Из записок военного корреспондента
…Во имя жизни — Родине обет Сражаться на смерть дали мы, солдаты. А. Сурков
ДЕСАНТ
Десант в Крым — так приказал Сталин. На таманском берегу в темную, холодную ночь на 1 ноября 1943 года заговорила артиллерия. Корабли с войсками гвардии генерал-лейтенанта Мельника форсировали пролив… В день 26 годовщины Октября — радостное сообщение Советского информбюро: «На днях войска Северо-Кавказского фронта во взаимодействии с Черноморским флотом и Азовской военной флотилией провели успешную десантную операцию с высадкой войск на восточном берегу Керченского полуострова в районах северо-восточнее и южнее города Керчь. Северо-восточнее города Керчь наши войска, сломив сопротивление противника, овладели сильно укрепленными опорными пунктами Оссовина, Маяк, Жуковка, Опасная, Крепость Еникале, Баксы, Капканы, создав в этом районе плацдарм шириною по фронту 10 километров и в глубину 6 километров»… Здравствуй, Крым!
Я вижу родной Севастополь
Это строчка из песни…
Среди прибрежных холмов, изъеденных ветром, я торопливо шел на позицию батареи старшего лейтенанта Исаюка. Ветер нес с моря соленые запахи и пронизывающий холод волн, которые глухо бились о берег Тамани.
Волны были тяжелые, как свинец. Снежно-белые барашки, взбитые ветром, беспомощно трепетали на их гребнях. Таким я увидел море ранним утром 1 ноября 1943 года, после ночи, начавшей страницу борьбы за освобождение Крыма.
Если бы волны могли рассказать, что делается на том берегу, который узкой полоской чернел за проливом!
Крымский берег то казался зыбким и исчезал в тумане, то вдруг солнечные пятна падали на него сквозь облака и вырывали песчаную кромку и белые домики рыбачьего поселка Эльтиген. Он был уже занят десантниками.
С тяжелыми ударами волн сливались раскаты грома. Это артиллерийские батареи, поддерживающие десант, били через пролив.
Вдруг выстрелы прозвучали рядом. Длинные, как хоботы, черные стволы орудий поднимались над глыбами валунов. Артиллеристы хорошо укрыли свои пушки. Орудия вздрагивали, стволы их, откатываясь, выбрасывали снаряды. За ними взвивались и таяли дымки, жарким ветром обдавало лицо, и привкус гари держался над батареей.
Блиндаж Исаюка был вырыт в кургане.
Много ночей командир готовился к залпам, а всю прошлую ночь батарея поддерживала высадку. Командир не спал, на моложавое его лицо легли заметные черты усталости, морская фуражка была сдвинута на затылок.
Исаюк рассказал, что его орудия уничтожили немецкую батарею и тяжелый танк.
— Да, да! — оживился он. — Один танк… Мы уже держим связь с Крымом, с батальоном Клинковского. У нас там надежный корректировщик. Он жив, рация работает.
Позднее на Керченском полуострове я встретился с этим корректировщиком — старшиной 1 статьи Виктором Ткаченко. Тогда, при посадке, прыгая в воду, на которой метались лучи немецких прожекторов, он снял бушлат и остался в одной тельняшке. В бушлат он завернул свою рацию, чтобы не замочить, и пробрался к берегу под пулями, в дикой пляске осколков, бережно прижимая рацию к груди, как ребенка.
Рация работала… Батарея вела огонь. Исаюк вышел из блиндажа, чтобы хоть немного подышать морским ветром. Он снял фуражку. «Как я устал, — говорили его глаза, — но если бы вы знали, сколько я могу еще не спать, у меня и мысли нет о том, чтобы лечь отдохнуть».
В эти минуты к нам и донеслись сквозь гул моря и канонады заветные строчки песни:
«Я вижу родной Севастополь,
На рейде стоят корабли…»
Пел рослый моряк с баяном в руках, присев у орудия на край окопа. Баян звучал задумчиво и чисто, и песне было тесно в его мехах, как в груди было тесно тоске по любимому городу. Высоко над нами плыли облака. Унесите эту песню к Севастополю, скажите ему: мы идем!
…Я вспомнил невысокого человека средних лет в ватнике, распахнутом ветром, — майора Клинковского, командира батальона десантников. Ночью он стоял на причале.
Бойцы батальона были уже в мотоботах, которые покачивались на воде, у причала. Прилаживали автоматы на груди. Разговаривали вполголоса, просили подвинуться. Первый раз эти бойцы шли в десант. Каждый знал, что от него потребуется подвиг. И в обычном, негромком говорке этих простых людей чувствовалась их большая сила, их уверенность в себе.
Крепили пушки на мотоботах.
Как ждал этой ночи майор Клинковский! Почти два года назад он оборонял от немцев Севастополь. Тогда он защищал последний клочок свободной земли в Крыму. Теперь он шел в Крым, чтобы освободить от немцев первый клочок земли и с него пробиться к городу-герою.
— Ну, вот, — сказал Клинковский, прощаясь. — Пожелайте удачи. Чтобы в Севастополе встретиться. Обязательно! И чарку выпить по этому поводу…
Над причалом раздавались приглушенные свистки и команды морских начальников. Клинковский прыгнул в мотобот. Боец подал майору каску. Какой-то моряк говорил в темноте:
— У меня, хлопцы, все будет в полном порядке. Вроде, как в танковых частях. На этом боте, как-нибудь, иду в десант третий раз. Он у меня везучий. На «Малую землю» ходил, а потом через Цемесскую бухту в самый Новороссийск…
— Стариков, Стариков, смотри, не сглазь! — крикнули из темноты.
Моряк не успел ответить. А может быть, ответ потонул в шуме моторов, которые вспенили винтами воду.
…Теперь десантный батальон майора Клинковского дрался в Крыму, на кромке берега у Эльтигена. С ним и держал связь командир батареи старший лейтенант Исаюк. Восемьсот метров земли было за спиной батальона до моря.
Бойцы Клинковского отразили четыре немецких контратаки. Клинковский часто рассказывал бойцам, как дрались севастопольцы. Он показал это, когда немцы пошли на батальон в пятый раз.
Немецкие танки прорвались на позицию десантников. Танки наваливались на окопы, утюжили их, проходили над головами бойцов, и комья обожженной земли сыпались из-под гусениц. Но бойцы поднимались, бросали под танки гранаты и не подпускали к себе немецкую пехоту, крича ей, ползучей, серо-зеленой:
— Гады, идите, гады!
Вновь рвались гранаты, и руки бойцов обшаривали пояса и дно траншей — нет ли еще гранат.
Кончились гранаты. Пролив за спиной — темные волны до самой Тамани.
— Тамань! Тамань! Я — Клинковский. Прошу огня! — не умолкает рация, словно бьется в ней живой голос!
Первый день боя. А кажется, что он идет уже давно, давно. Второй день, третий…
Немецкие танки «утюжат» позиции батальона Клинковского.
— Тамань! Тамань! — зовет рация. — Я — Клинковский. Прошу огня. По квадрату 139. Огня!.. 139.
Почему вдруг бледным стал Исаюк? Рация зовет: «Я — Клинковский».
Квадрат 139. Это огонь на себя. Не будет встречи в Севастополе… И медлить нельзя. Едва-едва понизились жерла орудий. Сейчас они вздрогнут, прокатится гром, снаряды ударят по тем метрам земли, где остался с горсткой бойцов герой Клинковский.
Немцы отрезали батальон. Соседи не могли пробиться к нему на помощь. Они держали свои участки.
А в ушах звучит песня:
«Я вижу родной Севастополь,
На рейде стоят корабли…»
Орудия ударили. Показалось, что на этот раз удар был, как назло, сильнее, чем всегда. Все услышали гул разрывов — это снаряды разорвались ближе, на берегу, у самого моря.
Немцы контратаковали десантников. Они хотели во что бы то ни стало взять назад прибрежную кромку, сбросить десантников в море. Но гремели орудия: «Не взять! Не сбросить!»
На помощь десантникам летели штурмовики…
Корабли возвращались к причалам Тамани. Моряки наперебой рассказывали, как высаживался десант. Хвалили ночные бомбардировщики — неуловимые, добродушно-ворчливые самолеты, хрупкие, но бесстрашные. Они снижались к немецким прожекторам, сбрасывали на них бомбы и, потушив, исчезали во мраке.
Пришел мотобот Старикова. Теперь можно было разглядеть лицо неунывающего морячка со вздернутым носом, даже в ноябре облепленным веснушками. Стариков удачно высадил десант третий раз и, хотя промок и продрог, не уходил с причала, отвечая на вопросы.
Некоторых кораблей не было. Одни подорвались на минах, другие затонули, поврежденные немцами. Не пришел к пирсу Тамани баркас старшины Мяздрикова.
Где он? Он лежал у берега Эльтигена, подняв над водой разбитый в щепы нос. А матросы во главе с Мяздриковым сражались на берегу. Это Мяздриков крикнул, когда увидел, что немцы бросили в контратаку свою портовую команду:
— Братишки! Шваль с немецких корыт идет на нас. Встретим, как полагается!
И встретили.
Разве могли немцы сбросить таких назад? Нет. Не могли.
Волны рассказывали, как дрались десантники. Волны рассказывали. К берегу Тамани прибило тело связного офицера. В его документах нашли донесение: «Плацдарм захватили и прочно удерживаем. Ждем пополнения».
Ночью новые корабли с новыми отрядами пошли в Крым. Молчала рация в батальоне Клинковского, но работали другие рации. Они сообщали:
— Пятнадцатая контратака отбита. Спасибо артиллеристам за помощь. Взяты две сопки на левом фланге.
— Кто взял?
— Майор Клинковский!
Так узнали, что он был жив. Я представил его — живого, закопченного, но с веселыми огоньками в глазах, ведущего в атаку своих бойцов — майора Клинковского, Героя Советского Союза…
…Восемьсот метров, тысяча двести шагов было за спиной батальона — могучая опора для людей, готовых умереть за каждый шаг. Выше к небу подняли свои жерла орудия батареи Исаюка. Немцы не прошли — десант продвигался.
— А ну, где баянист, пусть сыграет заветную песню!
«Я вижу родной Севастополь,
На рейде стоят корабли…»
Галинка
Сейчас хотелось бы, чтобы ее портрет висел на стене красивого зала, чтобы люди подходили к нему и внимательно вглядывались в милые черты девичьего лица, в задумчивые глаза, затаившие горячую мечту о большой жизни.
Какую подпись сделать под портретом Героя Советского Союза главстаршины Галины Петровой — нежной девушки в черном морском берете, красиво уложенном на простой прическе, в аккуратной гимнастерке с погонами?
Ее нет, Галинки. И под портретом можно написать: «Эта девушка погибла за счастье Крыма».
Она высадилась на крымский берег с одним из первых десантных отрядов. Она была одета в морской бушлат, и в последние минуты перед тем, как тендер унес десантников, она проверяла, все ли на месте в ее санитарной сумке, перекинутой через плечо.
Кто знает, о чем думала она тогда. Быть может, вспоминала родной Николаев. Быть может, думала и о том, что уже не сбыться мечтам. Она шла в десант, навстречу смерти. Шла в десант добровольно.
Галинка присела на кончик скамьи на носу тендера, вздохнула и улыбнулась, словно хотела сказать: «Ну, у меня все готово». Кто-то заметил:
— Ты бы, Галя, поближе к корме.
— Ничего.
Уже в том, что она шла в десант, был подвиг. И о чем бы она ни думала в ту ночь, все мысли ее были обращены к тебе, Родина.
О Галинке в печати было сказано мало. Утром 4 ноября из разбитого Эльтигена в Тамань вернулся фотокорреспондент Николай Ксенофонтов. Он привез снимок Галинки — автомат на груди, застенчивая улыбка на ее лице.
В газете были напечатаны этот снимок и короткая заметка под простым, но самым верным заголовком: «Дочь Родины».
…Галинка высадилась в самый разгар боя на крымский берег. Неистовые и беспощадные лучи немецких прожекторов, как и других, ослепляли девушку. Как и другие, она прижималась к земле, обдаваемой брызгами с моря и вздрагивающей, стонущей под ударами снарядов и градом осколков. Беспрерывно свистели пули над головой.
Снопы прожекторных лучей и мерцающие ракеты освещали путы колючей проволоки. Наши снаряды тушили прожекторы, но сейчас же вспыхивали другие и разрезали мрак.
И вдруг среди колючих пут немецкого проволочного забора раздался взрыв, и к небу, к гаснущим звездам ракет, взвился столб дыма.
— Мины! — крикнул кто-то.
Идти нельзя.
А как ждать, как медлить в тридцати метрах от берега?
Настала секунда, когда люди на войне подчиняются воле бесстрашия. Ее должен проявить хотя бы один человек, и этим человеком оказалась Галинка.
Она не была храбрее всех, приросших сейчас к земле, — моряков, которые ходили на штурм Новороссийска, и пехотинцев, не раз коловших штыками немцев. У Галинки просто мелькнула мысль: подняться и бежать вперед, тогда другим не будут казаться опасными огонь и мины среди колючих пут.
И Галинка встала, кинулась вперед. В нескольких местах проволока была разбросана разрывами наших снарядов и корчилась, обвивая столбы. Галинка добежала до проволоки, не оборачиваясь. В проходе она ударила ногой о землю и первый раз оглянулась и крикнула:
— Товарищи, сюда! Мин нет!
Поднялся моряк, тяжело дыша:
— Ребятки, вперед!
Грянула цепь:
— Даешь!
Прожектор осветил Галинку. Луч застыл. Но она уже ничего не боялась. Остановить бы ее — ведь мины были вокруг.
Но ничто сейчас не останавливало бойцов.
Бежала с ними и Галинка. И здесь смерть миновала ее.
…Главстаршина Галина Петрова была санитаркой. В ту же ночь в разных местах ее видели то выносившей бойцов в укрытия, то заботливо бинтующей их раны.
Она находила ласковые слова, которые может найти лишь девушка. Она склонялась к раненым, одной теплотой своего дыхания возвращая им жизнь. Неужели это она, хрупкая девушка с тонкими бровями, изогнутыми, как крылья ласточки, первой бросилась туда, где было минное поле, где в дисках мин притаилась смерть?..
…Шли тяжелые боевые дни. Что было дальше с Галинкой? Я не мог узнать об этом до тех пор, пока не встретил на Керченском полуострове артиллерийского корректировщика Ткаченко. Он рассказал:
— Дни и ночи работала Галя, — она была единственной санитаркой в батальоне. От бессонницы глаза ее воспалились… Первый раз, наверное, прилегла она отдохнуть, и — такой случай! Осколком снаряда она была ранена. Тяжело. Отнесли мы ее в медсанбат, а оттуда она уже не вернулась.
В последний миг, пока еще жизнь теплилась в ней, она оглядела товарищей и прошептала:
— Я все сделала, что могла…
Из Москвы славной николаевской девушке прислали орден Ленина и «Золотую Звезду». А ее уже не было. Под маленьким холмиком в Эльтигене покоится наша Галинка…
…Я знаю: у портрета Героя Советского Союза главстаршины Галины Петровой будут задерживаться подолгу. Будут подводить к нему девочек и говорить им:
— Мечтайте вырасти такими, как она.
Бойцы капитана Мирошника
В покосившихся домиках Тамани разместился госпиталь. Сюда привозили раненых с Керченского полуострова.
Дорога к причалам перебегала через железнодорожный путь под отвесную стену скалы. Первого ноября весь день, на дороге стояли машины с красными крестами на дверцах. Ждали раненых. Но только две машины за день ушли к госпиталю. С легкими ранениями возвращаться из Крыма никто не хотел.
Над домиками беспрерывно гудели моторы штурмовиков. Как птицы, падая с крыла на крыло, они проносились над Таманью, возвращаясь к аэродромам. В облаках курсом на Крым шли новые эскадрильи.
А в комнатах домиков было тихо. Раненые рассказывали о том, что успели увидеть на крымском берегу.
Никто не говорил о себе. И капитан, который лежал на носилках, в полумраке, у самой стенки, сказал мне:
— Да что о себе… Вот если хотите, о некоторых бойцах я вам расскажу. Даже непременно нужно о них написать.
Я узнал его фамилию: капитан Мирошник. У него было мужественное лицо украинца с высоким лбом и хмурыми бровями. Видно, сильное сердце капитана перебороло уже тяжелую рану на руке, плотно обвязанной окровавленными бинтами.
И этом тесном таманском домике я записал рассказ капитана Мирошника о его бойцах…
Они высадились в Эльтиген. Тяжело достался первый клочок земли, опутанный колючей проволокой, изрытый траншеями, между которыми разбросаны горбы дзотов с амбразурами, глядящими в море.
Наконец, немецкие дзоты на берегу опустели. Их гарнизоны бежали или были истреблены. Бойцы окопались и заняли немецкие траншеи, выбросив из них трупы в грязно зеленых френчах.
Бойцы знали, что немцы пойдут в контратаку. И каждый до рассвета приготовился встретить врага. Рассвет наступил незаметно. Розовая кромка окаймила небо над морем.
— Если пойдут, то пускай идут скорее, — говорил сержант Гасанов, горячий горец. — Ничего хуже нет, чем ждать.
— Не торопись, — ответил кто-то. — На войне говорят: всегда успеешь туда, где стреляют…
Но немцы не заставили ждать долго. Они пошли. Впереди медленно ползли танки, низкобрюхие, как железные пауки. Они шли, стреляя на ходу.
Гасанов не стерпел. Он пополз навстречу танкам с ловкостью охотника за опасным зверем, сжимая в руке гранату.
Удачный бросок: граната разорвалась под гусеницей головного танка. Он, громыхая, отвернул в сторону и замер. Но башня его повернулась к Гасанову, и в темной щели брони вспыхнули злобные огоньки. Две пули обожгли плечо Гасанова. Он даже не вскрикнул, не пополз назад, а с яростной злобой стиснул зубы и начал карабкаться на бугор — навстречу второму танку. Все следили за ним, поднимаясь над окопами выше и выше, чтобы видеть героя.
Бронебойщики открыли огонь по танкам. Бой закипал.
Гасанов впивался руками в землю. Не было сил ползти дальше. Сержант выждал, когда танк поравнялся с ним, тогда он метнул гранату. Танк остановился, задымил.
…Бойцов уже не было в окопах. Их поднял подвиг Гасанова, их подняла команда. Они пошли на врага, и завязался рукопашный бой, а немецкие танки и артиллерия оказались бессильными. Если они стреляли, то поражали и своих солдат.
…Сержант Цховреба ворвался в немецкий окоп. Он сразил трех немцев из автомата, четвертый вырос перед ним неожиданно, когда в диске автомата не осталось ни одного патрона. Цховреба ударил гитлеровца лопаткой, и тот рухнул замертво.
…Разные характеры у людей — по-разному они дрались. Красноармеец Немериченко — осанистый, неторопливый украинец из числа тех, которые прежде, чем ответить на вопрос, почешут подбородок и подумают. К таким с доверием привязываются молодые бойцы. На этот раз еще на боте к Немериченко подсел молодой боец Черноглазов.
— Операция предстоит сурьезная, — вслух рассуждал Немериченко. — А корабель-то не дюже большой для такого дела… Море беспокойное.
— Насчет кораблей рассуждать, надо же иметь об этом представление! — вмешался моряк. — С этих кораблей в десант высаживаться лучше нет.
— Ну-ну, — сказал Немериченко.
— Что ну-ну! Это же мотоботы, которые в Новороссийске прошли проверку!
— Так это я и говорю, ясное дело, — согласился добродушно Немериченко и подумал, что действительно без проверки на таких кораблях в десант бы не послали. — Корабль маленький — цель неприметная. Оно и лучше…
Вместе с Черноглазовым он высадился на берег и побежал к дому. Там суетились немцы. Кто-то, ругаясь, пытался зажечь свет. Бесполезно чиркала зажигалка. Немериченко бросил в окно гранату и сказал Черноглазову:
— Еще одну подай-ка там.
Черноглазое протянул гранату.
— Запал вставил?
Черноглазов кивнул головой. Из окна по тьме хлыстнули пули. В домике глухо простучал немецкий автомат. Но Немериченко расчетливо пригнулся и бросил в окно вторую гранату.
Только один немец выскочил на порог и тут же упал, словно спотыкнулся: Черноглазов срезал его короткой очередью.
— Автомат-то поставь на одиночную, патроны надо беречь, — наставительно сказал Немериченко…
Вскоре бойцы сидели на дне глубокой немецкой траншеи.
— Эх, табачок-то совсем отсырел!
— Кто просмотрел, у того и отсырел, — пошутил Немериченко. — Я гадаю, что курец ты плохой, если у тебя в десанте для табаку не нашлось сухого места.
Он вынул из вещевого мешка тугой кисет, завернутый в плащпалатку, свернул «козью ножку» и задымил.
— У кого тоска настоящая, угощайся.
К кисету потянулся добрый десяток рук…
Не успели бойцы докурить, — кто-то сообщил: «Танки!»
— Быстрее, — крикнул Немериченко. — Вон в том блиндаже зажигалки немецкие… Пошукай!
«Зажигалками» он называл немецкие термитные гранаты, похожие на большие лимоны. Черноглазов принес две «зажигалки». Немериченко взял их, уложил возле себя поудобнее и стал ждать.
Один танк подошел совсем близко. Немериченко швырнул гранату под его гусеницы и крикнул:
— А теперь зажигалку!
Тяжелый «лимон» цокнулся о броню, рассыпав по ней веселые синие огоньки, будто танк облили горящим спиртом. Скоро танк превратился в факел…
В пекле боя от сопки к сопке кочевали со своими длинными ружьями бронебойщики, все чуть грузноватые, чем-то неуловимым похожие друг на друга. Один из них обладал чудесной фамилией — Счастливый.
Немцы бросили на десантников три тяжелых танка. Казалось, бронебойщики не смогут бороться с ними. Но Счастливый меткими пулями заклинил башни всем трем танкам, и они не в силах были повернуть своих башен ни вправо, ни влево.
— Мать честная! — не выдержал кто-то. — Да ведь верно, что ты счастливый!
— Это не он, — ответил другой боец, — а мы, пожалуй счастливые, что он с нами оказался!
Люди дрались по-разному. В одной цепи они дополняли друг друга орлиной отвагой и неторопливым расчетом.
— И все — большие мастера бить немцев, — закончил капитан Мирошник рассказ о своих бойцах.
Была поздняя ночь в Тамани, когда я вышел из домика где лежал капитан Мирошник. Вскоре я нашел его имя в Указе Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза за форсирование Керченского пролива.
— Как же это так, — подумал я, — почему ни слова не сказал он тогда о себе?
А надо ли? Ведь он был в том бою командиром, он руководил десантниками, о которых рассказывал.
Высота Тарасенко
В октябре 1944 года на горе Митридат в Керчи открылся памятник героям-десантникам Отдельной Приморской Армии и Азовской военной флотилии. Издали с моря виден огромный обелиск, увенчанный орденом Славы и надписью, высеченной на камне:
«Бессмертным героям — Советская Родина».
Стоит этот памятник на древней горе, как маяк свободного Крыма.
Сюда, на Митридат, после жестокой борьбы пробилась десантники из Эльтигена во главе со своим талантливым командиром, Героем Советского Союза, полковником Гладковым. 36 дней с небывалой стойкостью эльтигенцы сражались на огненном клочке земли. Они приковали к себе внимание и отчаянные усилия немцев.
Героизму десантников Эльтигена были во многом обязаны своим успехом отряды, ударившие по немцам севернее Керчи.
Сюда ночью 3 ноября высадились гвардейские полки. Десантные отряды раздробили немецкую оборону и сомкнулись, освободив поселки Глейку, Маяк, Жуковку и рыбачью пристань Опасную.
Я получил разрешение переправиться на Керченский полуостров.
Наш «У-2» поднялся в воздух с импровизированной площадки близ таманской станицы. Вот исчезли с глаз ее белые домики, беспорядочно разбросанные среди поля. Показались снежно-пенные буруны лиманов.
Мы пролетели над тяжелыми батареями, стреляющим! через пролив. Под крыльями самолета проплыла коса Чушка которая с воздуха похожа на огромное дерево, упавшее в море. Отростки ее протянулись в море, как ветви, и их захлестывает прибой. Коса Чушка была трамплином для десантных отрядов, множество причалов прилепилось к ней.
Где мы сядем в Крыму? Летчик смотрит по сторонам. Ветер, ледяной, хлесткий, затрудняет дыхание. Мотор «У-2» выбивается из сил. Крымский берег наплывает на нас.
Самолет послушно теряет скорость. Мы идем на посадку. Кажется, что «У-2», простуженно кашляя, падает в воду. У самого берега он касается колесами земли и торопливо бежит по ней.
Нас встречает дежурный по «аэродрому», низенький лейтенант в меховой куртке. Встречает довольно странным образом. На руке лейтенанта — спасательный круг. Свободной рукою он машет в сторону моря и кричит что-то такое, чего нельзя разобрать из-за шума мотора. Летчик не глушит мотора: «аэродром» виден немцам и обстреливается их артиллерией.
Дежурный занимает мое место в кабине. «У-2» сразу делает резкий поворот и затем летит над морем, низко прижавшись к волнам.
Только тогда мы увидели на соседней высотке факел: горел истребитель, сбитый «Мессершмиттом». Может быть, этот истребитель барражировал над проливом, прикрывая переправу и наш «У-2». Теперь мирная машина везла спасательный круг летчику, который прыгнул с парашютом в воду и черной точкой покачивался на волнах.
Летчика-истребителя спасли.
Трудную и необычную жизнь вели десантники на клочке земли, ласково прозванном впоследствии «крымским пятачком». В пехотных цепях стояли тяжелые пушки. Когда море бушевало, суда «малого флота» не могли пробиться через пролив, чтобы доставить десантникам продовольствие и боеприпасы. Тогда, надрываясь и не страшась опасности, работали «У-2».
Они садились у самой воды, касаясь колесами желтой кромки песка и прячась за высотой. С другой стороны ее был первый причал на Керченском полуострове.
Какую же огромную роль играла эта высота, захваченная десантниками в ночь высадки и закрывшая море от глаз врага! Крутая, темная, с камнями, вросшими в землю, стоит она над морем. Волны ли с бешеной силой забросили камни на склоны ее, или скатились они с вершины?
У этой высоты не было имени.
Над ее вершиной вспыхнул красный флажок, установленный гвардии рядовым Павлом Евдокимовичем Тарасенко.
Я встретился с ним на Керченском полуострове. У Тарасенко, кубанского юноши, худощавое длинное лицо, большие глаза. Он молчалив, потому что очень скромен. Но нам пришлось провести длинную осеннюю ночь в блиндаже. И мы разговорились. Герой Советского Союза гвардии рядовой Тарасенко рассказал о себе.
Он сражался под Курском, был радистом на батарее. В бою его рацию разбило. Но связь не перестала работать. Радист Тарасенко под ураганным огнем относил сведения на батарею сам.
Немцев отбросили. Но радиста нашли на поле боя с окровавленной ногой.
На комиссии, после лечения в госпитале, ему сказали:
— Не годен!
С палкой в руке двадцатидвухлетний Паша Тарасенко показался на улицах родной Кореновской. Вначале он не говорил никому, что вернулся совсем. Он твердо решил — снова быть на фронте.
— Какой же ты солдат, Паша! Хромый-то, — вздыхала мать.
Но не не удерживала. Она проводила на фронт мужа. Сын должен быть там же, когда вся Родина в бою.
С большими трудностями, после многих заявлений, Павла зачислили в нестроевую часть. Под Таганрогом он встретил земляков. Ему стало не по себе от того, что он в обозе, а не на переднем крае. Солдаты говорят: на фронте раны сами заживают. Павел уже не хромал. Сутуловатый, коренастый капитан взял его бронебойщиком.
— Но уж как не повезет, так не повезет. Снова ранило, — сказал Павел, виновато улыбаясь, и кинул потухшую папироску в уголок блиндажа.
…Его привезли в госпиталь с осколком в руке. И вновь, как и раньше, у него была одна мысль: скорее на фронт. Что не давало ему покоя?
Немцы. Он ненавидел их все больше и больше.
Гвардии рядовой Павел Тарасенко еще успел участвовать в боях за очищение от врага Тамани. И вот он стоит перед всем батальоном, скромный и бессмертный советский боец. И сердце бьется сильно в волнении.
Павел взял в руку флажок — трепетный лоскут кумача на тонком древке. Волнение было заметно на лицах всех гвардейцев, сосредоточенно глядящих на товарища. Ему доверяли они честь батальона.
В эту минуту у Павла нашлись замечательные слова. Он сказал:
— Я клянусь товарищу Сталину, вам, товарищи гвардейцы, что этот флаг пронесу сквозь любой огонь и выполню свою задачу. Если меня сразит пуля, я прошу того кто будет ближе ко мне, подхватить этот флаг и водрузить на первой крымской высоте.
Так говорил солдат, который хорошо знал, что такое бой.
…На катере к Тарасенко вернулось обычное спокойствие. Моряки спрашивали:
— Ну, как?
— На земле, конечно, привычней, — отвечали им пехотинцы, — но ничего, переедем. Говорят, тут море неширокое.
Тарасенко одним из первых прыгнул в воду. Он промок насквозь, пока выбрался на берег, и флаг, который он развернул над собой, тоже был мокрым.
Немцев Тарасенко не увидел. Но вокруг была сильная стрельба. Он кинулся к высоте. На миг появилась мысль: «А вдруг вот так и удастся добежать до вершины и установить на ней флаг».
Но сейчас же сбоку ударил немецкий пулемет. Павел упал, успев услышать чей-то голос:
— Смотрите, Тарасенко впереди! Не отставай!
Тарасенко пополз к немецкому пулемету, бросил в окоп гранату. Кто-то тоже метнул гранату с другой стороны и прыгнул в окоп. Разве разберешь во тьме, кто это был.
Павел понял, что гвардейцы стараются не отставать. Он вновь побежал к вершине высоты. Колючая проволока. Он передохнул и стал перелезать через нее. За проволокой пули, посвистывая, впивались в землю.
Тарасенко вставил древко флага за пояс. Темный лоскут забился над плечом, как бьет птица крыльями, затрепетал на ветру. Павел бежал вперед, стреляя из автомата, ремень которого обнимал его шею.
Вперед, вперед!
Тень немецкого солдата мелькнула у вершины. Павел снова метнул гранату. И вот он — желанный конец высоты, ее крутой окаменевший пик. За ним начинается спуск, падает в темень.
Павлу казалось, что он бежал, а последние метры он уже полз с трудом. Прильнув к земле, он вонзил в нее, в холодную, жесткую, — острое древко флажка.
Утром десантники увидели первый флаг, возвращенный Крыму гвардии рядовым Тарасенко.
Уже взяли поселок Маяк. Во всех частях бойцам говорили «Деритесь, как Павел Тарасенко». О его подвиге была выпущена листовка. А он снова с тяжелой раной лежал в медсанбате. Его ранило при отражении немецкой контратаки.
И вот я встретился с ним. Он опять был в строю.
Пусть мир удивляется воле двадцатидвухлетнего советского бойца, по трудному пути шагавшего к победе. Мы знаем: его вела беззаветная любовь к Родине и ненависть к врагу. Мы твердо верили в бою, что будем жить свободно, отстоим свою Родину. В самые тяжелые минуты эта мысль путеводным огоньком светила нам.
Перед встречей с Тарасенко я видел флаг, установленный им в Крыму. Флаг хранился у начальника политотдела армии генерал-майора Емельянова. На алом лоскуте материи — 22 пулевых пробоины.
Не было имени у гордой прибрежной высоты, с которой открывается бескрайний вид на море и крымские дали.
Пусть ее назовут высотою Тарасенко.
Три гвардейца
На причале в Тамани я видел немца, тощего обер-ефрейтора, которого привезли из Крыма. Он с удивлением смотрел на бойцов, рассаживавшихся на мотоботы и катеры. Бойцы были веселы, зная, что идут в Крым.
Бойцы смеялись над немцем. Круглолицый невысокий бронебойщик снял с плеча тяжелое противотанковое ружье, поставил прикладом на землю, отдышался и вытер лоб рукавом шинели.
— Вот это, значит, фрица привезли уже из Крыма? — деловито спросил он.
— Оттуда, оттуда, — ответил ему моряк, который, видно, только что вернулся из рейса, продрог и никак не мог закурить папироску, пока кто-то не подал ему зажженную цыгарку.
Паренек-бронебойщик улыбнулся:
— Он, може, тикал с Тамани в Крым и не втик, а? Кончилась путешествия, фриц?..
Немец, видно, понял, что говорят о нем, и пролопотал:
— Гитлер капут!
Все засмеялись. Шутки бойцов посыпались одна за другой, словно в костер подбросили сухой хворост.
— Видал, он знает, брат, что по-русски говорить, когда надо, — кивнул головой в сторону немца моряк, сплюнул и выругался.
— Дайте вы этому немцу автомат и пустите, попробуйте, он его к животу приставит и будет строчить, пока не издохнет.
Он бы так и сделал, этот тощий обер-ефрейтор. Его руки в русской крови, и он бы снова дрался — от страха за расплату перед людьми, которые рассаживались на катерах, чтобы идти в Крым.
Они ничего не боялись, идя туда, где бой разгорался. Почему?
Они не думали о смерти. Они шли в бой, чтобы вернуться в свои города — целые или разрушенные врагом, отплатив ему за эти разрушения; или в тихий хутор на Украине, где подсолнухи выглядывают из-за плетня: не идет ли хозяин, а, может быть, нет уже ни плетня, ни дома, и растут подсолнухи над пеплом; или в кубанскую станицу, по которой на закате бредет, пыля, стадо, и коровы мычат, а телята тычутся мордами в калитки; или в Грузию, что так далеко за сверкающими горами-ледниками, и солнечное село, над которым звенит песня, рождаясь в зелени сада, так что кажется, будто сами сады поют.
— Ой, кацо, если б слышал ты нашу песню, — сказал товарищу гвардеец Николай Берия, отчаянный автоматчик с черными бровями, разлетевшимися в стороны. Глаза его восторженно засверкали. Он запел. Никто не понимал его слов, но и никто не мешал ему — мечтателю и весельчаку.
И когда снаряд оборвал песню, всем стало даже жаль.
Гвардейцев вместе с Николаем Берия было пять на склоне небольшой высоты, захваченной у врага. Снаряд разорвался рядом и заставил всех пригнуться, комья земли упали на каски.
— Вот, черт, бьет без передышки, — сказал один боец.
Берия посмотрел на гранаты. У всех было по одной. У него две. На берегу Берия стал командиром этих бойцов. Но он разделил гранаты, и никто не сказал ему ни слова, никто не возразил.
Ему верил каждый, как себе. Он заслужил это доверие в бою.
Ночью, высадившись на берег, он один подкрался к немецкому пулемету. Он полз к нему, обдираясь о камни.
Сильно стучало сердце, так сильно, что, казалось, его могут услышать враги.
Берия знал, что уничтожит проклятый пулемет, который сдерживал своим огнем продвижение роты. Берия думал: «Знает ли командир, что это он, Николай Берия, метнет сейчас в немецкий пулемет гранату и, может быть, погибнет, но проложит путь роте, знают ли товарищи? Ну, пусть даже и не знают. Как хорошо думать, что он может это сделать и сделает сейчас». Бросок!
Из траншеи среди камней вырвался сноп огня. Немецкий пулемет смолк. Берия вскочил с автоматом в руках.
Он начал простреливать траншею, потом прыгнул в нее и побежал, закричав «ура». Это был победный клич бойца.
Сколько голосов во тьме подхватило его!
Гвардейцы взяли высоту. Здесь, на скатах, обращенных к немцам, к Николаю Берия и присоединились четыре бойца. Они отразили три попытки немцев вновь овладеть высотой.
…Немцы после короткого артиллерийского налета приближались к высотке четвертый раз.
— Друзья! — крикнул Берия. — Гвардейцы не привыкли ждать. Вперед!
Их было пять. Но они дрались смело и заставили повернуть немцев. У высоты осталось более шестидесяти трупов немецких солдат.
Берия сидел в траншее, чистил автомат, и на лице его играла улыбка. Было ему тепло от песни, звучащей где-то далеко, далеко, в глубине души, словно там приютился цветущий уголок Грузии. И еще оттого, что командир прислал автоматчику благодарность.
Командир знал все — кто уничтожил немецкий пулемет и кто отражал контратаки на высоте. К пятерке храбрецов скоро подошло подкрепление, появились гранаты.
…Через две недели товарищи поздравляли Берия:
— Ну, кацо, с большой наградой тебя! Теперь пиши письмо домой. Герой Советского Союза — не простое дело.
Берия улыбался.
* * *
Невдалеке от высоты, где сражалась эта пятерка десантников, развевался на крутой вершине красный флаг. Это была, кроме высоты Тарасенко, еще одна из нескольких вершин, на которых в первое утро после высадки десанта появились флаги.
Какой гвардеец установил его? На чью счастливую долю выпала эта честь?
Может быть, это был флаг, установленный гвардии младшим лейтенантом Саломахиным, ныне Героем Советского Союза.
…Катер пересекал пролив. Саломахин стоял у борта и думал о том, что, пожалуй, нет операции труднее, чем десант на берег с минными полями у самой воды, колючей проволокой и траншеями, в которых сидят немцы.
Катер уже подходил к полоске земли. Крым! И вдруг снаряд разорвался в носовой части, катер отвалил в сторону. Тогда Саломахин вскочил и крикнул:
— Галагин!
— Здесь, товарищ гвардии младший лейтенант!
— Смотри, не отставай, Галагин.
Саломахин подал команду и прыгнул в воду. Один за другим за ним прыгали бойцы, высоко поднимая над собой винтовки и автоматы.
Взвод комсомольца Саломахина считался лучшим в батальоне. Поэтому ему и поручили водрузить на крымском берегу флаг — небольшой, гордый, ярко-алый. Гвардии младший лейтенант Саломахин доверил честь нести этот флаг лучшему бойцу Галагину и сказал ему:
— На таком месте должен быть установлен наш флаг, Галагин, чтобы отовсюду его увидели. Все бойцы. Чтобы с Большой земли его было видно. Чтобы немцам он глаза жег…
Два дзота на берегу были разбиты гранатами. Скалы, нависшие над водой, остались позади. Вершины высоты, на которой дрался теперь взвод гвардии младшего лейтенанта Саломахина, не было видно во тьме. Но чем круче поднимались скаты, тем радостнее становилось Саломахину: это была такая высота, на которой ему хотелось установить флаг. Эта высота скрывала от глаз врага кромку берега. Если взять высоту, значит, утром к берегу подойдут новые катеры.
Так думал гвардии младший лейтенант Саломахин, прижавшись к шершавой земле, осыпавшейся под руками. Вокруг лейтенанта были его бойцы. Они упрямо ползли вперед. Изредка бойцы вскакивали, перебегали, расчищая себе путь очередями автоматов, и снова падали и ползли или молча оставались лежать на скате, навсегда.
Так продолжалось недолго. С трех сторон бойцы Саломахина подобрались к дзоту. «Пора!» Он вскочил первым, когда наш пулемет горячим свинцом захлестнул амбразуру немецкого дзота, вскочил и крикнул звонко, как бывало всегда в минуту атаки:
— Даешь Крым, гвардейцы! За Сталина, вперед!
Галагин поднялся рядом с командиром и выдернул из-под ватника, намокшего в море, красный флаг, свернутый на древке. Галагин взмахнул флагом.
И в этот миг Галагина сразила немецкая пуля. Он упал, не успев потерять сияния радости, вспыхнувшей на его лице, когда он поднялся с земли и взмахнул флагом, чтобы развернуть его. Саломахин сам подхватил флаг. «Галагин, родной Галагин, нас запомнят, скажут — так они сражались за Крым».
Он бежал вперед, и весь его взвод, и все, кто был рядом, пошли за ним: неудержимая сила влекла бойцов за человеком, которого даже не всем было видно в непроглядном мраке.
Саломахин бросил гранату в дзот, перепрыгнул через трупы немцев и установил флаг на самой вершине высоты.
…На рассвете к причалу подошел офицер-гвардеец с окровавленной повязкой, закрывшей глаза. Медицинская сестра усадила его на катер, и, застучав мотором, катер пошел через пролив курсом на Большую землю.
Это был Николай Саломахин.
…Когда же его ранило? Что случилось с ним после того, как он установил на высоте красный флаг?
Гвардии младший лейтенант Саломахин не задержался на той высоте у крымского берега, к которому бойцы тянули уже из воды наши пушки. Саломахин увидел немецкую батарею и во главе взвода атаковал ее. Почти вся прислуга немецких орудий была истреблена. И когда разгоряченный лейтенант поднялся для новой атаки, близкий разрыв вражеской мины оглушил его, мелкие осколки впились в голову, и острая, обжигающая боль свела веки.
Саломахин упал. К нему подбежали бойцы. Но он быстро поднялся и, ничего не видя и шатаясь, сделал несколько шагов вперед. Он громко сказал бойцам:
— Идите! Вы нужны в бою. Я сам… я смогу еще сам…Приказываю — идите.
Он повернулся и, стараясь ступать уверенней, пошел, протянув перед собой руки.
Он мог спокойно идти: в надежных руках оставлял он первый клочок крымской земли, впитавшей кровь бойцов двух десантов[1]. В Крыму мы видели много следов первого десанта. Каски, изуродованное оружие и священные холмики могил.
Нет, теперь никто не мог отойти с этой земли хоть на шаг! Об этом ни у кого не было даже мыслей в самые трудные минуты боя.
* * *
…Ночью, когда тусклые звезды еще горели над морем, на одной из высот у флага залег с пулеметом гвардеец, младший сержант, комсомолец Махмед Гулиев. Из далекого Азербайджана пришел он на фронт. На Кубани он был дважды ранен, но вернулся в свою роту.
На рассвете Гулиев отразил три немецких контратаки. Он подпускал немцев так близко, что товарищи волновались. Позже он рассказывал мне:
— Я и сам волновался. Человек не камень. Но патронов, понимаете, было мало. А за нами — море. И даже один патрон потерять было жалко.
Махмед Гулиев уничтожил на подступах к высоте восемьдесят немцев. Эта цифра записана в его представлении к званию Героя Советского Союза, которое ему присвоено.
…Когда Гулиев отбил третью контратаку, к нему подполз боец-подносчик.
— Салям! — приветливо улыбнулся ему пулеметчик. — Как живешь?
— Я-то ничего, — ответил боец, — как ты тут живешь?
Им не пришлось поговорить. Они замолчали и стали смотреть туда, откуда послышался и начал нарастать тревожный гул моторов.
Какая дикая злоба охватила немцев, если на эту высотку, на пулемет Гулиева, они бросили шестнадцать бомбардировщиков? Завыли бомбы, и серо-желтые клубы дыма и пыли окутали высоту, повисли над нею.
Едва ветер развеял их, Гулиев увидел: немцы вновь приближались к высоте.
Гулиев спокойно очистил пулемет от земли. Патроны были. Их принес боец-подносчик. А раз были патроны, ничего не вышло у немцев.
Но опять послышался в небе тяжелый гул: приближалась новая партия «Юнкерсов». И молча смотрели на них два бойца из тесного окопа на высоте…
В Азербайджане, в родном селении Махмеда Гулиева — Грекнас, как во всей стране, с радостью узнали о том, что Красная Армия ступила на землю Крыма. Счастливую весть семье и землякам в Грекнас, который высокими горами поднят к самому небу, принесли газеты: там, в Крыму, сражается Махмед Гулиев, он — Герой Советского Союза. Но еще большую радость доставило письмо из Крыма.
Махмед Гулиев был жив. При втором налете «Юнкерсов» на высоту его только засыпало землей. Он отряхнулся, устало поднял голову и улыбнулся: красный флаг реял над крымской сопкой.