Рисунки Р. Гершаник
В сопках
Самолеты появились внезапно.
Узкие улицы маленького города, разбросанного на берегу реки, наполнялись людьми. Мужчины на бегу затягивали кушаки, женщины с мертвенно бледными лицами испуганно выглядывали из-за заборов.
Стояло раннее сентябрьское утро. Начиналась золотая манчжурская осень. От реки шел глухой и грозный шум стремительного половодья; старики предсказывали большое наводнение. Над отливавшими желтизной сопками курился прозрачный, едва уловимый светлый дымок.
…Японские бомбардировщики кружили над городом. Один самолет быстро снижался. Подняв головы, тысячи людей — старики, женщины и дети — безмолвно следили за каждым движением самолета. Совсем низко над базарной площадью бомбардировщик замер на мгновение, недвижно распластавшись в воздухе. Отчетливо щелкнули механизмы. От самолета отделились два больших предмета, похожих на свертки…
Бомбы взорвались почти одновременно. Толпа замолкла, словно захлебнулась в клубах черного дыма и горячего воздуха. Затем неистовый вой разорвал безмолвие площади. Десятки людей корчились на земле. Обезумевшие матери метались по площади, разыскивая своих детей. Толпа, хлынувшая в узкие улицы, устремилась к сопкам.
Сделав несколько кругов, бомбардировщики опять пошли на снижение. Теперь бомбы падали беспрерывно, одна за другой. Город запылал сразу в нескольких местах. Сухой треск разрывов наполнял воздух. Бреющим полетом проносились самолеты. Летчики расстреливали женщин и детей из пулеметов. Стреляли почти в упор — в спины, головы, шеи.
Головной бомбардировщик опять делал круги над базарной площадью. Оставляя в пыли кровавые следы, люди ползли к подворотням домов, под защиту хрупких глиняных заборов. Молодая женщина, с лицом, искаженным от ужаса и боли, передвигалась на четвереньках. Останавливаясь, она прижимала руки к животу, становилась на колени и падала, дико вопя. Наконец, прижавшись к большому камню на площади, женщина затихла.
Снизившись, самолет сбросил на площадь последнюю бомбу. Пыль, поднятая разрывом, оседая, покрывала трупы серым саваном. Самолет уходил к сопкам.
* * *
Чжао Шан-чжи лежал на гребне сопки и следил за полетом японских бомбардировщиков. Они приближались. Из горящего города к холмам тянулся густой черный дым. Возле Чжао Шан-чжи стоял новенький пулемет. Чжао сам, своими руками, захватил его у японского отряда в бою под Суйбинем. В заботливых руках Чжао этот вражеский пулемет стал послушным и точным.
У Чжао обезображенное, но мягкое и приветливое лицо. Глубокие шрамы бороздят щеки, лоб, подбородок. Чжао смотрит только одним маленьким умным смеющимся глазом. Другой глаз он потерял в бою. Чжао спокоен. Разведчик, вползший на гребень сопки, быстро рассказывает ему: город почти весь сожжен, сотни женщин, детей и стариков убиты японскими захватчиками. У молодого разведчика по щекам текут слезы.
— Боишься? — спрашивает его Чжао Шан-чжи.
— Нет, не боюсь. Моя мать, мой отец, сестренка, братишка— вся семья моя погибла. Там, где стоял наш дом, теперь черная земля. В золе лежат обугленные тела. Нельзя никого узнать.
Чжао крепко пожимает руку разведчику.
— Крепись, — тихо говорит он ему. — Народ никогда не забудет их кровавых преступлений. Народ отомстит За твою семью, за твоих товарищей, за всех нас. Японцы разрушают наши города, истребляют население, чтобы легче было покорить нашу страну, запугать наш народ, превратить нас в своих рабов.
Чжао помолчал немного и тихо сказал:
— Нужно бороться до последнего вздоха. Если уничтожат наш отряд, на смену нам встанет второй, и третий, и четвертый, — будет драться вся страна. Весь народ поднялся на борьбу. Никто не щадит своей жизни, никто не хочет быть рабом.
Разведчик, сжав губы, внимательно слушает Чжао Шан-чжи, своего командира. Он крепко держит рукой винтовку и яростно хмурит тонкие брови.
— Чжао, я не боюсь ничего, ты ведь знаешь меня не первый день. Приказывай, и я выполню все, что надо.
Самолеты близко, они, как громадные птицы, кружат над сопками. И только головной бомбардировщик, как бы недвижно застыв в небе, парит высоко над сопкой. На гребне ее, закрывшись зелеными ветками кустарника, лежит со своим пулеметом Чжао Шан-чжи. Он лежит на спине, стиснув зубы, и с трудом устанавливает пулемет у себя на груди и животе. Чжао Шан-чжи сгибает ноги и укладывает на тесно сжатые колени дуло пулемета. Ему очень неудобно и трудно управиться с пулеметом, который прижимает его ноги к земле. Чжао поворачивает голову и кричит в кустарник:
— Ли!
На гребень сопки выползает зеленый куст. Чжао сам обучал своих бойцов маскировке. Ли, скорчившись, опускается коленями и руками на землю. Ноги Чжао ложатся на спину Ли. Он помогает своему командиру держать пулемет на весу, дулом в небо. Самолет, снижаясь, делает круг, как хищная птица высматривая добычу.
Чжао на глаз определяет расстояние.
— Ближе, ближе! Хорошо! — бормочет он едва слышно.
Дуло пулемета упорно следует за японским самолетом.
Чжао открывает огонь. Пули бьют по крыльям. Бомбардировщик дернулся и начал быстро набирать высоту, уходя в сторону. Чжао, не отрывая глаз от самолета, ведет непрерывный огонь. Он улыбается. Самолет качнулся раз, другой, вошел в пике и тяжело рухнул на землю.
Тишина. Ли ничего не видит. Он спрашивает Чжао:
— Почему не стреляешь?
Ли не слышит ответа Чжао: страшный взрыв потрясает воздух и землю. Далеко по сопкам разлетелись части японского бомбардировщика. К месту взрыва устремились другие японские самолеты. Партизаны попрежнему лежат неподвижно, скрытые зелеными ветками кустарника. Японские самолеты снижаются, обследуют место падения своего вожака, долго кружат.
Один летчик заметил что-то подозрительное возле сопки, на которой лежат Чжао и Ли. Самолет проносится низко-низко над ними. Грохот мотора заглушил треск пулемета. Самолет задрал нос кверху, качнулся, задел хвостом кустарник, упал на гребень сопки. Медленно разламываясь, он сползает вниз.
Обессиленный, Чжао осторожно стянул со своего живота пулемет. Ли лег рядом с командиром и взглянул в небо. Три самолета летели к сопкам. Над сопками они перешли в бреющий полет, обстреливая партизан из пулеметов. Неподвижный кустарник внезапно ожил: сотни партизан появились в сопках. Самолеты, встреченные огнем, повернули к реке и исчезли в клубившемся дыму пожарища.
* * *
Сумерки медленно наплывали на сопки. Партизанский отряд шел по едва уловимым тропкам, покидая свое убежище. Вместе с ним уходили и жители сожженного города. Отряд Чжао Шан-чжи увеличился вдвое. Люди двигались молча, низко опустив головы. Сотни бойцов потеряли сегодня своих отцов, матерей, жен и детей. Отряд провожали старики и старухи.
Партизаны шли не оглядываясь, крепко сжимая винтовки.
Партизаны уходили в большой поход.
* * *
Крестьянин упорно отказывался отвечать на вопросы остановивших его партизан. Он твердил одно:
— Я хочу видеть партизанского командира Чжао Шан-чжи.
Измученный бессонными ночами, командир отряда спал. Партизанам не хотелось будить его. Крестьянин настаивал:
— Он знает меня. Чжао сам просил предупредить его…
Чжао Шан-чжи внимательно выслушал взволнованную речь крестьянина.
— Хорошо, мы придем, — сказал он. — Но смотри, чтобы никто об этом не узнал.
Поздней ночью вышел из сопок небольшой отряд — человек тридцать.
Впереди, прислушиваясь к шорохам, идут Чжао и Ли. Все партизаны одеты в японскую военную форму. Чжао натянул на себя мундир недавно захваченного японского подполковника.
Недалеко деревня. В ней заночевал японский отряд, сопровождавший грузовики с оружием и боеприпасами для японских резервистов, поселившихся на лучших землях, отнятых у манчжурских крестьян. Вместе с оружием к резервистам направляется группа офицеров.
Возле деревни партизан окликнул японский часовой:
— Стой! Кто идет?
Чжао не остановился. Часовой вскинул винтовку к плечу. Из-за сопок выплыла сияющая луна. У самого дула часовой увидел японского офицера. Бормоча извинения, солдат вытянулся в струнку и козырнул. Потом он грузно опустился на корточки, выронив из рук винтовку…
Палатки японского отряда стояли на деревенской площади, в центре поставленных четырехугольником грузовиков.
Вторым ударом Ли предупредил окрик другого часового. Путь был открыт. Спящих солдат и офицеров, обезоружив, быстро связали.
…Уже занималась заря. Чжао Шан-чжи осмотрел содержимое ящиков и тюков, находившихся на грузовиках. Улыбка радости не сходила с его губ. Оружия оказалось достаточно, для того чтобы создать новый партизанский отряд.
Ли переругивался с одним из японских офицеров. Офицер говорил по-китайски и грозил изжарить партизан живьем, если они не отпустят офицеров.
— На что вы мне нужны! — посмеиваясь, отвечал ему Ли. — Вот если Чжао Шан-чжи прикажет, я отпущу всех.
— Чжао Шан-чжи? — лицо офицера стало мертвенно бледным.
Он уже слышал об этом партизанском вожаке, знал о грозной славе и удаче, которые сопутствовали Чжао в его бесстрашных походах.
Разговор оборвался.
Резкие звуки автомобильных сирен сзывали на площадь деревенских жителей. Одновременно в деревню вступал весь партизанский отряд. На площади Чжао Шан-чжи назначил всенародный суд над хищными чужеземными захватчиками — японскими самураями.
* * *
В декабре начались жестокие манчжурские морозы. Третья антияпонская народная партизанская армия Чжао Шан-чжи отступала под натиском двух японских дивизий. Генералы Иватосу и Накамура вели широкое комбинированное наступление против партизан на участке в несколько десятков километров. Японцы охватывали партизан слева и справа одновременно. В этом наступлении участвовали танки, самолеты и броневики.
Преследуемые японцами, полураздетые, полуголодные партизаны неустанно двигались вперед днем и ночью. Многие, обессилев, падали на землю и навсегда оставались в сопках. Стаи волков и одичавших собак рыскали по следам партизанской армии.
Чжао Шан-чжи упорно вел за собой партизан. Он отчетливо понимал цель наступления японских дивизий: загнать партизанскую армию в мешок и истребить ее. Этому плану Чжао противопоставил свой, разработанный им вместе с командирами партизанских отрядов. Отступая, он завлекал японцев в глубь сопок, стремясь оторвать их от баз снабжения и заставить японские дивизии разбиться на части.
Японцы гнали партизан в сопки, действуя пока сообразно с планами Чжао — заходя в далекие от японских баз районы. Но наступление они вели попрежнему — крупными частями войск. Партизанскую армию загоняли в ловушку — в кольцо японских дивизий.
— Братья командиры! — начал Чжао...
Измученный и истощенный, Чжао лежал возле весело потрескивающего костра. Ли, придвинувшись к нему, тихо рассказывал:
— Чжао, до меня дошел слух, что Байлун задумал перейти к японцам.
Чжао стиснул зубы.
— Не верю! — резко ответил он.
— Хорошо, если бы я с товарищами ошибался! — промолвил Ли. — Сегодня ночью Байлун хочет уйти от нас со своим отрядом.
Чжао Шан-чжи вскочил на ноги.
— Ли, — решительно бросил он своему помощнику, — созывай всех командиров ко мне!
Байлун, командир двухтысячного партизанского отряда, бывший полковник генеральских войск, вышел из хунхузов. Байлун всегда был не в ладах с дисциплиной. Продолжительное наступление японских войск надломило Байлуна, и когда в его отряде появился японский лазутчик, он не расстрелял его, а втайне от своих бойцов-партизан принял условия капитуляции. Байлун предавал свой народ, свою страну.
Командиры собрались быстро. Байлун пришел последним.
— Братья командиры! — начал Чжао свою стремительную, горячую речь. — Хотите ли вы сделаться вечными рабами Японии, или будете с оружием в руках добиваться свободы для своего народа и для своей страны как боевые национальные герои? Братья! На наших глазах враг терзает нашу землю, наш народ. Наша родина гибнет по воле японских грабителей. Мы ведем с ними неустанную борьбу не на жизнь, а на смерть. Старая пословица, братья командиры, гласит: за процветание или гибель государства отвечают все и каждый в отдельности. И тем более бойцы и командиры антияпонской народной армии.
— Верно, верно! — в один голос подтвердили командиры.
И только один Байлун сидел молча, закусив губы.
— Братья командиры! — продолжал Чжао Шан-чжи. — Среди нас сидит предатель, капитулировавший перед врагами нашего народа. Этот предатель должен сегодня ночью…
Байлун вскочил на ноги и выстрелил в Чжао. Но он промахнулся. Раздался второй выстрел — предатель упал на снег. Ли держал в руке маузер. Байлун был еще жив. К костру устремились партизаны.
Весть о предательстве мгновенно облетела весь партизанский лагерь. И никто не пожалел Байлуна. Он умирал возле костра, покинутый всеми и презираемый. Это был конец, достойный человека, предавшего свою родину. Партизаны теснее сплотились вокруг своего испытанного в суровых боях вожака — Чжао Шан-чжи.
* * *
Японцы продолжали стремительно наступать. У партизан вышло все продовольствие. Последние два дня партизаны по пути охотились на волков и диких собак, но учуявшие беду животные держались теперь на значительном расстоянии от изголодавшейся армии.
Всю ночь Чжао совещался с командирами отрядов. Разведчики донесли, что в лоб партизанам движется обходная вражеская колонна. Партизанская армия попала в мешок. Выхода не было. Чжао приказал остановить армию. Голодные и утомленные бойцы опустились на корточки. Спина к спине и плечо к плечу, согревая друг друга дыханием, сидели в сопках бойцы легендарной партизанской армии Чжао Шан-чжи — мужественного героя китайского народа.
…Со стороны реки появились японские танки. Как хищные звери, цеплялись они за ледяной покров сопок, соскальзывали и вновь поднимались. За танками шла пехота. Танки стремились захватить высоты на сопках. Саперы, облегчая танкам восхождение, подрубали ледяную корку, оставляя за собой корявые ямки — ступени. Пехота открыла огонь. Партизаны не отвечали, сберегая патроны. Постепенно вступала в действие легкая танковая артиллерия. Партизаны переменили позиции и смело продвинулись вперед.
Танки потеряли свое позиционное преимущество и начали штурмовать другую цепь сопок. Японская пехота залегла возле танков, стреляла вяло. Тридцатиградусный мороз приковал ее к земле, лишил боеспособности. Солдаты плакали от пронизывающего, ледяного ветра. Ватные штаны, теплые наколенники, собачьи тулупы — ничто не согревало их. Они неохотно меняли позиции, с трудом переползая с места на место.
Чжао Шан-чжи понял неизмеримое преимущество, которым обладает его армия: партизаны выросли в этих краях и свыклись с жестокими ветрами и морозами.
Приказ Чжао всколыхнул партизан: по сигналу — взрыв бомбы — ринуться вперед на танки, на японскую пехоту, перескочить реку.
Вслед за разрывом бомбы тысячи партизан рванулись в атаку.
Японская пехота быстро откатывалась. Танки открыли по партизанам ураганный огонь. Люди падали перед танками, сеявшими смерть. Но остановить отчаявшихся, обезумевших людей было невозможно. Они подходили вплотную, стреляли в щели танков, забрасывали их гранатами. Один танк, скатившись с сопки, обрушился на другой, опрокинул его и придавил.
Вскоре партизаны нагнали японскую пехоту и смяли ее. Пролитая кровь замерзала. Лед покрылся кровавой коркой. Партизаны кололи офицеров штыками, теснили японскую пехоту к сопкам другого берега.
Чжао Шан-чжи шел впереди. Первые партизанские ряды уже выходили на другой берег, когда навстречу им Застрекотали пулеметы японского заслона. Чжао Шан-чжи упал, сраженный пулей в плечо. Он вскочил и, разъяренный, прокричал:
— Братья, вперед!
Партизаны, собрав последние силы, обрушились на японцев. Они дрались за свободу своей страны, своего народа, они могли погибнуть, но должны были победить!
Прорвав кольцо японских войск, они ушли в сопки победителями.
Ко льду реки примерзали тела сраженных японцев…
* * *
Весна. Вскрылись реки. Далеко в сопках, у большого костра, сидит Чжао Шан-чжи с командирами партизанских отрядов. Зажили раны. Партизанский главком вновь со своими бойцами. Третья антияпонская народная армия Манчжурии собирается в новый поход.
Партизаны
День угасал. Солнце уходило за сопки, и косые тени падали на землю. От реки и леса, окаймлявшего левый берег, тянуло мягкой прохладой. Отряд полковника Сонобэ преследовал отступавших партизан. Рассыпавшись цепью, солдаты шли коротким, быстрым шагом. За ними катились станковые пулеметы. Пулеметчики тащили их на длинных кожаных ремнях. Люди шли с опущенными головами, равнодушные, словно их не волновала близость неуловимого противника. Тонкие жесткие ленты ремней жгли плечи. Пулеметчики время от времени останавливались, глубоко и порывисто дыша. Цепь продолжала двигаться вперед.
Начальник пулеметной команды хрипло говорил:
— Вперед! Скорее вперед!
И пулеметчики, повинуясь, бежали за цепью, прыгая с кочки на кочку. Вскоре цепь остановилась. Недалеко, в нескольких сотнях шагов, залег противник. Тихая команда:
— Ложись!
Капитан Ягуци внимательно осматривал местность, пытаясь определить численность противника. Он передал свой бинокль поручику Накамура. Ягуци поднял руку к близоруким глазам, посмотрел на часы и сказал:
— Надо торопиться, иначе стемнеет, и они уйдут в сопки. Поручик, нужно отрезать им путь. Идите на левый фланг и гоните их в мою сторону. Я заставлю их отступить к лесу, а там они встретятся с отрядом полковника.
Поручик поправил пенсне и растерянно взглянул в лицо капитану. Он хотел что-то сказать, но промолчал. Тишину изредка нарушали выстрелы. Меткий огонь партизан заставил и капитана Ягуци опуститься на корточки.
Поручик Накамура слыл в полку доблестным офицером. Появляясь в городе, он выпячивал щуплую, узкую грудь, небрежно, двумя пальцами, придерживая эфес волочащейся по земле сабли. Полный величественного презрения, он всегда смотрел поверх голов прохожих. Солдаты в полку посмеивались за его спиной и дали ему обидное прозвище: «Худосочная цапля».
Слушая приказ командира, Накамура ругал себя за то, что не придумал во-время предлога для отлучки. А теперь нужно торчать здесь, под дулами партизанских ружей! Поручику стало жарко, потом холодно и опять жарко. «Идите на левый фланг и гоните их в мою сторону…» доносились до него, будто издалека, последние слова командира.
— Господин поручик, поторопитесь выполнить мой приказ! — громко произнес капитан Ягуци.
Накамура, сидя на корточках, козырнул командиру, повторил приказание и пошел на левый фланг. Чувствуя на себе взгляды начальника и солдат, он шел прямо, напряженно, расправив узкие, худые плечи. Сабля, глухо звякая, отскакивала от земли и била его по ногам. Солдаты в цепи провожали поручика насмешливыми взглядами и вполголоса обменивались замечаниями по его адресу.
Тоскливо прозвучал одинокий выстрел. Пуля просвистела недалеко от поручика. Накамура упал на колени, боязливо оглянулся, потрогал голову, грудь и, убедившись, что жив и невредим, присел на корточки. Дрожащими руками поправив пенсне, он пополз дальше на четвереньках, ни разу не взглянув на солдат. А те, следя за ним, давились смехом, забывая об опасности.
На краю фланга Накамура встретил лейтенант Оцуки.
— Господин поручик, вы ранены? — взволнованно спросил он. — Не двигайтесь, я прикажу сейчас же перевязать вам рану.
Накамура поблагодарил и присел на корточки.
— Я не ранен. Лейтенант, поручаю вам вывести солдат вперед и отрезать этих бандитов от сопок. Быстрее гоните их на капитана Ягуци. Надо кончать до темноты. Э… э… пришлите сюда моего ординарца. Ну, идите.
Левый фланг отряда рванулся вперед и без единого выстрела занял новые позиции, отрезав партизан от сопок.
* * *
Партизаны редким огнем задерживали перебежки японских солдат. Не хватало патронов: на каждое ружье их было только пять-шесть штук. И на восемьдесят бойцов приходилось пятьдесят старых разнокалиберных ружей. Люди лежали безмолвно, следя за каждым движением японского отряда. Путь в сопки был отрезан. Но если бы этот путь даже был свободным, он привел бы к неминуемой гибели: открытое поле отделяло партизан от сопок. Японские пулеметы стерегли выжженную солнцем равнину.
Командир отряда, крестьянский парень Сун, укрылся за холмом и пристально, не мигая, смотрел на движение японской цепи. Кольцо сужалось.
Командир Сун и его бойцы уже второй день ничего не ели; за два дня им ни на секунду не удалось сомкнуть глаз. Ненависть к захватчикам сделала вчерашних крестьян бесстрашными и неутомимыми бойцами. Они не боялись смерти. Задерживая дыхание, они тщательно целились в головы японцев. Они стреляли только по верной мишени, экономя патроны.
Лицо Суна стало серым от усталости и напряжения. Он прекрасно понимал, что происходит. Японцы не оставили партизанам никаких лазеек. Открыта только одна дорога — через гладкое поле, в лес, к реке. Но и там японцы. Сун напряженно думал, у него быстро возникали планы. Но, трезво оценив обстановку, он убедился в их несбыточности. Сун вспомнил своего друга Чжао Шан-чжи, вожака народной армии. «Чжао нашел бы выход из положения!» подумал он.
— Нет, не нашел бы, — сам себе ответил Сун. — Единственный выход — смерть. Смерть, которая втридорога обойдется врагу. Уничтожить, истребить как можно больше врагов и с честью погибнуть! Умереть так, чтобы наша гибель подняла новые массы на борьбу с кровавыми поработителями!..
До партизан донеслась непонятная команда японского офицера. Японцы выкатили пулеметы и установили их перед своей цепью. Партизаны оживились. Так же экономно, так же тщательно, как и раньше, они начали обстреливать пулеметную прислугу.
Сун сполз с холма и приказал прекратить стрельбу. Партизаны замолкли.
— Братья! — заговорил он. — Враг окружил нас. И нам уже нет спасенья. У нас нет пулеметов и патронов. Смерть поймала и стережет нас. Братья! Мы окружены врагами, они не дадут нам пощады. Вся наша страна, вся Манчжурия, весь народ изнывает от японского гнета. Братья, сейчас мы погибнем. Бейтесь до последнего вздоха. Пусть погибнем, но им дорого обойдутся наши жизни. Братья! Я, ваш командир Сун, поведу вас в последнюю атаку.
Взгляд Суна загорелся непреклонной решимостью. Он замолк на мгновение и оглядел партизан. Они попрежнему лежали неподвижно и смотрели на Суна. Они слушали последний приказ своего боевого командира. На их лицах не было страха.
— Братья! — продолжал Сун. — И среди нас могут быть слабые, которые, быть может, думают, что японцы их пощадят. Позволим этим людям уйти. Мы не трусливы — партизаны не могут быть трусами. Но и среди смелых бывают люди, которые цепляются за жизнь. Японцы никого не щадят. Одни будут уничтожены раньше, другие позже. Народ никогда не забудет нас. Братья, слабые духом, оставьте нас до последней атаки!
Над холмом, за которым укрылись партизаны, засвистели пули. Партизаны лежали молча, не поднимая голов. Японцы выпустили еще одну пулеметную очередь. Седой партизан подполз к Суну и громко сказал:
— Среди нас нет предателей и трусов. Никто не уйдет отсюда. Братья, пусть командир ведет нас в последнюю атаку! Враги нас не пощадят, но и мы их не помилуем. Разве они пощадили моих сыновей, дочерей, старуху? Они сожгли деревню вместе о людьми…
Голос сорвался, старик закашлялся, посинел. Он схватил комок земли, положил его в рот и начал жевать, словно это была не жесткая, опаленная солнцем земля, а кусочек нежного мяса. Лицо его посветлело. Он стал на колени. Партизаны смотрели на старика, как зачарованные. Его ярость наполняла их сердца, зажигала кровь. Глаза старика были полны слез. Они катились по его худым серым щекам крупными прозрачными зернами. Он улыбался, широко раскрывая большой рот; на губах и языке темнела земля. Он плакал и смеялся, этот отчаянный боец, навеки потерявший свою семью, и товарищи по борьбе не сводили с него глаз. Старик вытянул худые длинные руки с огромными черными кулаками крестьянина. Он судорожно сжимал и разжимал пальцы, точно душил кого-то.
Партизаны заговорили сразу. Среди восьмидесяти не нашлось ни одного труса, ни одного предателя. Четырнадцатилетний мальчик Цин, смелый разведчик, сказал:
— Я не уйду ни за что!
Сун взглянул на Цина и вспомнил, как однажды отряд подобрал этого мальчика — оборванного, голодного — в деревне, сожженной японцами. Цин случайно спасся от расправы. Сун вспомнил и подвиг маленького Цина: он завел японский отряд к партизанам, в лагерь Чжао Шан-чжи.
* * *
Это было поздней весной. Японский карательный отряд, преследуя партизан, заблудился в сопках. Японцы нигде не находили выхода. На третий день бесплодных поисков они встретили грязного, исхудалого китайского мальчугана.
Офицер на ломаном китайском языке приказал ему вывести их на правильную дорогу, обещал ему много денег, одежду, пищу. И офицер обещал застрелить его, если он обманет японцев. Мальчик молча кивнул головой и повел карательный отряд за собой.
Он шел уверенно и спокойно, ел рисовые лепешки, которые ему дал офицер, и вел отряд по едва заметным тропкам. Сопки раскрывались перед ним, как перед волшебником. Наевшись, мальчик тихо запел. Он пел грустную китайскую песенку. Он пел все громче и громче. Офицеру послышался шелест в кустах, что-то молниеносно мелькнуло. Он запретил мальчику петь и настороженно оглядел холмы, уплывавшие в вечерние сумерки.
— Скоро ли ты выведешь нас на дорогу, маленький негодяй? — нетерпеливо спросил он мальчика.
— О! Скоро, очень скоро, большой начальник, — улыбаясь, ответил мальчик и повел отряд дальше в сопки.
Все совершилось внезапно…
Цин повел карательный отряд...
Партизаны обрушились на японцев, как стремительный горный поток. Японцы не успели даже сообразить, что произошло.
…Через час партизаны с песнями покидали место жаркой схватки. Тяжело нагруженные новым оружием и дорогими трофеями, возбужденные успехом, они уходили в глубь сопок, в свою родную стихию, знакомую им, как жизнь, как труд. Рядом с вожаком партизан, с неуловимым и бесстрашным Чжао Шан-чжи, шел мальчик Цин. Они шли обнявшись, словно отец с любимым сыном. Мальчик что-то оживленно рассказывал и смеялся…
Сун ласково посмотрел на мальчика, поманил его к сере и громко, чтобы слышал весь отряд, сказал:
— Ты один должен вырваться отсюда. Ты должен пробраться к Чжао Шан-чжи, рассказать ему все и привести его сюда. Пусть наша смерть будет отомщена. Когда мы бросимся на японцев, ползи в сопки. Во время боя они не заметят тебя.
Цин отрицательно покачал головой.
— Я хочу быть с вами до конца.
— Ты должен уйти! — закричал старик.
Все партизаны одобрили решение Суна. Мальчик нехотя подчинился и отполз на край холма.
Вновь застрекотали японские пулеметы, совсем близко, и, словно перекликаясь, застрочили другие, тоже японские. Сун вытащил маузер из деревянной кобуры. Седой партизан отбросил ненужное теперь ружье и вытащил из-за пояса самодельный крестьянский нож, длинный, широкий. Сун встал во весь рост, и за ним встали все партизаны. Пулеметы на мгновение смолкли. Японцы были уже не далее двадцати шагов. Сун скатился с холма, за ним рванулись партизаны. Пулеметы вновь застрекотали…
* * *
Поручик Накамура, укрывшись за маленьким холмиком, наблюдал за своим отрядом. Редкие выстрелы партизан не могли угрожать ему. Рядом лежал ординарец с большим полевым биноклем. Накамура изредка что-то бормотал.
— Как ты думаешь, мы ничем но рискуем? — спросил он вдруг.
— Самое удобное и безопасное место, господин поручик, — ответил ординарец.
Пулеметы замолкли. Перестали стрелять и партизаны.
Японские солдаты, два дня преследовавшие партизан, измученные, лежали на земле. В передовой цепочке было двенадцать солдат. Они залегли у самого холма, где были партизаны.
— Хорошо сейчас дома, в деревне! — тихо сказал один.
Правофланговый так же тихо ответил:
— Надоело здесь. Говорили, что будем иметь дело с армией, а ведь это всё простые крестьяне. Они ненавидят нас.
— Видал, где залег поручик? — спросил первый. — Там его и снарядами не достанешь. А нас подсунули к самой волчьей пасти.
— Кикуци, скажи-ка, если нас убьют здесь, родители получат пособие? — спросил один солдат другого.
— Дурак! Получат на поминки. Если бы ты был поручик, твоя семья получила бы неплохую пенсию, старики твои жили бы да поживали, да водку попивали. А родителям солдата дадут только на поминки, не больше.
Правофланговый чихнул и больше не поднимал головы. Кикуци злобно засмеялся и добавил:
— Полковник сказал как-то, что если всем солдатским семьям постоянно давать пособие, наша империя скоро станет нищей. Он еще сказал, что солдат сражается и умирает не за пособие для семьи, а за императора и за честь империи. Понимаешь? И не чихай, пожалуйста, лейтенант ползет.
Солдаты, уткнувшись в землю, замолкли.
— Почему не стреляете? — обратился лейтенант к правофланговому.
Тот закашлялся, покраснел и сказал:
— Не в кого стрелять, господин лейтенант. Они даже носа не показывают.
— Все равно, их надо запугать, чтобы сдались. Мы сейчас пойдем в атаку. Будьте настоящими солдатами императора, не позорьте наш полк. Вы меня знаете — застрелю, если отступите.
Лейтенант отправился обратно. Не успел оп проползти несколько шагов, как с холма, словно град камней, обрушились партизаны. В воздухе носились дикие вопли, стоны раненых, сухой треск пулеметов. Сун прыгнул на лейтенанта Оцуки, придавил его к земле и выстрелил ему в затылок. Оцуки вздрогнул и вытянулся, худой и длинный. Седой партизан упал на землю со вспоротым животом. В своих объятиях он держал унтера Ясима. Старик задушил его своими железными руками.
Партизаны не отступали. Даже раненные, они подползали к японцам, хватали их за ноги, валили на землю, Пушили, рвали одежду.
Японцы дрогнули под этим неистовым натиском и отступили, но сейчас же к ним подоспела помощь. В тыл партизанам ударил отряд капитана Ягуци. Рукопашный бой продолжался еще долго. Партизаны дрались исступленно, до последнего вздоха. У холма трупы японцев и китайцев валялись вместе.
Победа японцев была куплена дорого: у них погибло больше пятидесяти человек.
Поручик Накамура из-за своего прикрытия видел все. Ужас сковал его. Он вцепился в плечо ординарца и не выпускал его до конца схватки. Только увидев капитана Ягуци, суетившегося с револьвером в руке возле холма, Накамура выполз из своего убежища, незаметно приблизился и упал на тела убитых. Так он пролежал несколько минут, затем застонал, приподнялся и сел. Он застонал громче, ощупывая свою голову. Увидев поручика, Ягуци направился к нему.
Накамура встал и, пошатываясь, пошел навстречу капитану.
— И на этот раз невредим! — болезненно улыбаясь, сказал он.
— Поручик, вы были в самой гуще сражения, а ведь они дрались, как звери. Вас бережет само небо, если вы действительно невредимы.
— Я думаю, они оглушили меня прикладом. Но я успел прикончить двух бандитов.
— Ваш подвиг, несомненно, будет отмечен. Вы повели солдат в бой и держали себя, как подобает самураю.
Накамура расцвел. Отряхнув, мундир, он оправил пояс и саблю, будто жестокое сражение было для него самым обычным делом, потом равнодушно взглянул на трупы.
Сигнальный рожок известил о приближении отряда полковника Сонобэ. Маленький грузный полковник катился на коротких толстых ногах, словно бочонок. За ним семенили штабные офицеры, а чуть дальше свободным шагом двигался отряд. Ягуци и Накамура заторопились навстречу полковнику. Рапортовал Ягуци. И пока он говорил, Накамура стоял рядом, прямой, с выпяченной грудью.
— Семьдесят девять бандитов убито в ожесточенном рукопашном бою, ни один не ушел. Вверенный мне отряд понес тяжелые потери, на поле брани осталось пятьдесят доблестных воинов императора. Они погибли, храня честь и завоевывая новую славу для императорской армии… Должен отметить геройское поведение всего отряда, особенно поручика Накамура, бесстрашно сражавшегося в самой гуще бандитов.
— Поздравляю с отличной победой. Представлю отряд к награде, в том числе вас, капитан Ягуци, и вас, поручик Накамура.
Полковник пожал им руки.
— Надо составить донесение в штаб дивизии и отправить с каким-нибудь офицером.
— Разрешите мне, господин полковник! — попросил Накамура.
— Ну что ж, поручик, поезжайте утром пораньше. Между прочим, господа, командование дивизии не склонно верить бумажным донесениям. Оно требует, так сказать, вещественных доказательств. Никак не придумаю, что им послать.
— Разрешите предложить, господин полковник!
Сонобэ кивнул головой.
— Можно собрать все оружие бандитов и отправить в штаб вместе с донесением, — сказал капитан Ягуци.
— Оружие — не доказательство. В каждой деревне его можно собрать.
— Позвольте мне, господин полковник, предложить выход, — сказал Накамура. — Я предлагаю отрубить всем бандитам головы и представить их в штаб как самое убедительное доказательство.
— Блестящая идея, поручик! — вскричал полковник. — Вы не только воин, но и человек оригинальных идей. Капитан, прикажите солдатам исполнить предложение поручика.
Накамура чувствовал себя великолепно. Он представлен к награде. Его посылают в штаб с донесением. Он приедет туда как герой сражения и привезет боевые трофеи — головы бандитов. В газетах будет описан его подвиг…
Солдаты неохотно выполняли приказ капитана. Усталые, измученные двухдневным походом и жестоким сражением, озлобленные, они не торопились. Офицерам пришлось показать пример… Головы сваливали в огромные мешки. Только поздней ночью солдатам удалось прилечь. В дальнем углу лагеря слышался тихий шопот:
— Кикуци, Кикуци! Спишь?
— Нет, — ответил Кикуци.
— Я думаю, небо отомстит нам за надругательство над мертвыми. Нельзя было этого делать, — прошептал Ногуци. — Это принесет нам несчастье. Вот увидишь. Иноскэ убит, Накара убит, весельчак Кици убит. В нашем взводе убито шестеро. За что они погибли? Кикуци! Скажи, за что мы погибнем?
Ногуци замолчал. Он перевернулся, лег на живот, приподнял голову, вглядываясь в черную бездну ночи. Потом проговорил:
— Я тебе еще вот что скажу: я не хочу больше воевать.
Солдат умолк. Он лежал неподвижно, словно уснул тяжелым, мертвым сном. Кикуци долго ворочался, потом придвинулся к Ногуци вплотную и зашептал ему на ухо…
* * *
Ранним утром из лагеря двинулся небольшой отряд во главе с поручиком Накамура. Две подводы везли мешки с трофеями. Накамура быстро шел впереди отряда, смешной и напыщенный, преисполненный сознанием важности поручения. Отряд двигался к ближайшей станции. Район был беспокойный, и потому солдаты шли с винтовками наперевес. К полудню впереди показалось небольшое здание станции. Накамура заторопился, вызвал начальника станции, приказал подать паровоз и платформу. На платформу взвалили мешки. Накамура показалось, что никто не понимает значения его экспедиции, и он велел высыпать головы из мешков. Головы покатились по платформе, как арбузы. «Это полезно, — подумал Накамура, — для острастки населения. Пусть все видят, как мы поступаем с бандитами».
Накамура представил себе прибытие в Харбин, атаку репортеров, щелканье фотоаппаратов, рукоплескания японских резидентов. Он позаботился о встрече, послав друзьям подробную телеграмму.
Встреча, как и ожидал Накамура, была пышной. Сотни японцев, выстроившись на перроне, приветственно помахивали флажками. Целый рой репортеров и фотографов осаждал поручика и платформу Друзья пожимали Накамура руки, похлопывали его по плечу, называли героем, вестником победы. Всю дорогу к штабу они кричали: «Банзай! Банзай!»[1].
Отряд Накамура разместился на двух грузовиках. На одном — солдаты и поручик, на другом — головы. Перед штабом солдаты и поручик спрыгнули с грузовика. На улицу вышел командир дивизии. Накамура подхватил саблю и заторопился ему навстречу. Солдаты, выстроившись у грузовиков, взяли на-караул. Накамура, вытянувшись, рапортовал генералу. Генерал равнодушно слушал, но когда Накамура визгливо доложил, что военные трофеи в виде отрезанных партизанских голов доставлены с поля сражения в количестве семидесяти девяти штук как вещественное доказательство, генерал оживился. Он удивленно повел бровью и направился к автомобилям. Поручик забежал вперед, изгибаясь и оглядываясь, подскочил к грузовику и угодливо откинул заднюю стенку.
На генерала, на толпу, на солдат смотрели мертвые головы партизан. Серые лица, открытые закатившиеся глаза, измазанные в крови щеки, лбы, носы, высунутые опухшие языки.
Генерал засмеялся и, обращаясь к поручику, просипел:
— Э… Сонобэ все такой же шутник!
Накамура нашел момент наиболее благоприятным и позволил себе, подобострастно улыбаясь, заметить:
— Это мое предложение. Идея отрезать головы возникла у меня.
— Э-. великолепно, поручик, великолепно!.. Истребление непокорных — долг японских офицеров.
Вечером полупьяный Накамура лежал на толстых цыновках в чайном домике. Его окружали собутыльники и гейши[2]. Он без умолку рассказывал им о последнем сражении:
— Никакого выхода у нас не было. Мы должны были победить или умереть. Я повел солдат в атаку. Завязался горячий бой. Вокруг меня громоздились горы трупов. Я и мои солдаты дрались, не щадя себя. Я бросался в самые опасные места, рубил, стрелял…
* * *
Цин вполз в лагерь Чжао Шан-чжи на животе. Израненные, опухшие ноги уже не могли нести его тело. Он долго бродил в сопках, выискивая лагерь. Он шел быстро, временами бежал. Всю ночь он не останавливался на отдых — только бы скорее найти Чжао и рассказать ему все.
Слушая Цина, Чжао все ниже опускал голову. Цин рассказывал торопливо и подробно.
Лагерь снялся в несколько минут. Три тысячи партизан были разбиты на три колонны. Получив приказ, они быстро скрывались в сопках, торопясь на выручку к друзьям. В пути Чжао Шан-чжи узнал страшную новость. Путевой сторож, видевший платформу, на которой лежали отрубленные головы, прибежал рассказать об этом партизанам. Чжао застонал и присел на корточки. Партизаны засыпали сторожа вопросами, и он поведал им о страшной судьбе отряда Суна. Войны сжимали оружие, потрясали им в воздухе и посылали японцам проклятия. Ярость душила людей… Мужественные бойцы плакали, не стыдясь своих слез.
К полудню колонны Чжао окружили район, в котором находился отряд полковника Сонобэ. Чжао готовился нанести японцам удар поздно ночью, чтобы застать противника врасплох и не позволить ему пустить в ход военную технику. Он удерживал своих бойцов, рвавшихся в бой.
— Братья, они не уйдут! Они навсегда останутся здесь. Ночью мы возьмем их в кольцо и задушим.
И партизаны ждали. Они нетерпеливо выползали на гребни сопок и смотрели вдаль, туда, где в наступавшей темноте редкими огоньками обозначался японский лагерь.
* * *
В большой палатке штаба полка собрались офицеры. Пришел и полковник Сонобэ. Потирая руки, он устроился на самом удобном месте, которое уступил ему капитан Ягуци. Беседа, прерванная появлением полковника, возобновилась.
— Я думаю, если позволит господин полковник, — продолжал замолчавший было Ягуци, — что наши операции в этом районе закончены. Вчера мы, несомненно, истребили шайку Чжао Шан-чжи. Я всегда считал, что у него имеется всего несколько десятков человек.
— Вы убеждены, что это был Чжао Шан-чжи? — спросил полковник.
— Только эти головорезы могут так драться. И заметьте, господин полковник: главарь был худой и высокий. Нам так и описывали Чжао Шан-чжи. Здесь больше делать нечего. Хорошо бы вернуться в Харбин, отдохнуть. Да и солдаты устали. Ведь уже третий месяц мы в походе…
— Завтра утром я жду поручика Накамура из Харбина, — прервал его Сонобэ, — Он, очевидно, привезет новые приказы из штаба. Быть может, нам действительно дадут небольшой отдых. Но сегодня я хотел бы поговорить с вами о других делах, господа. Мне известно, что у некоторых солдат появились нехорошие настроения, в частности, в вашей роте, капитан Ягуци. Есть сведения о том, что солдаты не желают воевать. Правда, таких очень мало — два-три. Я обращаю на это внимание офицеров. Час назад, — вам это еще неизвестно, капитан, — рядовой вашей роты Кикуци повесился в лесу. Он оставил солдатам записку. Вот она. Я прочту.
Полковник помолчал и посмотрел на офицеров маленькими злобными глазами, заплывшими жирком.
— Он пишет: «Я не хочу больше воевать. Солдаты, вы убиваете неповинных! Мы ведем в Манчжурии войну против беззащитного населения. Солдаты, вы все знаете меня: я — Кикуци из деревни Оно, уезда Кива, префектуры Нарасино, рядовой второго взвода третьей роты. Я протестую против этой хищническом воины, которой не кочет наш народ. Товарищи солдаты, бросайте оружие, требуйте отправки домой, на родину! Своим поступком я хочу обратить ваше внимание на недостойную войну, которую наша армия ведет против беззащитного народа».
Сонобэ кончил читать. В палатке воцарилась глубокая тишина. Ягуци побледнел.
— Господа офицеры, — продолжал полковник, — эту записку нашли у рядового Ногуци. Он читал ее солдатам третьей роты. И когда его схватили, он заявил, что вполне разделяет взгляды Кикуци. Я приказал расстрелять рядового Ногуци. Предупреждаю офицеров, что за малейшее ослабление дисциплины буду предавать их военному суду. Каждого солдата с такими опасными мыслями надо расстреливать на глазах у остальных.
Офицеры расходились из штабной палатки молча и суетливо…
* * *
С трех сторон массами надвигались партизаны на японский лагерь. Бесшумно, на животах и на коленях, двигались бойцы в густой темноте. Они ранили руки, ноги и лица о кустарник и острые камни. Впереди отряды разведчиков снимали японских часовых.
И сразу, словно бурная река прорвала плотину, партизаны ворвались в японский лагерь. Неистовый рев и разрывы гранат наполнили воздух. Партизанские гранатометчики рвались к центру лагеря. Застигнутые врасплох японцы отчаянно защищались. Пулеметная рота открыла бешеный огонь. Но партизаны все прибывали и прибывали. Они вырастали из темноты ночи, страшные и яростные; Они были всюду, окружая и уничтожая японцев. Зазывая об опасности, они бросались под пулеметные струи. Раненные, они подползали к пулеметчикам, хватали их за горло, валили на землю и душили.
Сражение закончилось только к утру. Весь лагерь был в руках партизан. Не ушел ни один враг.
Чжао Шан-чжи, боевой вожак партизанских колонн, лежал на носилках, принесенных из лагерного лазарета. Он был ранен. Превозмогая боль, он отдавал приказы, улыбался бойцам. Партизаны подсчитывали боевые трофеи — орудия, пулеметы, винтовки, гранаты. Чжао Шан-чжн довольно улыбался. Рана заживет, и он опять пойдет во главе своей бесстрашной армии навстречу суровым боям.
Расталкивая бойцов, к носилкам подошел командир разведывательного отряда с залитым кровью узелком б руке. Переведя дыхание, он доложил командиру:
— Мы обнаружили японский взвод, который обстрелял нас. Он возвращался со станции. Это, очевидно, и есть тот отряд, который отвез головы партизан в Харбин. Я должен был принять бой, и мы уничтожили отряд. Долго искали офицера, наконец нашли. Он целовал мне ноги, хватал за руки, давал деньги, просил пощады Я отрубил ему голову. Вот она!
И разведчик, развернув узелок, высоко поднял отрубленную голову. Застывшие губы скривились в жалкой гримасе. Открытые глаза еще горели диким страхом. Это был единственный раз, когда самурай Накамура видел манчжурских партизан так близко…
Отряд О Лан
Могучий весенний дождь напоил землю. По дороге струились ручейки. Они бежали к обрыву, где, пенясь, шумела река. Земля цвела, наполняя воздух густым запахом весны. Ветер разгонял тучи. Солнце заходило.
По дороге бегали взапуски полуголые ребятишки. Их радостные крики неслись вперегонки с ручейками к реке. Из глиняной фанзы вышла женщина. Домотканый халат плотно охватывал ее крепкое тело; черные, загорелые ноги были оголены почти до колен. Она вышла на середину дороги и, обернувшись к реке, остановилась. Далеко, у обрыва, мелькали детские фигурки. О Лан приложила ко рту руки, сложенные трубочкой.
— Ио, ио! — заметался в воздухе ее крик.
«Ио, ио, Лю…» разносил ветер.
Глухо застучали двери фанз. На дорогу выходили женщины. Старики рассаживались на порогах. Покряхтывая, они молча поднимали головы к небу, неподвижно смотрели вдаль. Женщины подходили к О Лан, истошно крича. «Ио, ио, ио…» катился по дороге призыв, убегая с весенним потоком. Дети, возбужденные, забрызганные водой и грязью, вприпрыжку бежали обратно к деревне.
Женщины сбились в кучу, они говорили все сразу, перекрикивая друг друга.
— В соседней деревне появились японцы, — сказала вдруг Ла Лин. — Завтра они уж наверняка будут здесь.
Женщины замолкли и тесно окружили Ла Лип, ожидая, что она еще скажет. Но Ла Лин молчала и, казалось, не собиралась больше говорить. Женщины придвинулись к ней вплотную. Старуха, толкнув Ла Лин плечом, хрипло спросила:
— Откуда ты знаешь, что японцы пришли в соседнюю деревню? Почему женщина может знать об этом? Удивительно, как ты все узнаешь! Словно тебе письмо прислали!
Ла Лин упорно молчала. Тогда спокойно и уверенно заговорила О Лан. Она слыла в деревне разумной и работящей женой, заботливой матерью. С ней советовались женщины, поверяя свои горестные думы. Мужчины с опаской поглядывали на красивую и сильную О Лан. Они побаивались ее прямоты и смелости. Даже вечно недовольные старики уважали ее за твердый характер и упорство в работе.
— Утром приходил Ван, — заговорила она. — Он сам видел, как японцы пришли в соседнюю деревню. Он слышал там выстрелы и крики. Он был здесь утром и ушел дальше, торопясь сообщить об этом в отряд Чжао Шан-чжи. Ла Лин сказала правду, и нечего пялить на нее глаза.
Старуха Чжу Чан крикнула:
— А скажи нам, О Лан, что еще говорил твой муженек Ван? Разве он не сказал, как мы должны поступить? Разве мужчины не придут защитить нас? Они ушли в сопки и рады безделью. Им наплевать на то, что здесь остались одни только женщины и дети, да еще вот эти, — и старуха кивнула на стариков, сидевших возле фанз.
— Я не думаю, чтобы мужчины бездельничали в сопках, — ответила О Лан. — У них там достаточно всякого дела. Ван ничего не сказал мне, как мы должны поступить. Время сейчас такое, что женщины тоже должны подумать о своей судьбе, о своих детях. И не надо так голосить, толку от этого не будет никакого.
В толпу протиснулись вернувшиеся с реки ребятишки. Отыскивая своих матерей, они хватали их за халаты, жались к ним. О Лан гладила по головке маленького крепыша. Он смотрел на нее и смеялся.
— Я думаю, — сказала Ла Лин, — что мы должны забрать детей и уйти в сопки к мужьям. Надо уходить скорее, пока японцы не пришли сюда. Вот, пускай О Лан тоже скажет, как мы должны поступить. Надо ли забрать с собой и детей и стариков? Японцы сожгут деревню и людей сожгут — я так думаю.
— Надо забрать детей и уходить отсюда, — громко сказала О Лан. — Только незачем нам с детьми и стариками итти[3] к мужьям. Пусть старухи забирают детей и уходят с ними в дальние деревни, пусть и старики с ними пойдут. Женщины, имеющие достаточно сил, должны вооружиться, как могут, и итти в сопки. Разве мы слабее мужчин, разве это не наша земля? Или нам нет никакого дела до того, что весь народ бьется с врагами?
О Лан подняла руки.
— Если все со мной согласны, то сегодня ночью отправим детей и стариков. А потом женщины соберутся у моей фанзы, пойдем в сопки.
Поймав руку своего сына, О Лан прижала ее к бедру и пошла к фанзе. Женщины не расходились, горячо обсуждая слова О Лан.
— А ведь мой старик не пойдет с нами, — сказала, сокрушенно качая головой, старуха Чжу Чан.
— Почему он не пойдет? — спросила Ла Лин.
— Он с ума спятил. Говорит, помрет на той земле, которая его породила.
Женщины расходились медленно. Они не могли решиться на что-либо сразу. Все решалось мужьями, родителями, волю которых они безропотно выполняли. Женщина никогда не была другом мужа: она была рабыней раба…
* * *
Застонала земля под тяжестью танков, ударов снарядов и бомб, загорелась и опалила народ ненавистью.
Враг, вторгшийся в страну, сжигал города и села, вытаптывая любовно обработанные поля, истребляя все живое. Народ восстал против чужеземных поработителей. На фронт пошли молодые и старые. Они бились насмерть. Фронт разрастался. И опять шли отовсюду молодые и старые, даже дети. Но фронт народной войны звал снова… И тогда пошли женщины. Они встали рядом, плечо к плечу с отцами и мужьями, братьями и сыновьями. Женщины пошли в бой!
* * *
В бледном предрассветном тумане тянулись вереницы людей. Жители уходили из деревни, сгибаясь под тяжестью узлов. Сонные дети плакали, зябко ежась от холода и цепляясь за халаты матерей. Взрослые шли молча, изредка поворачивая головы к деревне, подолгу печально оглядывая ее. Старуха Чжу Чан суетилась вокруг колонны, то и дело покрикивая на отстающих.
— Перестаньте плакать! — кричала она детям. — Вот услышат японцы, догонят нас.
Дети замолкали, пугливо озираясь, размазывая по лицу слезы грязными кулачками. Некоторое время они молча и торопливо семенили ножками, но потом опять начинали хныкать, и Чжу Чан свирепела.
— Всех прогоню обратно, — визгливо кричала она, — японцам отдам!
В самом конце колонны, опираясь на крепкую суковатую палку, плелся муж Чжу Чан, глубокий старик.
— Моя земля, земля моя!.. — горестно бормотал он.
Несколько позже деревню покинул другой отряд, который О Лан повела в сопки. Женщины шли рядом, плечо к плечу. За поясами их виднелись рукоятки больших самодельных ножей. Время от времени О Лан пропускала отряд вперед, внимательно оглядывая ряды. Строгое, суровое лицо ее озарялось улыбкой. Семьдесят женщин решительно шагали по дороге.
О Лан позвала Ла Лин и тихо заговорила с пей:
— Ван сказал, что нам дадут оружие и обучат стрельбе. Они будут ждать нас возле Черных холмов.
— А сумеем ли мы обучиться такому делу?
— Если человек решился воевать, он все может сделать. И если мужчины могут стрелять, то почему мы не можем? Мы должны научиться как можно быстрее.
— О Лан, мы останемся в отряде мужчин?
— Нет. Ван сказал, что нас обучат военному делу, дадут несколько мужчин в помощь, на первое время… Мы должны будем сами действовать.
Наступило утро. Накрапывал дождик. Деревня осталась далеко позади, утонула в ложбине у реки. Вскоре исчезла и река.
— О Лан, ты когда-нибудь видела живых японцев? — спросила Ла Лин.
— Видела один раз в прошлом году. Я тогда вместе с Ваном возила бобы в город. Там и видела их.
— А я ни разу еще не видела. Какие они?
— Такие же, как и мы, только меньше нас. Они любят ходить со стеклами на глазах[4]. И совсем не страшные. Только у них есть машины, которые убивают и сжигают.
— О Лан, а ты можешь стрелять из ружья?
— Ван показал мне, как надо стрелять. Он очень метко стреляет.
От отряда отделилась пожилая женщина и пошла в ногу с О Лан. Ей очень хотелось спросить своего командира о чем-то, но она стеснялась Ла Лин, искоса поглядывая на нее. Наконец не утерпела и спросила:
— Верно ли, что японцы сжигают пленных живьем?
— Может быть, — ответила О Лан.
— А что они будут делать с женщинами, которых возьмут в плен? Тоже сожгут?
— Не знаю. А ты не попадай в плен, и ничего не будет. Нехорошо, когда человек заранее думает о плене, — он плохо воевать будет.
— Нет, О Лан. Я совсем не боюсь японцев, даже если они меня два раза будут жечь. Я спрашиваю тебя потому, что все бабы толкуют об этом, и каждая говорит по-своему. Я думаю, что тебе нужно поговорить с отрядом, чтобы не было такой болтовни. Раз мы пошли на войну, значит каждый должен знать, с кем будет драться. Японские войска сжигают живых людей. Мы им тоже не дадим пощады!
* * *
Человек скатился с холма и, смеясь, крикнул: