продолжал свое церемонное приветствие парнишка с таким серьезным лицом, словно оно никогда в жизни не улыбалось.

— Спасибо, — с достоинством поблагодарил Ашир.

— Ты городской?

— Как видишь…

Парнишка в бараньей шапке, оказывается, приехал из дальнего района поступать в ремесленное училище и не знал, где оно находится. Они разговорились. Парнишка попросил померить фуражку со значком, а Ашир надел на себя его мохнатую шапку, — давно не носил он такую.

Из-за угла показался автобус. Заметив, что Ашир торопится, паренек отдал фуражку, надвинул на глаза свою папаху, вскинул на плечо тяжелый мешок и зашагал к высоким тесовым воротам. Уже отойдя на несколько шагов, он обернулся и снова снял с головы шапку.

— Меняю, давай фуражку? — крикнул он на всю улицу.

— Сохрани ее на память, а фуражку тебе дадут, — отозвался Ашир и помахал ему рукой.

Из окна автобуса Ашир в последний раз глянул в конец зеленого переулка. Он видел, как парнишка в цветистом халате несмело подошел к Ивану Сергеевичу, который, оказывается, все еще стоял у ворот.

…Пока Ашир разговаривал с мастером, все было понятно и просто — иди на завод и устраивайся. Но когда он остался один, опять появились сомнения, хотелось еще разок все обдумать и взвесить. Никак не мог привыкнуть Ашир к своему новому положению.

Он проехал одну остановку, вторую, хотел сойти возле общежития, но вспомнил, что в общежитии никого нет, — ребята еще вчера перебрались на новое место. Одиночество было ему в тягость, и он решил ехать дальше вместе с другими пассажирами, все равно куда, лишь бы не оставаться одному.

«На завод пойду завтра с утра, сегодня уже поздно», — подумал Ашир, удобнее усаживаясь на мягком сидении большого, как вагон, зеленого автобуса с дизельмотором.

Было далеко за полдень, а солнце стояло высоко, почти прямо над головой. Ашир облокотился было о железную раму окна, но она жгла руку даже через рубашку. Сквозняк, вызванный быстрым движением, не приносил свежести, а обдавал лицо сухим кипятком и стягивал кожу. Пересохшие губы трудно было разомкнуть, их будто склеило чем-то горьковатым и липким. Пуговицы на рубашке накалились.

Ашир хотел было расстегнуть ворот и снять фуражку, но прежде оглянулся по сторонам. Сзади сидел пограничник. Его, видимо, тоже донимала жара, однако гимнастерку он не расстегивал, очевидно из уважения к своей военной форме. Зеленая фуражка сидела на нем красиво и ладно.

Ашир незаметно послюнил два пальца и приложил их к пуговицам на вороте, словно к клавишам баяна. Пуговицы как будто немного остыли. Этим и обошелся, ворот он не стал расстегивать — ведь на нем тоже форма.

На третьей остановке он доплатил кондукторше за билет, чтобы ехать вкруговую.

«Кого-нибудь из ребят встречу», — с надеждой думал Ашир, гладя в окно.

Поездка по городу была не совсем уместной, но понемногу увлекла его. Автобус завернул за угол и выехал на улицу Свободы. Ашир от кого-то слышал, что эта прямая, как скалка, улица — самая длинная в мире.

«Наверно, и Ашхабад самый красивый город на свете», — думал он, глядя на высокие деревья, мелькающие за ними белые дома и арыки с говорливой водой.

Какие только деревья не росли на этой улице! Здесь был и тутовник, усыпанный сочными ягодами, и колючие, как дикобразы, глядичии, и маклюра с желтыми шарами на ветвях. По изгородям вился виноград, в садах от созревающих плодов гнулись ветви абрикоса. Встречался и неприхотливый гость пустыни саксаул, изогнутый и перекрученный, с узкими сухими листочками, не дающими тени. Краски были яркие, как на туркменском ковре.

Горы Копет-Дага, лиловые в мареве жаркого дня, с вершинами, похожими на верблюжьи горбы, медленно двигались за автобусом, а иногда будто даже забегали вперед. Отбившимся от стада барашком остановилось над хребтом кудрявое облачко, горы манили к себе загадочным безмолвием, и казалось, что они совсем рядом, за крайними домами и деревьями. У себя на родине, возле Узбоя, Ашир не видел таких гор. Кочующие песчаные холмы с зализанными ветром верхушками не шли с ними ни в какое сравнение.

По улицам взад и вперед сновали машины. На грузовиках везли снопы зеленого клевера, ящики с алычой и урюком. Их то и дело обгоняли юркие мотоциклы. Встречались и голенастые верблюды с высоко поднятыми головами. Они держались ближе к тротуару и шарахались в сторону от разноголосых сигналов. Только ишаки невозмутимо семенили своими короткими волосатыми ножками, оставляя мережки следов на мягком от жары асфальте. Не обращая внимания на светофоры и милицейские свистки, они шли с опущенными головами, а когда подходил положенный час, становились поперек дороги и, захлебываясь, надрывно орали, словно пришел конец света.

Пешеходы были одеты в белые костюмы, женщины прикрывались от солнца зонтами, а старикам-туркменам зонты с успехом заменяли мохнатые папахи-тельлеки.

Чем дальше ехал Ашир, тем теснее становилось в автобусе. Теперь уже были заняты все места, люди стояли в проходе. Духота нагоняла дремоту. Запах духов, смешанный с перегаром бензина, дурманил голову.

Рядом с Аширом остановилась, держась рукой за перекладину, тихая старушка в красном платье, с украшениями на груди. Вспомнив свою мать, такую же маленькую и тихую, Ашир уступил старушке место и продвинулся к выходу. На остановке створки двери с резиновыми надутыми губами по краям разошлись, и он вышел из автобуса.

Зря брал билет до вокзала, все равно не проехал бы дальше этой остановки…

Никого из своих ребят Ашир так и не встретил. Впрочем, это и лучше — было бы стыдно перед «ими за свое безделье. А через две улицы отсюда — завод.

Пока он стоял на тротуаре, ботинки у него прилипли к размякшему на солнце асфальту, дерни посильнее — каблуки оторвешь.

Ашир подумал, подумал и зашагал туда, где дымила высокая труба с железным колпаком наверху, откуда доносились звуки, похожие на шум идущего по мосту поезда. Он шел не один, в том же направлении спешили рабочие группами и в одиночку.

«Вторая смена», — догадался Ашир.

Он остановился против ворот завода, на другой стороне улицы, как раз в тот момент, когда загудел гудок, сначала тихо и глухо, затем пронзительно, до боли в ушах.

Из проходной хлынули люди, растекаясь потоками в обе стороны. Они шли менее торопливо, чем те, с которыми Ашир несколько минут назад дошел до заводских ворот.

Интересно, с кем из них ему придется вместе работать? Вот он, завод, его, Ашира, завод! За кирпичной оградой кроме трубы, какой-то высокой железной башни с лесенкой и крыш ничего не было видно. А как хотелось посмотреть, что там, за этим забором!

Проходная опустела. Ашир снова побрел к автобусной остановке. За углом была столовая. Он остановился возле окна, втянул в себя жирный запах чего-то жареного и только сейчас вспомнил, что ничего еще не ел сегодня. Не вынимая из кармана денег, он наощупь пересчитал их несколько раз и нерешительно подошел к двери, завешенной от мух марлей.

В большом зале не было ни одного свободного места. В углу нашелся незанятый стул, но на «ем лежал чей- то сверток. Ашир — потоптался между столами и уже хотел было уйти.

— Эй, ремесленник, садись! — донесся до него из угла громкий голос. Ашир сначала не понял, к кому относится это приглашение. Он неуверенно оглянулся. Вихрастый парень в майке махнул ему рукой: — Садись!

Сверток убрали, Ашир снял фуражку и сел на краешек стула.

— Садись смелей, держись бодрей — не в гостях! — заметил тот же вихрастый, обратив к нему приветливую физиономию, усеянную веснушками.

Сидевший за столом напротив Ашира худощавый парень недовольно пробурчал:

— Сейчас ведь Максим придет…

— Придет, и ему стул найдем, не беда!

— Сразу не найдешь.

— Не беда.

— Тебе все не беда, заладил тоже!

Ашир взялся за фуражку и хотел встать.

— Сиди, ремесленник, — остановил его веснушчатый. — Всем места хватит.

Третий из сидящих за столом, пожилой человек с портфелем на коленях, в разговор не вступал, — очевидно был не из этой компании. Он молча доел свою яичницу, вытер губы клетчатым платком, расплатился и ушел. Сверток переложили на его стул, но Максим все не приходил, и стул пустовал до конца обеда.

На столе лежала бумажка, густо исписанная под копирку. Другие зачем-то долго смотрели в такую бумажку, а Ашир, даже не взглянув па нее, заказал плов, побольше хлеба и два чайника зеленого чая. С пловом он разделался быстро, но чай пил не спеша. Как водится, сначала налил его из чайника в пиалу, из пиалы перелил обратно в чайник, потом дал настояться. Когда он снова наполнил пиалу, чай был душистый, прозрачно-зеленый, как лист винограда, пронизанный солнечным лучом. Пиалу он наливал не полную, чтобы чай быстрее остывал.

Парень в майке поглядывал то на чайник, то на Ашира:

— Неужто все выпьешь? — спросил он, отодвигая глубокую тарелку и принимаясь за котлету, обложенную гречневой кашей.

Ашир только улыбнулся в ответ — мол, как бы не пришлось заказывать еще два чайника! Сидевший напротив худощавый парень прищурился, отложил в сторону вилку и, видимо чтобы уколоть любителя чая, с напускной небрежностью проговорил:

— Сергей, сейчас пивка бы!..

Он выложил на середину стола деньги и прикрыл их солонкой. Ашир посмотрел на него с таким выражением, будто говорил: «Пей, если хочешь, пиво, а я буду пить зеленый чай!»

— Что это ты надумал? — серьезно ответил товарищу Сергей. — Мне пива не хочется, и так ремень придется отпускать. — Он пододвинулся к Аширу и спросил: — В ремесленном учишься?

— Учился, уже окончил.

— Токарь?

— Слесарь.

— Какой разряд отхватил?

— Четвертый присвоили.

— Видать, специалист. — Сергей с уважением пододвинул Аширу второй чайник. — Куда же тебя назначили на работу?

Ашир и сам не заметил, как разговорился.

— Назначили на механический… Но я там еще не был. — Последние слова он произнес тихо, про себя.

— К нам, значит? — Сергей откинулся на спинку стула и, склонив голову набок, пристально посмотрел на Ашира, словно оценивая, на что он способен.

— Вы с механического? — Глаза у Ашира поблескивали, словно угольки. Смуглое его лицо с чуть выдающимися скулами выражало и любопытство, и недоверие.

— Куришь? — продолжал допытываться разговорчивый собеседник. Он навалился грудью на стол и выставил перед собой локти. — Или мать не разрешает?

Аширу показалось, что этот вихрастый считает его ребенком и намерен над ним посмеяться. Действительно, на лице у парня, заляпанном до ушей крупными веснушками, напоминавшими сазанью чешую, появилась лукавая усмешка.

— Кури, если хочешь, — ответил Ашир, нахмурив изогнутые брови, хотя обижаться не было причины.

— Понятно! Значит, пальцы не от табака у тебя потемнели. Мастеровой!

— Кое-что умею…

Взглянув на свои руки, уже знакомые с железом и машинным маслом, Ашир убрал их со стола и больше не проронил ни слова. Не за чайником кок-чая хотелось ему встретиться с заводскими ребятами, а в цехе, — чтобы взять инструмент и показать, что он умеет делать.

— Почему же это Максима нет? — беспокоился худощавый, не вспоминая больше о пиве. — Должно быть, сразу в клуб пошел. Пойдем, Сергей?

Они заторопились, чуть сверток свой не забыли,

— Приходи на завод, увидимся, — обернувшись, проговорил Сергей.

Ашир ничего не ответил ему, а про себя подумал: «Приду, обязательно приду!» Держа руки под столом, он отсчитал деньги, расплатился, тщательно проверил сдачу и, не допив чай, вышел на улицу.

Хотя ничего особенного не произошло, но встреча с заводскими ребятами почему-то сразу отодвинула назад и разговор с мастером, и заявление, в котором он сегодня утром старательно выводил каждую букву и которое целый день проносил в кармане.

«Зря пропал день», — думал Ашир, доставая из кармана вчетверо сложенный листок. Не развернув, он изорвал его, оглянулся по сторонам и бросил в арык. Течение подхватило и унесло мелкие клочки бумаги под оголенные водой корневища старого карагача.

Солнце уже укладывало за горами свои раскаленные копья. Дневной зной понемногу спадал, всюду поливали из арыков улицы. Набегавший с гор ветерок гасил палящее дыхание пустыни, охлаждал нагретые стены домов, шевелил на деревьях листья и разносил по городу острый запах джиды.

Горячий цех

Рано начинается летний день — солнце еще не поднялось, а уже светло. Утренний ветерок — сторукий бедокур — надувал пузырями марлевые сетки на окнах, пушистым котенком забирался под простыню, путался в волосах! До сна ли тут!

Ашир открыл глаза, лениво потянулся всем телом, зевнул и даже тихонько застонал от удовольствия: хо-рошо выспался! С минуту он лежал неподвижно, с вытянутыми ногами, глядя в потолок.

Под окном кто-то торопливо протопал. Он насторожился, ему показалось, что это дежурный спешит со звонком. Ашир привык вставать раньше всех, часто не дожидаясь побудки. Вот и сейчас он вскочил с кровати и бросился к тумбочке, на которой лежала по-солдатски сложенная одежда и свернувшийся улиткой ремень. Ашир быстро натянул брюки, опасаясь, как бы его кто не опередил. Но в комнате было тихо, так тихо, что Ашир даже встревожился — уж не проспал ли он подъем. Он протер глаза и осмотрел комнату. В углу до самого потолка громоздились сложенные одна на другую кровати. Только сейчас Ашир вспомнил, что кроме него никого в общежитии не осталось.

Звонка не будет… Опустившись на койку, Ашир вздохнул. За два года учебы он привык все делать по строгому распорядку. Как же теперь жить без звонка? Два года о нем заботились преподаватели, мастер, товарищи. Отныне преподаватели и мастер будут учить и воспитывать других. Из старых друзей рядом никого не осталось, а новых он еще не успел завести.

На улице протарахтел грузовик, возле арыка кто-то плескал водой, должно быть дворник поливал улицу. Стекла окон порозовели, потом стали огнисто-красными, и вдруг в них ударил сноп искр. Из-за деревьев поднялось солнце, огромное, косматое…

Он подошел к висевшему на стене в застекленной рамочке распорядку дня.

— «Физическая зарядка», — прочел он вслух.

Ашир поднялся на носках и быстро присел, потом прошелся гусиным шагом вдоль комнаты, стараясь ступать по одной доске.

По телу пробежал приятный зуд, требующий движения, работы для всего тела, для каждого суставчика. Ашир обулся, перекинул через плечо полотенце, взял мыльницу, зубной порошок и, не надевая рубашки, вышел во двор. Он сделал зарядку, затем до пояса облился водой и вернулся в комнату. Хотелось на чем-нибудь испробовать свою силу. Согнув руку в локте, он самодовольно посмотрел на сжатые в жесткий комочек мышцы.

Ашир был худощав, но широк в кости и жилист, как ахал-текинский скакун. Правда, пожалуй, немного низковат для своих семнадцати лет. Падевая гимнастерку, он заметил, что верхняя пуговица болтается на ниточке, Так на улицу выходить нельзя. Он вытащил из фуражки хранившуюся под кожаным ободком иголку с ниткой и заново пришил пуговицу.

Когда Ашир в начищенных до блеска ботинках вышел из общежития, в ущельях гор еще пенился туман. На улицах было тихо. Автобуса он не стал дожидаться и, свернув в боковую улицу, быстро зашагал к заводу Приподнятое настроение не покидало его всю дорогу.

Чем ближе подходил он к заводу, тем серьезнее и сосредоточеннее становилось его лицо. Завидев высокую трубу с темной гривой дыма, Ашир замедлил шаги. Дым замутнивший утреннюю синеву неба, не таял в воздухе а лишь становился чуть светлее и длинным облаком вытягивался в сторону Кара-Кумов, туда, где находился родной колхоз. Туда же пролетел, грузно покачивая крыльями, двухмоторный самолет. Наверно, он летел за серой или за каракулем, а может быть, вез инженеров на Узбой — разведчики воды были частыми гостями чабанов, пасущих отары овец по всей пустыне.

Ашир радостным взглядом проводил самолет. Пусть в Кара-Кумы еще чаще летают самолеты, а дым из заводской трубы пусть предупреждает пустыню о ее близком конце.

Достигнув завода, он хотел пройти во двор, однако его не пустили, а послали в контору за пропуском. Пропуск тоже сразу не дали, а направили, в отдел кадров. Там с ним побеседовали, велели заполнить анкету. Ашир держал себя уверенно, но когда ему сказали, чтобы он зашел к директору, немного оробел. Он и к директору училища стеснялся заходить, даже вместе с мастером, а тут итти одному, да еще к директору такого большого завода!

Когда он очутился в просторной комнате, уставленной вдоль стен одинаковыми стульями, и, не зная, что делать, принялся мять в руках фуражку, из-за машинки встала пожилая женщина. Она сняла очки и спросила:

— К Николаю Александровичу?

— Это директор? — спросил Ашир неуверенно.

— Да, директора зовут Николай Александрович. К нему?

— А можно зайти?

— Сейчас узнаю.

Женщина вынула из машинки какую-то бумагу, медленно шевеля губами, прочла ее и скрылась за клеенчатой дверью с латунными гвоздиками. Вернулась она с той же бумагой в руках, заложила ее обратно в машинку, достала из сумочки платочек и, глядя на свет, начала протирать очки. Ашир скрипнул половицей.

— Я же сказала, что можно зайти… — рассеянно произнесла она.

Тяжелая дверь кабинета директора закрылась за ним совершенно бесшумно. Ашир осмотрел стол с двумя телефонами и крутящимся вентилятором, обратил внимание на мягкое кресло, обтянутое белым чехлом. За столом никого не было. В недоумении он оглянулся по сторонам. Под висевшим на стене листом бумаги, испещренным жилками изогнутых линий, на диване сидели двое. Один в сером костюме, другой в белой рубашке с короткими рукавами, выше локтей.

Ашир поздоровался. Тот, что был в костюме, встал с дивана и подошел к столу.

— А, трудовые резервы прибыли! — приветливо проговорил он, внимательным взглядом изучая Ашира. — Ну, садись, рассказывай! Главный инженер тоже послушает…

Ашир сел на крайний стул и сложил ладони, зажав их между коленями. Он не знал, что рассказывать. Тогда директор задал ему несколько вопросов относительно учебы, поинтересовался, откуда он приехал в Ашхабад, про мать расспросил.

— Работать сразу начнешь или хочешь положенный тебе отпуск использовать?

Ашир уже думал об этом, но так ничего и не решил. После окончания училища ему полагался месячный отпуск. Конечно, было бы неплохо повидаться с матерью и вообще побывать в своем колхозе. Но и уезжать из Ашхабада не хотелось, только пришел на завод, еще не заглянул в цех — и сразу в отпуск! Хорошо ли? Пока он размышлял обо всем этом, директор прохаживался по мягкой ковровой дорожке и разговаривал с главным инженером.

— В сборочный придется, Олег Михайлович, — вполголоса говорил директор.

Аширу нетрудно было догадаться, что речь идет о нем. Через опущенные ресницы он разглядывал шнурки на своих запылившихся ботинках и жадно ловил каждое слово из этого разговора. Он ничего не видел, кроме своих ботинок, но услышал, как щелкнула кнопка лежавшей на уголке стола папки. Главный инженер, очевидно, тоже встал с дивана и теперь, собрав свои бумаги, горячо возражал директору:

— В сборочном пока обойдутся. Крайне нужен еще один каркасник — литье-то увеличилось! Я прошу вас, Николай Александрович, это учесть.

Телефонный звонок прервал их разговор. Директор взял трубку и кому-то кратко объяснил, что сейчас он занят, но скоро приедет. Ашир понял, что ждут только его ответа.

— Отпуск не надо, сразу давайте инструмент, — сказал он директору.

Особенно понравился его ответ главному инженеру.

— Разумное решение, — проговорил он, подойдя к Аширу. — Горячая пора, не до отдыха сейчас, отдохнуть успеем…

Директор вызвал женщину в очках и распорядился, чтобы Аширу сегодня же дали место в общежитии. Потом он по телефону связался с литейным цехом и, вызвав мастера, которого в разговоре называл почтительно Захаром Фомичом, пригласил его зайти.

Через несколько минут в кабинет вошел маленький старичок. Он сел на предложенный директором стул и принялся набивать трубку, сделанную в виде козьей головы с острой бородкой. Разглядывая мастера, Ашир старался определить, сердитый он человек или добрый. Бледное, изрезанное морщинами лицо старика было чисто выбрито, глубоко сидящие глаза смотрели пристально, мохнатые брови делали их сердитыми.

«Строгий», — решил Ашир.

— Литье закончили, Захар Фомич? — обратился к старику главный инженер.

— Скоро заканчиваем.

— Двенадцатую отлили? Хорошо. Без меня не отправляйте в механический.

Из этой беседы Ашир понял одно: Захар Фомич на заводе человек уважаемый.

— Не успеваем формы как следует сушить. Я уже вам, Николай Александрович говорил, — обратился Захар Фомич к директору. — Каркасники задерживают. — Он сделал просительное лицо, махнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху, и посмотрел в окно.

Наблюдавшему за ним Аширу казалось, что мастер попал в непоправимую беду. Он сочувственно вздохнул и тоже взглянул в окно, на опущенную ветку тутовника с листочками в два ряда, под которыми возились проказливые воробьи, крыльями стряхивая с них пыль.

— Учли вашу просьбу, даем подкрепление, — сказал директор, указывая на Ашира.

Захар Фомич повернулся к Аширу и вскинул брови.

— Слесарь?

— Четвертого разряда, — ответил главный инженер.

Мастеру, видно, это пришлось по душе. Присев рядом с Аширом, он поинтересовался, умеет ли тот делать каркасы. Ашир заерзал на стуле и чистосердечно признался, что каркасы их не учили делать. Линейки, молотки и даже плоскогубцы он и на конкурс делал, а каркасы не умеет.

— Как тебя звать-то? Аширом? Не горюй, Ашир, научишься и каркасы делать, — успокоил его мастер, когда они вышли от директора и, касаясь друг друга плечами, направились по улице к железным воротам завода. Возле проходной Захар Фомич спросил: — Жить где будешь? В общежитии? Правильно, поближе к заводу. Сегодня переселяйся, а завтра на работу.

И на этот раз Аширу не удалось посмотреть, что делалось за широкими воротами, возле которых обрывались стальные рельсы.

Пройдя уже полквартала, он оглянулся. Заводская труба все дымила и дымила, без перерыва и отдыха. Была хорошо видна и железная башня с тонкими перильцами и лесенкой. За перильцами башни на самом верху виднелась небольшая фигурка старика с трубкой в руке.

Новичок

С переездом из одного общежития в другое Ашир рассчитывал управиться за час-два. Имущество у него было незатейливое: белье, зубной порошок, оставшаяся на память о доме ковровая тюбетейка и книжка стихов Махтум-Кули. С этой книжечкой он не расставался, ему подарили ее в школе, после окончания седьмого класса, незадолго до отъезда в город. Почти все стихи из нее он знал наизусть, на берег ее пуще глаза.

Собирая вещи, Ашир взял, в руки заветную книжечку и присел на кровать. Не мог он спрятать ее, не перелистав драгоценные страницы. Вот его любимое стихотворение «Будущее Туркмении». Он прочел его с начала до конца, не глазами, хотя и смотрел в книгу, а напамять, прислушиваясь к голосу сердца.

…И тень и прохлада — в туркменских садах,

Верблюды и кони пасутся в степях,

Рейхан расцветает в оживших песках,

Луга изобильны цветами Туркмении.

…Единой семьею живут племена,

Для пиршеств расстелена скатерть одна…

Ашир читал и мерно покачивался в такт напевной мелодии — ни один туркмен не читает иначе стихи великого шахира Махтум-Кули.

…Посмотрит во гневе на гору джигит —

Робеет гора и рубином горит.

Не воды, а мед в половодье бурлит,

И влага в союзе с полями

Туркмении [1].

Вспомнив свой колхоз, пересохший Узбой, его белое от соли дно и московского геолога — разведчика воды, однажды гостившего у них, Ашир еще раз повторил последнюю строчку:

— И влага — в союзе с полями Туркмении…

Ашир перелистал весь сборник и, перед тем как закрыть его, снова остановился на своем любимом стихотворении, подивившись мудрости великого шахира. Еще несколько минут он посидел в раздумье и начал складывать в узелок свои вещи.

Ему бы сначала устроиться на новом месте, а потом уже сдать постель и забрать из тумбочки ее содержимое. Да вышло так, что постель он сдал, а в общежитии завода кроме койки в этот день ничего не получил.

Поздно вечером Ашир с узелком в руках вернулся на старое место, настолько уставший, будто целый день кетменем ворочал землю.

Спал он плохо, ночь была душная, стены помещения полыхали, как раскаленный под печи. Два раза он вставал и мочил под краном простыню, но уснуть не мог. Под утро Ашир не вытерпел. Он вытащил матрац во двор и только тогда немного вздремнул.

Чуть свет он отправился искать коменданта заводского общежития. Как ни торопился он устроить свои дела, а до полудня провозился и на завод пришел уже после обеденного перерыва. Зато в проходной еще с утра лежал пропуск, оставленный для него мастером, так что теперь дело обошлось без задержки.

Он спешил на работу, и его ждали!

Без привычки на заводском дворе можно было заблудиться. Ашир сначала растерялся в этом небольшом, ко шумном городке. Он принялся было считать корпуса с громадными окнами, но не досчитал до конца. Вагон, в тени которого он остановился, неожиданно сорвался с места, глухо скрипнул на стыке рельсов и быстро покатился в дальний угол двора.

Ашир отскочил в сторону и чуть не попал под грузовик. В кузове стояли тяжелые, сколоченные из толстых досок ящики, наподобие тех, в которых перевозят хищных зверей из цирка или зверинца, только без решеток.

Под широким навесом выстроились рядами новенькие культиваторы для обработки посевов хлопчатника и еще какие-то незнакомые машины, покрытые свежей краской. За стеной самого высокого здания поминутно что-то ухало. Там дрожала земля, будто в нее вколачивали толстые сваи. Забившимся в щелку сверчком звонко стрекотал моторчик, и трудно было определить, где он находится. Со всех сторон слышалась трескотня, похожая на звук сыплющихся на жесть дробинок. Казалось удивительным, как это кленовый садик во дворе завода выносит соседство с грохотом, с угольной пылью, с металлом. Но садик кудрявился, зеленел, а цветы своим тонким ароматом перебивали все другие запахи.

Здание литейной стояло в стороне от других цехов, изрядно закопченное, с частыми оконными переплетами. Ашир старался ничего не пропустить, все увидеть и запомнить, особенно из того, что касалось литейной. Это ведь его цех.

У наружной стены литейной работал электромотор, рядом с ним гудел непомерной величины вентилятор, от которого вдоль стены тянулась труба, соединенная с железной башней. Вблизи эта башня казалась еще выше. Оказывается, это была вагранка, в ней плавили чугун.

Желая поскорее разыскать мастера, Ашир вошел в открытые настежь ворота литейной. Внутри было много людей, однако, занятые делом, они не обратили на него внимания. Он остановился посредине цеха, окончательно оглушенный и растерянный.

В вагранке, возле которой суетились рабочие, рычало и металось пламя, все кругом подрагивало, на окнах полыхало багряное зарево. Земляной пол был изрыт, словно в крольчатнике, всюду рядами стояли ящики, набитые песком. Двое рабочих, в валенках и рукавицах, с синими защитными очками на глазах, поднесли к вагранке ковш, обмазанный внутри глиной. На их лицах блестели капли пота.

— Захар Фомич! — послышалось сквозь шум. — Можно начинать?

Мастер, присев на корточки, осматривал крайнюю, самую большую, форму. Как же Ашир его раньше не заметил? Он уже хотел подойти к Захару Фомичу, но мастер поднялся и сам пошел ему навстречу. Они поздоровались.

— Я пришел… — У Ашира не нашлось других слов.

Мастер улыбнулся.

— Вижу, что пришел. Присматривайся пока, я скоро освобожусь. — Он стряхнул с ладоней песок, подошел к вагранке и заглянул в круглое оконце, за которым огнисто и тяжело, будто живой, шевелился расплавленный чугун.

В сложенные рупором ладони Захар Фомич крикнул:

— Внимание!

Ашир смотрел на все происходящее в литейной и никак не мог понять, что он, слесарь, будет тут делать, чем сможет помочь литейщикам. В голову пришла невеселая мысль, что по ошибке послал его директор в этот горячий цех, где не видно было ни тисков, ни напильников, ни другого слесарного инструмента.

— К лётке, начинаем! — скомандовал мастер.

Коренастый парень, одетый в брезентовую тужурку, стоял наготове с железным ломиком. По команде мастера он сильным ударом пробил залепленное огнеупорной' глиной отверстие немного повыше желобка. Наружу, искрясь и пламенея, вылилась маслянистая змейка. Чуть- извиваясь, она лениво поползла по желобку, выгнулась и скрылась в ковше.

Когда ковш наполнился металлом, парень в тужурке насадил на конец ломика глиняный наконечник и залепил им отверстие. А ковш с жидким металлом поднесли к формам.

Ашир как завороженный смотрел, на край ковша, словно ожидая чуда.

— Лейте! — громко сказал мастер. Он держался спокойно, и его уверенность покорила Ашира.

Шум немного утих. Ковш склонили над формой, и весь цех мгновенно озарило вспышкой молнии. Яркие искры-капельки взметнулись к потолку, они гасли в воздухе и на земляной пол посыпались горячие порошинки.

Залили одну форму, затем вторую. На очереди была третья, самая большая. Мостовой кран, громыхая, поднес к желобку вагранки другой ковш величиной с большую бочку. И опять пробили лётку, и опять потемневшее было дно желобка стало белым, будто по нему текло парное молоко. Прошло несколько минут, и кран бережно и легко, как елочную игрушку, отнес наполненный металлом ковш в конец цеха, и снова там пошел огненный дождь.

Пока заливали последнюю форму, неподалеку вынимали из земли уже отлитые заготовки деталей. Они были громоздкие, шершавые, с глубокими оспинами, не сразу угадывались в них будущие части машин.

Литье закончилось. Стало тихо, как после урагана, от этой тишины звенело в ушах. Над полом поднимался голубоватый дымок.

Зацепив клещами отлитую деталь, Захар Фомич вышел из цеха. Ашир уже начал беспокоиться, что мастер про него забыл. Мимо сновали рабочие, поэтому он не сразу заметил, как к нему подошел валкой походкой борца рослый парень в безрукавке с большими вырезами подмышками и на груди. Чисто выбритая голова его блестела, лицо выражало добродушие. Ашир обратил внимание на его короткую толстую шею и по-детски припухшие губы. Широко расставив ноги, с полусогнутыми в локтях ручищами, он остановился и молча посмотрел на Ашира.

— Ты и есть тот слесарь? — проговорил он неожиданно тонким, певучим голоском, бесцеремонно разглядывая Ашира. — А я думаю, что там за трудовой резерв прибыл.

— Мне мастера надо, — угрюмо отозвался Ашир, давая понять, что он совсем не склонен к долгому разговору.

— А ты подожди ерепениться, я же тебя и сведу, а если хочешь, даже снесу к Захару Фомичу, — нисколько не смутился здоровяк, и на лице его заиграла озорная улыбка. — Идем, он в слесарной.

Аширу ничего не оставалось, как пойти с ним к невысокому зданию, находившемуся позади литейного цеха.

В светлом и просторном помещении мастерской Ашир с радостью увидел знакомые инструменты, разложенные на столах. Он с удовольствием повторил про себя их названия, даже поискал глазами пилку с узкой стальной ленточкой, которую не сразу заметил на стене. Было в мастерской много и не знакомых Аширу инструментов.

Школьную мастерскую с этой трудно было сравнить — оборудование здесь было новое и самое разнообразное.

«Да, на таком большом заводе можно многому научиться», — с гордостью подумал Ашир.

Захар Фомич возился у какого-то ящика. Прежде всего старик спросил у Ашира, устроился ли он в общежитии.

— Устроился, даже комнатку получил…

После того, как Ашир осмотрелся, Захар Фомич ознакомил его с работой слесаря-каркасника. Он рассказал, для чего нужны каркасы и как они делаются.

С робостью и уважением Ашир держал в руках легкую решетку из железных прутиков и проволоки. И хотя мастер сказал, что такие решетки нужды для отливки деталей, он пока еще не понимал, зачем так изогнули эти прутики, да еще переплели их проволокой.

Захар Фомич старался сразу же заинтересовать новичка. Он рассказывал обо всем просто и подробно, понимая; что от того, какими глазами в первый раз взглянет Ашир на порученное ему дело, зависит все — либо он будет трудиться, пусть даже аккуратно, но без радости и страсти, либо вложат в свою работу всю душу.

— Дело твое, Ашир, интересное и нужное, — со стариковской назидательностью говорил Захар Фомич. — Слесарь готовит каркасы для стерженщиц. Те готовят стержни, нужные формовщикам для изготовления форм, без которых и литейщики не отольют детали. А детали, в свою очередь, попадают к фрезеровщикам и токарям. Вот и выходит, что никто из них не обойдется без каркасника, ведь детали машины начинают рождаться у него в руках…

После слов мастера Ашир уже иными глазами взглянул на каркас, который он держал. Теперь железные прутики показались ему косточками живого существа, которые скоро обрастут плотью.

— Ты, Ашир, будешь делать машины. Понимаешь, машины! — горячо говорил старый мастер. — Когда я встречаюсь с колхозниками, что приезжают сюда, к нам, за машинами, так, поверишь ли, годков этак тридцать с плеч сбрасываю. Да и как же не радоваться, если эта машины сделаны моими руками!..

Ашир смотрел на Захара Фомича, и ему почудилось, что старик в самом деле помолодел, — столько задора и огня было в его глазах.

— Выйдет машина в поле, хлопкороб спасибо за нее скажет тому, кто ее сделал. Тебе, Ашир, скажет спасибо! — воскликнул мастер.

Старик повел Ашира в шишельную, чтобы показать, как делаются стержни. Невысокая полнолицая девушка взяла из рук Ашира каркас, который он принес с собой, и уложила его в деревянный ящик с землей. Она утрамбовала влажную сероватую землю, потом перевернула ящик на железный противень. Когда девушка осторожно подняла перевернутый вверх дном ящик, Ашир увидел на противне что-то напоминавшее ему игрушечного коня.

Девушка счистила ножичком с этой игрушки прилипшие опилки, волоски, загладила ямочки и поставила противень в темную печь, похожую на несгораемый шкаф с тяжелой железной дверцей.

— Вот так делаются стержни, — сказал Аширу Захар Фомич. — Потом их сушат и отправляют к формовщикам. Без стержней нельзя отлить деталь с углублением или сквозным отверстием внутри… Научишься и стержни делать.

Трудно было сразу все запомнить. Ашир слушал мастера, наморщив лоб, с озабоченным видом, но сердце его переполняла гордость: он будет делать машины!

— Зубенко, инструмент ему дай какой получше, — обращаясь к здоровяку, распорядился Захар Фомич, когда они вернулись в слесарную. — И растолкуй, что к чему. А ты, Ашир, спрашивай, когда непонятно. Стараться будешь — быстро освоишься. Учиться тебе и здесь придется. Да не только в мастерской, но и в стахановской школе. Это мы сегодня же решим.

Когда мастер ушел, Максим Зубенко надел поверх безрукавки фартук и принялся рубить толстую проволоку.

— Парадную форму тебе придется снять, для работы будет удобнее, — певуче проговорил он, не отрываясь от дела. Работал Зубенко весело, будто играючи, металл под его молотком звенел на разные лады. Лекции читать я не умею, — продолжал он. — Буду учить показом, смотри и вникай. С этого вот и Федор недавно начинал. — Зубенко кивнул головой на второго слесаря, высокого сутуловатого парня, молча рассматривавшего шаблон, оставленный мастером. — А теперь попробуй потягаться с ним!

Молоток поддакнул ему и бойко заплясал в дробном перестуке.

Вскоре нашлось дело и Аширу: ему поручили разматывать проволоку. На вид моток был невелик, Максим легко поднимал его один. Но когда взялся Ашир, оказалось, что это не так просто. Ему стоило больших трудов сдвинуть моток с места.

Под рукой у Зубенко лежало несколько мерок. Он рубил прутики разной величины, а покончив с ними, принес тонкую проволоку, похожую на струны дутара.

— Теперь смотри, что я буду делать, — оказал он, взмахнув над столом обеими руками, словно собираясь показать удивительный фокус.

Ашир и так не сводил с него глаз.

— Берем этот стержневой ящик, шаблон, и кладем его на стол.

Аширу показалось, что это не шаблон, а долбленое корыто, только с хитроумными изгибами и выступами внутри.

— По нему и будем делать каркас.

Зубенко снял с гвоздя висевшую на стене сетку и вложил ее в ящик. Металлическая сетка плотно к нему прилегала, точно повторяя все его изгибы и выступы. Ашир вынул сетку, повертел ее в руках и попробовал растянуть. В ее прочности нельзя было усомниться, чувствовалось, что сделана она не кем-нибудь, а именно Максимом Зубенко.

— Какую деталь будут отливать? — поинтересовался Ашир.

— Корпус автомата к окучнику.

— Разве наш завод окучники делает?

Долговязый парень, до этого молчавший, не удержался и хвастливо заметил:

— Мы не то еще делаем!

— Так» так, Федя, поддержи заводскую марку. Расскажи-ка новичку и про нефтяной двигатель, — подзадорил его Максим.

Но Федор, видно, был скуповат на слова и держал их под замочком. Он больше ничего не сказал.

Толстые прутья Максим гнул в тисках, а проволоку пропускал между своими кургузыми пальцами, выгибал и закручивал ее, как хотел. Не много ушло у него времени на сборку каркаса. Он проверил его по шаблону и, любуясь своей поделкой, объявил:

— Готово!

«Проволоку гнуть и я сумею, не то еще делали в училище».

Веселое настроение Максима понемногу передалось и Аширу. Он осмелел:

— Можно мне попробовать?

— Ты пока смотри, успеешь, — серьезно ответил Зубенко. — Поспешишь — людей насмешишь.

В первый день кроме скрепок и формовочных гвоздей из тонкой проволоки Зубенко ничего ему не доверил. А что их делать! Этих тупых иголок без ушков он нащелкал кусачками больше, сотни. Слесарю четвертого разряда Аширу Давлетову показалось обидным недоверие к его способностям, но он и вида не подал. А перед концом смены пришел мастер Захар Фомич, посмотрел, как он отсекает кусачками проволоку, и сразу же сделал замечание:

— Привыкай с самого начала экономить время, от кусачек тебе скоро придется перейти к более сложным инструментам. То, что ты сейчас делаешь, можно делать в три раза быстрее.

Ашир молча поднял брови и скривил губы. Ему казалось, что он и так мог бы засыпать скрепками всю мастерскую, значит и мудрить тут нечего. Да и куда быстрее — Ашир наловчился щелкать их, как орешки.

— Не веришь? Давай соревноваться.

Захар Фомич взял свободные кусачки и проволоку. Ашир тоже, он не хотел уступать даже мастеру.

— Приготовились, — со спортивным азартом крикнул Захар Фомич. — Ра-аз!

Кусачки щелкнули одновременно. Перед Аширом на стол упала одна скрепка, а перед мастером — три, потому что он захватил своими кусачками сразу три конца проволоки.

— Здорово! — невольно вырвалось у Ашира. Как же он сам до этого не додумался?

— Проворство рук! — потирал ладони Захар Фомич. — А проворство и смекалка в каждом деле — главное. Нехитрая вещь скрепка, но и тут можно время сэкономить. Секунда бережет минуту, а минута — час бережет! Береги, Ашир, время, храни его на сберегательной книжке — разбогатеешь! — Мастер говорил как будто шутливо, но лицо у него было серьезное. — Вот это тоже нужно беречь, как зеницу ока, учти! — И мастер вручил ему постоянный пропуск на завод.

Прогудел гудок. Все заторопились, и пока Ашир переодевался, мастерская уже опустела. Он не спеша вышел из ворот и один направился в новое общежитие. Чего-то большего ждал он от первого дня своей работы, а чего — сам не знал.

Кусочек проволоки

Как-то сам собой установился такой порядок: каждое утро перед началом работы, никого не спрашивая, Ашир доставал из-под стола припрятанный веник и подметал пол. Когда времени оставалось побольше, он протирал смоченной в керосине тряпочкой столы, подоконники и дверь. А однажды он вынес во двор скопившийся в помещении хлам, и в мастерской сразу стало свободнее и светлее.