Предисловие
Лагери смерти — это Северные Лагеря Особого Назначения Объединенного Политического Управления. Их сокращенное название СЛОН ОГПУ или еще короче — СЛОН.
В России и за — границей, в разговорном языке и литературе их обычно именуют Соловецкими и просто Соловками. Эти названия — когда то верные, теперь — анахронизмы.
В 1923 году, когда Архангельский концетрационный лагерь с материка был переведен на острова, он действительно превратился в Соловецкий. Его площадь тогда ограничивалась лишь группой Соловецких островов (Большой Соловецкий, Большой и Малый Муксольм, Заячьи и Анзер). Вскоре лагерь переполз обратно на материк и на нем, как спрут, начал распластываться во всех направлениях. В начале 1930 г. Соловецкие острова тонули в площади, на которой расползся прежний Соловецкий лагерь. В административном смысле, на севере Европейской России уже в 1929 году было семь лагерей; на Соловецких находился лишь один из них... Исчезло и второе основание для прежнего названия: в конце лета 1929 г. Управление СЛОНа (сокращено УСЛОН), находившееся до того времени на Большом Соловецком острове, перебралось на материк, в город Кемь и на острове осталось только управление одного из лагерей. Так, прежде единственный лагерь, разросся в целый комплекс лагерей; соответственно переменился и переместился его центр. Прежнее название теперь неверно: оно незаконно и сильно сужает границы владения в котором работают подлинные рабы, и хозяйствует смерть».[1]
В противоположную ошибку впадает автор настоящей книги: он преувеличивает территорию СЛОНа, включая в нее и туркестанский лагерь с центром в Алма Ата (бывший гор. Верный). Последний является независимым от СЛОНа и, как самостоятельная единица, входит в общероссийскую сеть лагерей особого назначения.
Такая сеть в современной подчекистской России существует. По материалам "Крестьянской России" — Трудовой Крестьянской Партии — она раскинута в следующих областях, а ее основные узлы находятся в следующих городах:
1. Север Европейской России — семь лагерей, центральное управление в Кеми;
2. Урал — известен лагерь в Чердыни;
3. Сибирь — число лагерей неизвестно; их центр. Управление в Ново — Сибирске (бывш. Новониколаевск);
4. Дальний Восток — семь лагерей, центр. Управление в Хабаровске;
5. Средняя Азия — число лагерей неизвестно, управление в Алма Ата.
Почти вся эта сеть лагерей сплетена недавно и быстро — в конце 1929 и в первой половине 1930 годов; СЛОН возник раньше, но до современных огромных размеров и он вырос втечение 1929 года.
Одновременное появление лагерей в удаленных друг от друга окрайных областях России и увеличение их на Европейском Севере было вызвано экстремно — коммунистической политикой советской власти в этот период: усилив своим прямым содержанием и своими последствиями политическую борьбу населения, она одновременно увеличила значение ОГПУ, как аппарата политического сыска и террора. Россия подсоветская превратилась в Россию подчекистскую. Жертвы индустриализации России, коллективизации ее сельского хозяйства и "Уничтожение кулаков, как класса" начали столь бурно увеличиваться в количестве, что емкость российских тюрем, как ни "уплотнялись" они, оказалось недостаточной. Кроме того, обнаружилась неприспособленность тюрем к строительству "Социализма" силами заключенных и к физическому истреблению последних — массовому, но без шума и широкой огласки. Тогда свой локальный опыт на Европейском Севере ОГПУ расширило до всероссийского масштаба. Лагери принудительных работ появились в четырех новых областях на окраинах России.
*
* *
Сколько заключенных находится во всех лагерях особого назначения? Точной цифры мы не знаем. Она еще тайна Специального Отдела ОГПУ, ведующего всеми местами заключения во всей России. Пока ее можно скорее угадать, чем определить точно... Если, по автору настоящей книги, принять число заключенных в СЛОНе в 662.000 человек, то население всех лагерей будет безусловно не ниже одного миллиона; вероятно, оно близко к полутора миллионам; возможно, доходит до двух миллионов.[2]
Среди заключенных автор книги выделяет четыре группы — нэпманов, крестьян, "каэров" (контрреволюционеров) и прочих. Эта классификация не выдерживает критики: обязательное "единство основания деления" в ней грубо нарушено. Крестьяне поэтому находятся среди всех трех последних групп, выделенных автором; с другой стороны, каэрами, по советскому словоупотреблению, являются все заключенные в лагерях. Эту ошибку автора можно в значительной степени исправить, если слово "каэры" в его классификации заменить словом "интеллигенция", ибо она и является преобладающей в составе заключенных третьей группы. В этом смысле не раз употребляет слово "каэры" и сам автор на протяжении своей книги... Невозможно исправить на основании текста книги другой недостаток в авторской характеристике населения СЛОНа — отсутствие указаний на численность каждой из основных групп заключенных (крестьян, нэпманов, рабочих, интеллигенции). Мы прибегли поэтому к другим источникам сведений о СЛОНе — печатным и устным.[3] На основании их и настоящей книги, с уверенностью можно утверждать: 1. Среди заключенных СЛОНа представлены буквально все общественные группы и подгруппы, которые можно выделить в составе населения современной России; 2. крестьяне среди заключенных СЛОНа находятся в подавляющем большинстве. Там, по утверждению корреспондента "Крестьянской России", «напрасно будете искать привычные фигуры контр-революционеров: крестьяне, поголовно крестьяне. Редко-редко среди них попадается еще сельский учитель». Население СЛОНа гораздо более дифференцировано в сравнении с заключенными других лагерей. Это отличие СЛОНа от остальных лагерей подчекистской России — самое важное и даже единственно важное. В остальном все лагеря походят друг на друга.
Сходство всех лагерей, доходящее до подобия, проистекает прежде всего из одинаковых задач, поставленных перед ними ОГПУ. Этих задач три: первая — изолировать «врагов советской власти» от остального населения; вторая — предельно-полно и с наименьшими затратами использовать труд заключенных для хозяйственных и военных целей власти; третья — физически уничтожить «втихую» и без «шухера» (как выражаются чекисты в лагерях) подавляющее большинство заключенных. Третья задача лагерей менее отчетлива, чем две первых, в качестве сознательно поставленной цели[4], но бесспорна и ясна в качестве объективного последствия условий, в которых живут заключенные лагерей. В качестве рабочей силы, их используют так беспощадно-полно, а дают им в смысле пищи, одежды, жилищных условий и медицинской помощи так бесчеловечно мало, что смерть является обязательным элементом в уравнении, на одной стороне которого стоит расход жизненной энергии, а на другой приток ее. Заключенные мрут в лагерях, как листья в осеннем лесу В книге читатель увидит сам эту смертность в лагерях русско—европейского севера. Такую же богатую жатву собирает смерть в лагерях и на другом конце России. «Всего второй год существуют лагеря на Дальнем Востоке», пишет корреспондент «Крестьянской России», счастливо спасшийся из них, «но названия отдельных командировок, как «Мурашки», «Сизиман», «Аборская железно-дорожная ветка», уже приобрели жуткую славу, уже овеяны трагическими легендами, уже осыпаны пеплом тысяч сожженных мучеников (в полосе вечной мерзлоты — мертвецов жгут, а не хоронят)... «Не жалеть ни костей людей, ни костей лощадей» — приказывают надзирателям администраторы СЛОНа. Им вторят администраторы в лагерях Дальняго Востока — «на костях заключенных построим вторую Швейцарию». И строят, щедрой рукой разбрасывая людские кости по огромным пространствам безлюдного края.
Второй источник подобия лагерей — их режим. Он везде одинаков и всюду военный. По военному построена внешняя организация: управление лагерей —штаб армии; лагерь (или отделение) — дивизия; отдельный пункт — полк; командировка — батальон, рота; артель — взвод. Во главе каждого из этих подразделений стоит «начальник» или «командир» с их помощниками. До бессилия и автоматизации заключенные муштруются в строевых построениях, поворотах, умении рассчитываться и в один голос здороваться. Царит военная дисциплина, но утрированная до предельной жестокости абсолютным бесправием заключенных. Назначение режима — уничтожить у заключенных даже мысль о сопротивлении или непослушании.
Самообслуживание лагерей — третья причина их однообразия. Оно является двойным: хозяйственным и административным. В смысле хозяйственном лагери должны не только сами существовать на доходы от труда заключенных, но еще и приносить «чистую прибыль». Их административное самообслуживание в том, что почти весь аппарат управления, надзора и хозяйственного руководства составляется из заключенных. Задачи, которые поставлены перед лагерями (вторая и третья), личные качества тех заключенных, из которых вербуются руководящие круги администрации и надзора (обычно чекисты, наказанные за преступления по должности и часто за превышение власти ), естественная боязнь правящих попасть самим на тяжелые работы и на них погибнуть, наконец, полное, абсолютно-полное бесправие заключенных — все это ведет к однообразно-страшной внутренней жизни во всех лагерях.
Близкое сходство всех лагерей увеличивает значительность книги: повествуя о СЛОНе, она одновременно рассказывает и об остальных лагерях; объектом внимания ее является жизнь, вернее смерть заключенных во всех лагерях России.
О лагерях принудительных работ на севере Европейской России писалось не раз. Первое известие о них было опубликовано в ноябре 1923 года в «Революционной России» № 31 и, затем, перепечатано в книге С. П. Мельгунова «Красный террор». С тех пор в русской зарубежней печати разных направлений было много корреспонденции о них. Особенностью всех их было — чрезвычайная краткость и бедность фактическим материалом. Печать случайности неизменно лежала на них. Брошюры и книги появились лишь в 1931 году. Фактического материала в них было, конечно, значительно больше, чем в кратких сообщениях случайных корреспондентов. В особенности это приложимо к брошюре «Соловецька каторга». Однако и брошюра была лишь сборником разрозненных воспоминаний рядовых заключенных, потом бежавших из СЛОНа. Все авторы воспоминаний —крестьяне южной России, впервые в своей жизни взявшиеся за перо. Уже по этому одному многого они дать не могли. Наконец брошюра испорчена отвратительной тенденцией представить «соловецьку каторгу», как место исключительно и специально предназначенное «моськовьской та жидiвской владой» для уничтожения «украинцев». Мелкое политиканство погубило большой политический смысл брошюры... Книга генерала Зайцева лишена конечно, этой тенденции. Она написана в тонах объективности и пропитана стремлением автора быть мелочно правдивым. Роковым недостатком ее является ограниченный круг наблюдений автора, его слабые изобразительные способности и отклонение от фактов в сторону общих рассуждений, в которых автор тоже не силен. Самое же важное — наблюдения и собственные переживания автора, относятся к далекому в истории СЛОНа периоду 1925—1927 гг., когда современный СЛОН был еще в зародыше. «В начале 1928 г.», пишет автор, «общее число заключенных во всех отделениях Соловецкого лагеря (Соловки, Кемь, Вишера) Простиралось до 30.000 человек». Теперь, как мы знаем, эта цифра увеличилась в 22 раза; соответственно изменилась жизнь в лагерях смерти и выросли ее ужасы. Работа И. М. Зайцева уже устарела.
Книга Киселева значительно выше всех своих предшественников, — она современнее, систематичнее, ее фактический материал богаче, изложение живее. Богатством фактического материала автор обязан своему положению в СЛОНе: он находился как бы на наблюдательной вышке; все остальные, писавшие о СЛОНе, стояли на земле. Естественно, Киселев больше видел и больше мог рассказать.
* * *
Автор настоящей книги —Николай Игнатьевич Киселев принадлежит к «третьей эмиграции». Как вся она, он — недавний «совработник», но, в отличие от большинства ее, он не пассивный «невозвращенец», а «активный» эмигрант: в последнего он превратился, нелегально перейдя 21 июня 1930 г. границу и очутившись в Финляндии. О своей предшествующей службе он рассказал в писанной автобиографий, из которой мы заимствуем приводимые ниже сведения о нем,
В период гражданской войны, Киселев служил добровольцем в 1-м конном полку имени генерала Алексеева. При эвакуации Новороссийска был брошен своей частью в госпитале, в котором лежал после ранения ноги. Так оказался он во власти 22-й советской дивизии, занявшей Новороссийск. Спасая жизнь, объявил себя красноармейцем, отбившимся от части (2-го Кубанского революционного баталиона) Карповым. Под этой фамилией ему удалось устроиться делопроизводителем культурно-просветительной части в политическом отделе дивизии; под ней он жил и во все последующие годы до перехода русско-финской границы...
Дальнейшая служба Киселева протекала в Особом Отделе той же 22 дивизии, затем в Чрезвычайных Комиссиях разных городов Северного Кавказа. Во всех них он был начальником Секретных Отделов, ведших борьбу с антисоветскими партиями и духовенством. В 1924 г. ему удалось уйти со службы, но не прошло и месяца, как он был вызван Административно-Организационным отделом ОГПУ и, после недолгого разговора, был снова водворен на прежнюю «работу. В 1927 г., после одной ревизии, обследовавшей деятельность сотрудников ОГПУ; он был обвинен в «халатности» и отправлен в наказание на службу в Управление СЛОНа. Там он служил втечение трех с половиной лет в Инспекционно—Информационно— Следственном Отделе (ИСО) и в штабах Военизированной Охраны Лагерей. «Бежал я за границу» пишет автор, «не потому, что мне у большевиков жилось материально плохо, и не для того, чтобы за границей найти материально лучшую жизнь... бежал я и не потому, что крысы всегда бегут с гибнущего корабля: советский корабль довольно крепок и тонуть он пока-что не собирается; наоборот, он ежечасно готовится к тому, чтобы топить корабли капиталистической конструкции... Ябежал за границу, чтобы целиком отдать свою оставшуюся жизнь, знания и опыт на дело освобождения России от Сольшевиков».
Настоящая книга представляется автору его первым вкладом в эту борьбу.
* * *
Книга Киселева, превосходя все, до сих пор написанное о лагерях смерти, не свободна, однако, от ошибок — порою весьма грубых.
Мы уже указали, что автор ошибочно относит лагерь в Алма Ата к СЛОНу. В его рукописи мы обнаружили затем ряд противоречивых цифр о С ЛОНе и должны были совершенно удалить их. При выяснении причин, породивших «невязки» в цифрах, мы установили, что в рукопись цифры были внесены не по записям автора, вынесенным из России, а по памяти. Это обстоятельство заставляет нас рекомендовать читателю не принимать оставшиеся в книге цифры — как совершенно точные. Память явно изменяет автору и в ряде других важных случаев. Сюда относятся данные автора об уроке заключенного при лесозаготовительных работах. Он определяет урок в 35 деревьев на одного заключенного а день. Эта норма физически не выполнима. В показаниях крестьян южной России (в брошюре «Соловецька каторга») она выражается в 34 дерева в день на трех человек; генерал Зайцев в своей книге «Соловки» указывает 13 деревьев, как ежедневный урок одного заключенного. По-видимому, правильной следует считать норму, единогласно названную несколькими крестьянами южной России: 34 дерева в день на трех человек (срубить, очистить от сучьев и коры и разрезать на куски установленной длины)... Кажется ошибается автор, говоря о четырех категориях заключенных по их трудоспособности: печатные источники и наши личные расспросы говорят о трех категориях (1, неспособные ни к какой работе, 2. неспособные к физической работе, 3. пригодные для всех работ). При личных расспросах автор настаивал на существовании четырех категорий, но был не в состоянии указать какие же лица относятся к первой категории; не указывает он этого и в своей книге. Сомнение вызывает и количество хлеба выдаваемое заключенному на лесных работах; по автору, оно равняется одному килограмму в день, все остальные источники показывают или два фунта, или 800 грамм, т, е. величины совпадающие.
Эти ошибки не уничтожают ценности книги и даже не уменьшают ее, И не только потому, что оне оговорены: сила книги не в отдельных фактических данных, она в живом изображении всего зверино—страшного быта лагерей смерти, в которых жизни полутора миллиона людей ежедневно и ежечасно с бездушием и автоматизмом машины, «перерабатывается» в хозяйственные ценности и, прежде всего, в экспортный лес.
В этой живой и жуткой картине лагерей смерти, отражается жизнь всей современной под-чекистской России, ибо в зверином бездушии администрации лагерей, лишь повторяется такое же бездушие центральной власти, с которыми она «перерабатывает» живую жизнь великой страны, в трупный коммунизм. Книга поэтому мобилизует душу. С позиции пассивного зрителя она властно влечет на позиции деятельной и жертвенной борьбы. Автор достигает своей цели.
* * *
Рукопись Киселева при редактировании ее, была сильно изменена: без ущерба для ее фактического содержания она на треть сокращена; весь материал ее наново перегруппирован, чтобы сделать его более связным и 55 глав в рукописи автора превратились в 10 глав настоящей книги; ее подзаголовок и название отдельных глав принадлежит нам (автор предполагал назвать свою книгу «Великой братской могилой лучших русских людей»).
Сергей Маслов.
I. Общие сведения
Северные Лагеря Особого Назначения ОГПУ (сокращенно СЛОН ОГПУ) расположены: 1)на Соловецких островах в Белом море, в 60 километрах от пристани Кемь; 2) на острове КОНД, что в Онежской губе Белого моря, в 30 километрах на север от деревни Унежма Архангельской губ.; 3) на Мяг-острове, в той же Онежской губе; 4) на всей территории Карелии, начиная от города Петрозаводска и кончая рыбопромышленной командировкой «Териберка» на берегу Сев. Ледовитого океана северо-восточнее гор. Мурманска; 5) на территории Архангельской губ. и 6) в Туркестане, в автономной республике Казакстан.
Крупнейшие административные части, на которые делится СЛОН, называются «отделениями». Их — восемь. Штаб первого отделения находится на Поповом острове, в 12 километрах от гор. Кеми, Карельской автономной республики; штаб второго — на ст. Майгуба, Мурманской жел. дороги; третьего — на ст. Кандалакша, той же Мурманской жел. дороги; четвертого — на острове Соловки, в Белом море; пятого — на разъезде Белый, Мурманской жел. дороги, в 150 километрах на юг от гор. Мурманска, на месте разработок апатитовых руд; шестого — в Вишере, Архангельской губ.; седьмого — в гор. Котласе, Архангельской губ.; восьмого — в районе г. Алма Ата (бывший гор. Верный), в Казакстане.
Последнее отделение открыто в 1930 г. Ранней весной этого года Управление СЛОНа получило из Москвы от ОГПУ предписание отобрать лучших среди своих чекистов-надзирателей и послать в Алма Ата для надзора за заключенными в открывающемся там лагере. Назначение этого отделения — очищать строющуюся Туркестанско-Сибирскую линию от песков, которые заносят ее и производить иные работы по ремонту железнодорожного полотна.
Все отделения СЛОНа имеют свои «командировки», т. е. места работ, которые административно подчинены штабу Отделения, непосредственно или через промежуточные административные инстанции — штаб Лагеря, штаб отдельного пункта. «Командировок» к 1 мая 1930 г. было 873. Все командировки делятся на штрафные — с повышенно суровыми условиями жизни для заключенных, — так сказать, нормальные и инвалидные, предназначенные для заключенных калек. Первых к 1 мая 1930 г. было 105, вторых 756 и третьих 12. По характеру производимых работ штрафные и «нормальные» командировки делятся на 8 категорий: 1) лесозаготовительные, 2) по сплаву леса, 3) дорожно-строительные — они прокладывают дороги военно-стратегичесского значения вдоль всей финляндской границы, 4) мелиоративные —осушающие болота, 5) рыбопромышленные — заняты ловлей рыбы и всеми дальнейшими операциями с ней, 6)погрузочно- разгрузочные — они нагружают и разгружают железно дорожные вагоны и пароходы в районах расположения лагерей, 7) строительные — они работают по расширению Мурманского порта, по устройству в Кеми сухого дока и т. п., 8) «продажные» — на них работают заключенные, отданные Управлением Лагерей за определенную сумму в эксплоатацию советским организациям, действующим в районе лагерей, — «Карел-лесу», «Северо-лесу» и другим; надзор за этими заключенными и содержание их находится в ведении лагерей, а их хозяйственное использование предоставлено полному усмотрению покупателей рабочей силы.
К 1 мая 1930 г. на всех 873 командировках по строевому списку Управления СЛОНа работало 662.257 человек заключенных — взрослых мужчин, женщин и подростков в возрасте от 13 до 17 лет.
Площадь всех помещений, в которых жили работавшие на командировках, на 1 мая 1930 г. равнялась 493.896 квадр. метрам, т. е. по 0, 75 кв. метра на одного заключенного. Чтобы получить кубатуру жилых бараков для заключенных,. надо 0,75 метра помножить на 2,5 метра-стандартную внутреннюю высоту бараков. Получим около 1,9 куб. метра на 1 заключенного.
Во главе всех Отделений с их лагерями, отдельными пунктами и командировками стоит сложно разветленное и переполненное служащими Управление, которое сокращенно называется УСЛОН ОГПУ или просто УСЛОН. До лета 1929 г. оно находилось на Соловецком острове, а потом переселилось в гор. Кемь, где находится и по настоящее время. Во главе СЛОНа стоит его начальник, непосредственно подчиненный Специальному Отделу («Спецотдел») ОГПУ в Москве, ведающему специальными местами заключения во всей России и возглавляемому членом коллегии ОГПУ Глебом Бокием.
II. Категории заключенных
Нэпманы. Крестьяне. Каэры. Мелкие группы.
Нэпманы. Первыми среди заключенных СЛОН а назову «нэпманов», т. е. частных предпринимателей, открыто появившихся на арене русской жизни после объявления коммунистами в 1921 г. Новой Экономической Политики (НЭП ). Россия, к этому времени экономически задыхавшаяся, получив с НЭПом свежую и богатую струю воздуха, сразу ожила. Право на частную собственность и связанную с ней частно-хозяйственную инициативу — главный рычаг прогресса — оказали свое благотворное действие. Все заработали, все повеселели, казалось, что даже солнце начало веселее светить. Разрушенные «военным коммунизмом» фабрики, заводы, мастерския и другие предприятия вдруг заработали, загудели в них гудки. Бодро и весело пошли в них работать томившиеся до этого от безработицы и голода люди. Крестьяне увеличивали посевную площадь и поголовье скота. Как грибы, стали расти столовыя и рестораны, пивныя, кондитерския и пр., что скрашивает человеческую жизнь. Жизнь расцвела; чувствовалась могучая весна, обещавшая обильный урожай. Новый коммунистический припадок, как адская бомба, разрушил все, что создал НЭП и вновь вверг Россию в нищету и голод.
ОГПУ, через свое Экономическое Управление, бдительно следило за материальными накоплениями всех, кто учавствовал в НЭПе. «Для осуществления этой задачи — писало Экономическое Управление ОГПУ подчиненным ему отделам в провинции, — примите меры к тому, чтобы не менее 50% нэпманов было в числе ваших секретных осведомителей. При насаждении среди нэпманов секретного осведомления в методах не стесняйтесь: применяйте меры принуждения».
Те, кто не хотел быть секретным осведомителем ОГПУ, сначала всячески притеснялись в их хозяйственной деятельности, потом их стали ссылать или на принудительные работы в СЛОН, или на поселение. Для соблюдения формы им предъявлялось какое-либо обвинение совершенно независимо от того, виновны они или нет. В России существует поговорка: «Был бы человек, а статья Уголовного Кодекса найдется...» Достаточно, например, ОГПУ узнать, что вы где-нибудь повторили эту поговорку, как вы будете занесены в список «лиц, дискредитирующих советскую власть» и сделаетесь кандидатом в СЛОН.
До 1926 г. ОГПУ, через своих секретных сотрудников, занимавших в финансовых органах должности финансовых инспекторов, налоговых агентов и проч., только выколачивало накопления нэпманов, взимая с них такие налоги, что самому нэпману оставался лишь «прожиточный минимум». С 1926 г. ОГПУ начало громить НЭП открыто. Нэпманы арестовывались и ссылались (одни или с семьями), при чем им «для приличия» предъявлялись обвинения или в спекуляции валютой, или в укрытии доходов, или еще в чем-либо. Нэпманы, у которых ОГПУ, по его мнению, выкачало еще не весь капитал, обычно ссылались на принудительные работы в СЛОН, а другие, с которых, как думало ГПУ, уже нечего было взять, отправлялись в ссылку на поселение. Вместе с ними часто ехали и их жены, как «соучастницы по делу», а дети оставлялись на произвол судьбы. Имущество ссылаемых в СЛОН нэпманов, как правило конфисковывалось в пользу государства. В итоге, сам нэпман в СЛОНе, по шею в снегу, пилит лес, выслушивая подтрунивание чекистов-надзирателей, приговаривающих под звук пилы «тебе-мене, УСЛОНу... тебе-мене, УСЛОНу» а жена его, чтобы не умереть на голодном пайке и непосильной работе в лесу по вывозке дров, должна отдавать свое тело чекистам-надзирателям СЛОНа.
Оставшиеся от таких разрозненных семейств дети, если им не менее 13 лет, попадают под периодически устраиваемое ОГПУ (не менее одного раза в год ) изоляции «социально-опасного» элемента и, как «социально-опасные» ссылаются тоже в СЛОН на 2-3 года. Там, одни из них, наравне со взрослыми, участвуют в тяжелых лесозаготовках, а другие работают в роли уборщиков, курьеров, дневальных и проч.
Приведу типичную историю одного из подростков. Это 16-ти летний Фадеев работал в момент моего ухода за-границу, на командировке 51-го километра строящегося тракта военного значения (от ст. Лоха, Мурманской жел. дороги до ст. Кестеньга, что в пограничной русско-финской полосе). Таких, как Фадеев, на этой командировке в июне 1930 г. работало 59 человек, а всего на командировке в это время было 579 заключенных.
Я спросил мальчика, за что он попал в СЛОН. «Не знаю, гражданин-начальник», ответил Фадеев со слезами на глазах: «у моего папы была переплетная мастерская; в ней работали папа, мама, два рабочих и я. Финотдел наложил на папу большой налог. Заплатить его он не мог. За это ОГПУ арестовало его. Потом в ОГПУ вызвали маму и стали ее допрашивать куда мы дели заработанные деньги. Мама сказала, что мастерская у нас маленькая, работало в ней только 5 человек, и что мы зарабатывали только на жизнь, а таких денег, как требует финотдел, у нас с роду не было. Сперва маму не арестовали, но потом, когда из Москвы пришла бумага о папиной ссылке на 5 лет в Соловки, арестовали и маму, и тоже сослали в СЛОН на три года. Где папа и мама здесь работают, я не знаю. Когда папу и маму повезли в Соловки, к нам домой пришли 2 человека в фуражках ОГПУ и с кубиками на петлицах и два человека из финотдела. Они опечатали нашу квартиру и мастерскую, а мне велели идти к знакомым. Сперва жил у тети, но ее тоже скоро арестовали за торговлю на базаре мануфактурой и сослали на три года в Соловки. Тогда я поехал к бабушке — она жила в другом городе. На узловой станций я стал просить у людей на хлеб; ко мне подошел агент железно дорожного ГПУ и арестовал меня. Две недели я просидел в тюрьме, а потом меня отправили в Соловки. На сколько лет не знаю. Гражданин-начальник, может быть вы скажете, какой у меня срок, и за что я сослан в Слон?
Разыскав его формуляр, я сказал ему, что он осужден Особым Совещанием при Коллегии ОГПУ на два года, как социально-опасный элемент.
— А что это такое, социально-опасный элемент?...— спросил он.
Вместе с нэпманами и членами их семейств, в СЛОН и в ссылку на поселение в большом количестве шли лица, которые работали в частных предприятиях в качестве наемных служащих и рабочих. Эту категорию советских «граждан» ОГПУ всегда считало элементом социальной опасным и вредным в деле социалистического строительства.
К этой же категории заключенных надо отнести бывших владельцев средних и мелких домов и таких же промышленных предприятий. Многие из них, воспользовавшись изданными советской властью в период НЭПа законами о денационализации и демунипализации средних и мелких частно-собственнических владений, стали ходатайствовать перед соответствующими инстанциями о возвращении бывшей их собственности. Но «советские законы, как дышло — куда повернешь, туда и вышло», пишутся они больше для втирания очков... Владельцы домов и предприятий ходатайствовали, а коммунисты их ходатайствовами раздражались.
В результате — директива от ГПУ: арестовать всех ходатайствующих «буржуев»; а также адвокатов, через которых эти ходатайства осуществляются, и сослать и тех и других на принудительные работы в СЛОН... Приказано — сделано: в СЛОН едут и буржуи и их адвокаты. В одном только 1927 г. в СЛОН за 2 недели прибыло 4.765 бывших домовладельцев и 113 адвокатов. Адвокаты давно раздражали ОГПУ своими ходатайствами за лиц, арестованных ОГПУ, и последнее решило отделаться от них. И отделалось: адвокаты теперь пилят СЛОНу экспортный лес.
Вот первая категория лиц, заключенных в СЛОН — нэпманы, их жены, их дети старше 13 лет, лица, состоявшие у них на службе, владельцы мелких и средних домов и предприятий. Все они заочно осуждены Коллегией ОГПУ на сроки обычно не ниже 3 лет и до 10 лет включительно. По отбытии срока наказания (что случается не часто, так как редкий из заключенных выдерживает более 3 лет заключения), они, как правило, ссылаются на три года в ссылку на поселение в глухие и отдаленные места России.
Крестьяне. Вторая группа заключенных в СЛОНе — крестьяне. Слезы навертываются на глаза при виде крестьян, когда они прибывают на Попов остров, где расположены штаб 1 Отделения СЛОНа Кемьперпункт (Кемьский пересыльный пункт) и карантинные роты.
В лаптях, в изорванных и грязных, домотканного сукна, поддевках, сами, как шахтеры грязные, все худые, бледные, изнеможденные, со страхом на страдальческих лицах, с дрожащими губами и выпученными глазами они заискивающе смотрят на принимающих их в лагерь, психически не вполне нормальных, чекистов-надзирателей. По несколько часов стоит они на морозе в строю, дрожа всеми членами от пронизывающего их насквозь северного холодного ветра. Каждого, кого надо и не надо,они называют «гражданином-начальником». В их движении, на их страдальческих худых лицах чувствуется сильнейшее желание угодить каждому чекисту и снискать его милость...
Крестьяне в СЛОН попадают, главным образом, за пассивное нежелание итти в колхозы, насаждаемые теперь в целях «коллективизации сельского хозяйства». «Индивидуальных собственнических хозяйств и частной собственности вообще в социалистическом обществе не должно быть», говорят коммунисты. «Частная собственность это пережиток старины», авторитетно добавляют 18 - 20 летние комсомольцы, важно шагающие по русским деревням с портфелями из крокодиловой кожи и занятые там проведением коллективизации.
Но какая связь коллективизации со ссылкой в СЛОН? спросит читатель. Ведь коллективизация добровольна. Связь тут прямая и тесная. О добровольных действиях «свободных» граждан СССР, в России существует такой анекдот: Макдональд, в дружеской беседе с Чичериным сказал: «Скажите, пожалуйста, господин Чичерин, как это вы умудряетесь распространять в России всякого рода внутренние государственные займы? Бросьте в сторону дипломатию и давайте говорить просто». — «Э, чудак вы, мистер Макдональд. Дело все в том, что мы, коммунисты хорошо знаем психологию нашего народа; мы знаем пути правильно и вплотную подойти к нему. Граждане воспитаны нами в духе классового самосознания, они научены у нас мыслить государственно,—вот где лежит та причина, которой вы интересуетесь".—"Но помилуйте, господин Чичерин, наши англичане тоже также государственно-мыслящие люди; однако у нас, в Англии, никак этого нельзя было бы сделать; раз англичанин знает, что преподносимая ему пища горькая, он ни за что не станет ее кушать». — О, мистер Макдональд, вы ошибаетесь,—сказал Чичерин. Он тут же подозвал к себе собаченку и намазал ей горчицей под хвостом. Собака сначала завизжала, закрутилась, а потом присела и начала вылизывать горчицу... «Вот видите, сказал Чичерин, горчица, как будто и горькая, однако собака облизывает ее».— «Да, ответил Макдональд, вы правы, господин Чичерин»...
Вот типичная обстановка, при которой производится в деревнях коллективизация... Председатель, например, какой-нибудь деревни на Кавказе — не житель ее. Ни жизни этой деревни, ни людей ее совершенно не знает; он прислан для местной административной работы откуда-нибудь из центра России. Он — не выборное лицо, как это полагается по советской конституции, а назначенен; его на эту работу назначил партийный комитет, по указанию ОГПУ, потому что он состоит активным секретным сотрудником его. От партийного комитета председатель исполкома имеет дерективу о проведении сплошной коллективизации в деревне («так как ваш район объявлен районом сплошной коллективизации»), а от ОГПУ приказ «брать на карандаш весь тот контр-революционный элемент, который не пожелает вступать в коллективы, и немедленно доносить нам с одновременным представлением списка всех кулаков деревни.»
В обоих приказах председатель исполкома предупреждается: «невыполнение директивы партии повлечет за собою привлечение вас к уголовной ответственности за халатность».
Такое же предупреждение получают секретари коммунистической и комсомольской ячеек и секретарь союза воинствующих безбожников, — все сотрудники ОГПУ. Эти комдворяне собирают крестьян на общее собрание и начинают доказывать им, что «собственность — пережиток старины», что «собственностью попы затемняют классовое сознание пролетариата», что крестьяне, — если они не враги сов. власти и не контр — революционеры,— должны немедленно записаться в коллективы, в которых для них будет не жизнь, а рай. «А если кто не будет записываться в коллективы, — обычно, с пеной у рта, добавляет секретарь комсомольской ячейки, то он —враг советской власти. Врагам советской власти нет места в СССР, ибо, как сказал тов. Сталин, врагов сов. власти мы должны вырвать с корнем и уничтожить кулаков и собственническую гидру контр-революции». — После такого заключения крестьяне, за 13 лет достаточно хорошо наученные понимать сов. приказы о социалистическом строительстве, записываются в коллектив. Некоторые «же черезчур умные», как их называют на своем языке чекисты, зная из газет, что коллективизация —добровольна, в коллективы не записываются. Чекисты расценивают это, как «пассивное сопротивление делу социалистического строительства». На таких крестьян председатель исполкома совместно с секретарями коммунистической ячейки, комсомола и союза воинствующих безбожников, немедленно составляет списки и направляет их в распоряжение ОГПУ. Последнее «виновных», вместе с семьями, арестовывают и ссылают: главу хозяйства на принудительные работы в СЛОН (как правило на 10 лет), а членов и родственников, если они жили вместе, в разного рода ссылки на поселение. Имущество их конфискуется и передается в собственность коллектива.
Такова участь тех крестьян, которых большевики называют средняками. «Кулаки» умнее средников. Они знают, что их положение такое, что им не только нельзя оказывать «пассивного сопротивления», но надо всячески угождать власти. «Кулаки» без всякой агитации, сами просят их записать в коллектив, но... их арестуют и так же, как тех, кто «пассивно сопротивляются», ссылают в УСЛОН и в ссылки. Имущество их точно также конфискуется и передается в собственность коллектива.
Была и другая связь коллективизации с заселением северных лагерей. Когда было принято решение о сплошной коллективизации сельского хозяйства, крестьяне начали продовать свой скот и другое имущество.
«А-а! Вот оно где, гнездо контр-революции. Вот, где кулаки. Вот кто мешает делу социалистического строительства!» — сказали чекисты и донесли об этом Лубянке 2 (Центральное ОГПУ в Москве) в своих ежемесячных докладах. Лубянка 2 дала на этот счет соответствующую директиву. В результате ее и эта группа «пассивно-сопротивляющихся» начала арестовываться и ссылаться на принудительные работы в СЛОН, на срок, как правило 10 лет. Этим врагам советской власти предъявляется обвинение по статье Уголовного Кодекса, предусматривающей Экономическую контр-революцию.
На 1 мая 1930 г. их в СЛОНе состояло 87.50 человек. Имущество их, по постановлению Коллегии ОГПУ было конфисковано и передано в собственность коллективов. Семьи и их родственники, которые при них жили, ссылаются на поселение в Нарым, Казакстан, Сибирь, на Урал и Мурманский край на Хибинские апатитовые руды.
Однажды я спросил одного из заключенных, крестьянина с Украины:
— Какой у вас срок наказания и за что вы сидите?
— У мене, — ответил он, — 53 статья, гражданин начальник, а пункт 10 (статья предусматривающая антисоветскую агитацию).
— Ну, а що ты наробив таке, що тобi 10 рокiв дали?
— Ей Богу, — ответил он, — я нi чого такого не наробив, гражданин начальник. У мене не було лоша; воно, цур ему i пек, взболомутилось i ушло нiчью iз дому, а якийсь хулiган поiймав его на улици, тай повiсiв ему на шiю плокату: «Дыбай до коллективу». На другiй день мене визвав уполномоченный Га-Пе-У тай питае: «Це, каже, ти повiсив плакату?» — «Нi, кажу, то не я зробив. Це, кажу, якийсь хулиган зробив». Побалакали ми з нiм с пiвчасу i вiн отпустiв мене до дому. А через 20 дней Га-Пе-У арестовало мене тай гайда в УСЛОНУ на 10 рокiв. Гражданин начальник, як би це грамоту напiсать до ВЦИКу щоб помиловали?» спросил он меня.
Я в это время вспомнил советскую поговорку: «Напишите заявление и приложите 2 гербовые марки: это вам поможет, как мертвому припарки».
Каэры. Третью многочисленную группу заключенных в Северных лагерях Особого Назначения представляют «ка-эры», т. е. контрреволюционеры. За что они сидят? Ни за что, если считаться с писанными советскими законами и не обращать внимания на законы неписанные, которыми руководствуется в своей практике ОГПУ.
К каэрам ОГПУ относит: всех, кто служил в армиях Деникина, Колчака, Врангеля, Юденича, Петлюры и прочих антибольшевитских армиях; кто состоял на государственной службе при царской власти: младших и старших унтер-офицеров, действительных офицеров всех чинов и рангов, чиновников, волостных старшин и атаманов, приставов, судей, адвокатов, бывших фабрикантов и заводчиков, домовладельцев, лиц, имеющих за-границей родственников; лии, возвратившихся из эмиграции; тех, кто когда либо состоял в «бело-зеленых» бандах (хотя все они соответствующими декретами сов. власти и амнистированы); священников, ксендзов, мулл, монахов и т. д.
Все они, по директиве коммунистической партии, подлежат физическому уничтожению.
«Ка-эры, попы, кулаки, монахи, сектанты,— помню, говорил на съезде начальников секретных отделов в Москве Дзержинский, — наши злейшие враги. Чем скорее мы от них отделаемся, тем скорее подойдем к социализму. Если теперь эта публика и не каэрствует, потому что мы зажали ей горло, — это не значит, что мы можем оставить ее в покое. Эта публика слеплена из такого теста, что от нее, в любую благоприятную для нее минуту, можно ожидать ножа в спину. Жесточайшая и упорная борьба с этим элементом, — борьба, в которой мы не должны брезгать никакими методами, — борьба, в конечном результате которой не должно остаться в живых ни одного каэра, ни одного попа, монаха и сектанта, — вот наш чекистский лозунг, который каждый честный чекист должен ежеминутно помнить и которым он должен руководствоваться в повседневной своей работе».
После съезда, на места был разослан соответствующий циркуляр. Им ОГПУ руководствуется и по сей день.
До 1923 г. уничтожение каэров происходило в подвалах ВЧК (Всероссийской Чрезвычайной Комиссии). В 1923 году ОГПУ одумалось:
«Зачем каэра, попа, кулака, нэпмана, монаха, сектанта и всех других, кто «слеплен из такого теста», уничтожать без пользы? пусть они сначала поработают на советы».
Был организован СЛОН. Там попы, ка-эры, кулаки и прочие "вредители" постепенно уничтожаются, но не раньше, чем каждый из них даст советам полную меру труда, какую только человек способен дать; сами они уничтожаются ("потихоньку загибаются", как говорят чекисты СЛОНа), но вместо их получается в массе заготовленный экспортный лес...
"Загибание" в СЛОНе происходит вот уже 12-й год. Как долго оно еще будет продолжаться, — зависит отчасти от воли и совести тех, кто узнает об этом хотя бы из моей книги.
Всех тех, кто "слеплен из такого теста", ОГПУ держит на внимательном учете. По мере того, как арестованные этой категории умирают в СЛОНе на нечеловеческих работах, ОГПУ арестует тех, кто еще живет на свободе, предъявляет им какое-либо обвинение и ссылает в СЛОН. Среди каэров назову отдельно «войковцев», возвращенцев, лиц духовного звания и сектантов.
В 1928 году в Варшаве был убит советский полпред Войков. Убил его польский подданный Каверда, без участия каких нибудь сообщников. Тем не менее, на это убийство надо было советскому правительству достойным образом ответить и оно ответило...
Через неделю после убийства из спецотдела ОГПУ поступил в УСЛОН шифрованный телеграфный запрос: "Сообщите сколько можете принять заключенных точка Глеб Бокий".
"Двадцать тысяч человек," ответил шифрованной телеграммой УСЛОН. Через десять дней после совершения убийства, на Попов остров уже прибыло два эшелона "войковцев" с 1.250 заключенными. А месяц спустя в СЛОНе были уже все "войковцы" — 18.956 человек.
— Товарищ инженер вы по какой статье сидите?
— Я войковец.
— А на какой срок?
— Пять лет.
Такие разговоры происходят между заключенными в СЛОНе. Спрашивают и отвечают топотом, так как слово "войковец"— запрещенное: оно дискредитирует советскую власть, за него можно попасть в карцер, в штрафной изолятор или в штрафную командировку. "Возвращенцы" это те, кто вернулся в Россию из эмиграции, поверив большевицким обещаниям об амнистии. В 1924 г. большевикам удалось заманить обратно в Россию несколько тысяч русских эмигрантов. Возвращались, но в меньших количествах, они и в последующие годы. Часть из них по прибытию в Россию, прямо с поездов и пароходов взяты и посажены в подвалы ОГПУ, откуда они уже на свет больше не вышли. Других ОГПУ взяло на учет и многих заставило работать на себя в качестве секретных осведомителей.
Вот типичный разговор чекиста с возвращенцем при завербовании его в осведомители:
«Если вы теперь не враг советской власти, вы должны помогать нам в деле борьбы с контрреволюцией внутри самой России и за-границей; работать вы должны активно, так как вам надо загладить свою вину перед советской властью. Если вы не будете работать активно, — значит вы неисправимый враг, а с врагами у нас счеты короткие;— после этого возвращенцу оставалось или «экспрессом отправиться в штаб Духонина», или активно работать в ОГПУ — искупать свою вину. Пользовалось ОГПУ возвращенцами и для дальнейшего заманивания русских эмигрантов обратно в Россию. Оно заставляло их писать своим друзьям и родственникам, живущим за-границей, письма с убеждением вернуться на родину и обнадеживанием полной амнистии, безопасности и всевозможных благ.
Уже здесь в Гельсингфорсе, один мой знакомый рассказал мне о таком письме, полученном им из СССР. Автор письма горячо убеждал адресата вернуться в Россию, а под маркой, случайно отклеенной моим знакомым, было написано: «Ради Бога, не приезжай»...
Последний этап в жизни почти всех нерасстреленных возвращенцев один и тот же: они попадают в СЛОН. Там на 1 мая 1930 г. их было 4560 человек.
Довольно много среди заключенных в СЛОНе лиц духовного звания, монахов и сектантов.
Борьба с религией, каковой занимается секретный отдел ОГПУ, до половины 1923 г. велась иначе, чем с другими видами контр-революции: устраивались только антирелигиозные диспуты. На них с теорией безбожия выступали «знатоки» этого дела: рабочие от станка и комсомольцы с комсомолками. Во время этих диспутов, ОГПУ через своих секретных осведомителей «брало на карандаш» наиболее активных, как среди духовенства, так и среди их прихожан, исподволь готовя списки... Потом этот метод «борьбы с религиозным дурманом» ОГПУ признало негодным, так как на диспутах проповедники безбожия обычно терпели поражения и религиозные чувства населения крепли. ОГПУ додумалось тогда до создания «живой» церкви. Этим ходом ОГПУ стремилось внести смуту в ряды православного духовенства и подорвать в глазах верующего населения авторитет священнослужителей, а вместе с тем и религию. Среди проповедников «живоцерковничества» было много морально-неустойчивых и в мирской жизни разложившихся священников. Их ОГПУ завербовало в секретные сотрудники... Дальше недостаточным способом воздействия была признана и «живая церковь». ОГПУ по директиве Центрального Комитета Коммунистической партии, приняло более радикальные меры борьбы с духовенством и религией. Началось закрытие церквей обычно по «добровольному постановлению прихожан», а часто, когда такого постановления добиться не удавалось, и без него. Священники и весь причт, закрытых церквей обычно при этом отправлялись в СЛОН.
С монахами и активными сектантами ОГПУ поступает проще: их арестуют и, как «социально-опасных», ссылает в СЛОН без всяких сложностей.
На 1-е мая 1930 г. в СЛОНе священнослужителей, монахов и сектантов было свыше 10 тысяч человек. Коммунисты из администрации СЛОНа их почему то усиленно ненавидят, в особенности чекисты-надзиратели. На Поповом острове (около Кеми) их нарочно ставят в строю всех рядом и в передней шеренге, чтобы они рассчитывались. «Двадцать пят лет пел аллилуйя,— значит будешь хорошо рассчитываться»! На командировках их помещают в худшие жилищные условия и дают самую трудную работу. Где условия для выполнения урока самые трудные, туда обязательно посылают священников, монахов и сектантов. Чекисты — надзиратели нарочно в присутствии священников ругаются самой кощунственной бранью, поминая Бога, Христа, Пресвятую Богородицу, всех «боженят», «небесную канцелярию», «сорок апостолов» и т. д. Этого мало: все священники, монахи и сектанты направляются на «специальные», самые отдаленные командировки, на которых работают только они одни,— других заключенных там нет.
— Аа, длинногривые! Пришли? — говорят встречающие их, по прибытии на командировку чекисты-надзиратели. Хорошо-о-о!, о-очень хоро-шо... Ну-ка, направо ррравняйсесь! Справа, по порядку номеров, рррассчитайсссь! Отставить!» Дальше идет дикая кощунственная брань. «Молились! На военной службе не были! Рассчитываться не научились! Я вас научу рассчитываться... Бегом на месте, марррш»!
После муштровки и традиционного обыска, священнослужителей и монахов начичают стричь. Если кто-либо из них сопротивляется, такого «долгогривого водолаза» чекисты связывают, бьют ему «морду» и все таки стригут...
На некоторых командировках надзиратели снабжены розыскными собаками; их надзиратели ежедневно тренируют на заключенных; среди последних надзиратели почти всегда избирают священников или монахов.
В большинстве своем священники — люди старые и инвалиды труда; от них, как их ни бей, много не возьмешь; СЛОН старается поэтому поскорее избавиться от них. Избавление это, в условиях СЛОНовской действительности, дело простое: как только на какой нибудь командировке обнаруживается эпидемия тифа, сейчас же оттуда угоняют всех здоровых заключенных, а на место их присылают священников, монахов и сектантов. Оттуда они обычно не возвращаются: тиф делает свое дело.
А там, где священники когда-то молились Богу, строители нового, коммунистического общества, все — члены союза воинствующих безбожников,—танцуют, поют кощунственные песни, в темных углах бывшей церкви живут половой жизнью, записывают новых членов в союз воинствующих безбожников, выкалывают глаза Иисусу Христу, оправляются на иконы и выбрасывают их в уборные, пишут плакаты о том, что «религия — опиум для народа»...
Остальные заключенные. Остальные заключенные СЛОНа образуют более мелкие группы, чем предыдущие. Сюда относятся заключенные по 117-121 статьям Уголовного Кодекса, за участие в Союзе Вызволения Украины, «шахтинцы», заключенные "по заказу", китайцы, красноармейцы-«социально-вредные», уголовные, члены политических партий, «анекдотчики», жертвы английской рабочей делегации и др.
117 ст. Советского Уг. Кодекса в редакции 1922 г. и 121 статья последующей его редакции предусматривает разглашение государственных секретных сведений. За разглашение этих «сведений» в СЛОНе на 1 мая 1930 г. состояло 5.800 человек заключенных.
В ОГПУ имеется деректива, еще кухни Дзержинского, по насаждению осведомительной сети. «Залог нашей успешной борьбы с контрреволюцией», писал Дзержинский, «лежит в густой, хорошо налаженной и высококачественной осведомительной сети, как из числа преданных нам рабочих и крестьян, гак и из числа наших врагов. Старая русская интеллигенция, хотя и враг наш, но по своей психологии, она— материал хорошо поддающийся обработке. Это уже подтвердилось практикой ОГПУ. При вербовке применяйте меры репрессий в отношении тех, кто будет оказывать сопротивление».
Жертвой этого циркуляра и являются эти 5.800 человек, заключенных на сроки от 5 до 10 лет: одни из них активно сопротивлялись вербовке, другие, завербовавшись, плохо работали, значит, «пассивно сопротивлялись», третьи разгласили «государственные секретные сведения»— кто сказал жене, что его ОГПУ завербовало в осведомители, кто своему приятелю, кто матери.
Еще задолго до процесса по делу Союза Освобождения Украины, в СЛОН прибыло 1250 украинцев. Пустить их на процесс ОГПУ не могло, потому что против них не было конкретного обвинительного материала, но оставить их на свободе ОГПУ тоже не захотело: ведь они «слеплены из такого теста»... Все они имеют по 10 лет наказания и сосланы по 58 ст. Уг. Кодекса: пособничество мировой буржуазии в деле свержения советской власти.
По этой же статье Кодекса и также задолго до судебного процесса в СЛОН прибыло 103 человека «шахтинцев».
Если для СЛОНа требуются специалисты того или иного дела и их не имеется среди заключенных, то Управление СЛОНа пишет об этом в спецотдел ОГПУ и тот незамедлительно присылает их. Это — «заключенные по заказу».
В 1926 году СЛОНу потребовался инженер-керамик для постройки кирпичного завода и керамической мастерской. Среди заключенных такого специалиста не нашлось. Тогда УСЛОН попросил спецотдел срочно выслать его и через месяц прибыл инженер-керамик Холодный, Федор Григорьевич. Срок наказания у него был 5 лет, а наказывался он за... бандитизм! Вместе с ним приехала его жена, как «участница по делу»»
«Пришить» супругам Холодным бандитизм ОГПУ удалось легко: в доме, где они жили, когда то был белый офицер, который несколько лет тому назад скрывался от большевиков в лесах.
Во время войны с Китаем из-за Восточно-Китайской жел. дороги, в СЛОН прибыло 875 китайцев. Все они получили по 10 лет срока и статью Угол. Кодекса, предусматривающую шпионаж в пользу иностранных государств; имущество их, по постановлению Коллегии ОГПУ, было конфисковано.
«Социально-опасные» или «социально-вредные» (что одно и тоже) в СЛОНе относятся к группе уголовных преступников, но все они такие же уголовные преступники, как знакомый читателю заключенный Фадеев. В его формуляре, в рубрике — "Статья Угол. Кодекса" стоит "с.о."; это значит "социально-опасный." В ОГПУ есть и другой "юридический" термин, которым определяются "преступления" Фадеевых — "социально-вредный." Обоими этими терминами ("соц.-опасный" и "соц.-вредный") ОГПУ пользуется очень широко. С такими обвинениями в СЛОНе сидит и вор, и лицо судившееся по уголовному делу несколько лет тому назад и потом ни в одном уголовном деле не замешенное; и безработный, и дети расстрелянных или сосланных в СЛОН каэров, и монах, и сектант, и какой-нибудь инженер, если ему никак "гладко" нельзя было пришить какую-нибудь статью Уг. Кодекса.
Действительных уголовных преступников в СЛОНе на 1 мая 1930 г. находилось меньше 3.000 человек.
На 1 мая 1930 г. в СЛОНе состояло 8.976 красноармейцев. Все они взяты из рядов красной армии... Красноармеец получил из дому от родителей письмо. В нем отец и мать сообщают ему о том, что их заставляют записываться в коллектив, и что, если они не запишутся, то их вышлют из деревни; они спрашивают у сына совета, как им поступить: записываться или нет. Молодой красноармеец, по простоте своей душевной, читает письмо вслух своим товарищам. Вот и все. Сексоты (секретные сотрудники) ОГПУ не дремлют и о таком «контр-революционном» поступке сообщают в ОГПУ. А в результате: «Слушали дело номер такой-то по обвинению по 53 статье пункт 10, красноармейца такого-то. Постановили: заключить в контрационные лагеря сроком...» И красноармеец отправляется на 5-10 лет в СЛОН.
Заключенных за принадлежность к «противосоветским партиям» (соц. дем. меньшевики, соц. революционеры, члены партии «Народной Свободы» и анархисты) в СЛОНе к 1 мая 1930 г. было около 800 человек. В СЛОН они попадают из политъизоляторов и ссылок главным образом за «недостойное поведение в местах заключения», как выражаются в своих постановлениях следователи-чекисты. «Недостойное» же поведение их выразилось в том, что одни из них протестовали против несносного режима, а другие в день первого мая вывешивали в окнах плакаты со своими лозунгами. УСЛОН по распоряжению ОГПУ политическими заключенными их не считает и держит на уголовном режиме. По отбытии срока наказания, почти все они отправляются в ссылку. Вспоминаю одного анархиста — Бориса Воронова. Совсем еще молодой человек, отсидел в полит. изоляторе 3 года; к концу срока ему пришили «недостойное поведение» и сослали на 3 года в СЛОН; там он «загибался», но, к счастью, окончательно не погиб. Когда срок заключения истек,— чекисты объявили ему: «Согласно постановления Коллегии ОГПУ вы приговорены в Сибирь в ссылку на три года». Итого девять лет, если он не погибнет в ссылке,то после нее его выпустят «на волю».
«Анекдотчиков» я тоже отношу к отдельной группе, так их в СЛОНе сидит несколько сот. Не знаю из каких рассчетов, но Коллегия ОГПУ дает им всем по пяти лет заключения, а статью они имеют 53-ю, пункт 10,— антисоветская агитация. Все их преступление выразилось лишь в том, что они в семейном или дружеском кругу рассказывали анекдоты на злобу дня из советской действительности. Для примера приведу несколько таких советских анекдотов и песенок:
Сидит Сталин на лугу,
Грызет конскую ногу.
Фи, какая гадина —
Советская говядина.
— И чего только у нас, в советской России, нет... И мануфактуры у нас нет, и сапог у нас нет, и хлеба у нас нет...
Стоит Сталин на трибуне,
Держит серп и молоток,
А под ним лежит крестьянин
Без рубашки и порток.
Какой у вас, господин Чичерин, прекрасный золотой портсигар! Разрешите посмотреть монограмму». Берет портсигар и на нем читает: «Красному дипломату от московских рабочих». Затем открывает крышку и на внутренней ее стороне читает плохо стертую надпись: «Сей портсигар принадлежит купцу 1-ой гильдии, Самойл...
Идет по деревенской улице крестьянин, в отрепанных лаптишках, оборванный. За спиной у него висит бычачий хвост. — Что это с тобой, Иван Иваныч, — спрашивает встречный: богатый ты у нас был мужик, а теперь ровно нищий? — Такое дело, Митрич... Забрали у меня все в коллектив, одного бычка только и удалось припрятать. Теперь вот я его зарезал, а что вышло: кожу взял кожтрест. мясо — мясотрест, жир взял жиротрест, рога — рогтрест. Спасибо, Сталин про хвост забыл...
Коль комсомолка в любви клянется,
Будь осторожен, — расстрел возможен...
Эта песенка поется в кулак, на мотив: «Если красавица в любви клянется...» Она отражает провокаторскую работу секретных сотрудниц ОГПУ. Вот еще один образчик остроумия, за который можно попасть в СЛОН: ...В одну из советских «годовщин» происходит манифестация. Впереди, как всегда идут чекисты, затем длинная вереница различных профсоюзных организаций, комсомольцы, пионеры и т. д. Шествие замыкается ассенизационным обозом: от бочек распространяется свойственный им дух. С балкона партийного комитета секретарь говорит революционную речь, которую он с пафосом заключает восклицанием: «Да здравствует мировая революция!» А из проходящего в этот момент перед балконом ассенизационного обоза раздается громовой ответ: "Ленин умер, но дух его с нами..."
Жертвами английской рабочей делегации, приезжавшей в Россию в 1928 году, является 780 заключенных Харьковской тюрьмы, что на Холодной горе; эти, почему то еще невыдресерованные, советские граждане сошли с ума: они объявили голодовку и требовали, чтобы английская делегация посетила их тюрьму. Они наивно думали, что английская делегация поможет им отшить пришитые им чекистами дела, или хоть улучшить невыносимые тюремные условия... Английская делегация так и уехала, ничего не узнав ни об их желании, ни об условиях их жизни. А наивных узников с Холодной горы чекисты свезли в «столыпинские» вагоны и дней через пять они все оказались на Поповом острове. Там они от палача Курилки услышали: «Это вам не Бутырская тюрьма! Это вам не Таганка! А это четыре огненные буквы; О...Г...П...У!... Здесь мы вас научим ходить вокруг столба прямо!..»
III. Путь и первый день в СЛОН'е
Путь. Дрессура по прибытии. Медицинское освидетельствование. Обыск. Первая работа.
Путь. По мере того, как на перечисленных во второй главе «врагов советской власти» приходят выписки из протоколов заседаний коллегий ОГПУ с короткими "слушали и постановили," заключенные переводятся из подвалов ОГПУ в тюрьмы и потом этапами отправляются в СЛОН.
Мне несколько раз приходилось посещать пересыльные тюрьмы и я видел в каких ужасающих условиях живут там заключенные. В общих камерах, предназначенных на 50 человек, находилось 200-300. Все они лежали вповалку на цементном полу: плотно прижавшись друг к другу. Ни кроватей, ни столов, ни скамей для сидения в камерах не было. Зато всегда имелась: большая деревянная кадка, в которую все заключенные "оправлялись." Неимоверная вонь, грязь и предельная скученность!
Отправка из тюрьмы и посадка в вагоны производится обыкновенно ночью. Партия в 500-600 человек ведется к месту погрузки под усиленным конвоем по самым глухим и темным улицам. Родственники отправляемых, ухитрившись узнать об отправке партии, разгоняются чекистами-конвоирами и к вагонам, куда грузят заключенных, совершенно не допускаются. В ожидании погрузки отправляемые стоят в строю в тесном кольце ощетинившихся штыков конвоя. Вокруг разыгрываются душераздирающие сцены. Всем этим женам, матерям, отцам хочется обнять или хоть взглянуть ца отправляемых в страшную ссылку дорогих людей. Разгоняемые чекистами, они всетаки выглядывают откуда-нибудь из-за угла, одни плачут, другие крестятся, матери шепчут; "Сыночек, сыночек..."
Заключенных и ссыльных такое множество, что арестанских вагонов под них не хватает и они грузятся в товарные. Эти вагоны, все с тормазными площадками, запираются на глухо. Через каждые два-три вагона идет платформа с пулеметом. На тормазных площадках становятся вооруженные с ног до головы чекисты из конвойных частей ГПУ, и партия отправляется в путь.
Зимой в товарном вагоне неимоверно холодно, так как печи в нем нет; совершенно темно — ни ламп, ни свечей не выдается. Очень грязно, а главное неимоверно тесно, никаких приспособлений для лежания или сидения и заключенным приходится всю дорогу стоять; сесть не могут из-за тесноты; в товарный вагон без нар сажают не менее 60-ти человек. Перед отправкой поезда чекисты бросают в вагон старое, часто дырявое ведро и приказывают оправлятся в него; в пути следования заключенных из вагонов для отправления их естественных надобностей чекисты не выпускают. Таков строжайший приказ ОГПУ.
Вот какие картинки мне приходилось не раз наблюдать; на каком-нибудь полустанке Мурманской жел. дороги, где имеется всего 2-3 человека служащих и, кроме них, никого, чекисты решаются выпустить заключенных для "оправки" и для того, чтобы они могли набрать себе снегу вместо воды. "Вылетай пулей!" — кричат они заключенным. Те, действительно, вылетают пулей, около вагонов оправляются и тут же набирают снегу в кружки, чайники и просто в полу одежды или шапки. Многие заключенные выбрасывают в снег свои кальсоны, в которые они принуждены были оправиться уже в вагоне. "Беспризорные" после этого остаются в одной нательной сорочке.
На дорогу из Петрограда, т. е. по крайней мере на три дня, заключенному выдается около одного килограма черного, полусырого и черствого хлеба и три воблы. Водою заключенные в дорогу совсем не снабжаются. Когда они в пути следования начинают просить у чекистов напиться, те отвечают им: "Дома не напился! Подожди, вот я тебя напою в Соловках!" Если заключенный, доведенный жаждой до отчаяния, начинает настойчиво требовать воды и угрожает жаловаться высшему начальству, то такого заключенного конвоиры начинают бить ("банить") После этого другие терпят уже молча.
В таких условиях дорога продолжается не менее трех суток, но это только от Петрограда, от последней пересыльной тюрьмы. А из таких городов, как Баку или Владивосток, откуда тоже заключенные направляются в СЛОН, дорога продолжается неделями.
Прибытие и муштровка. Партия заключенных прибывает, наконец, в СЛОН. Она попадает прежде всего на Попов остров, где расположен Кемьский пересыльный пункт и карантинные роты. Тут прибывших муштруют, обыскивают, сортируют и потом направляют на остров Соловки, на Мяг-остров, на действующие командировки или для открытия новых командировок на материке. На Соловки посылаются особенно опасные каэры, которые, по мнению ОГПУ, не замедлят побегом.
— Вылетай пулей! — кричит во все горло конвой измученным долгими испытаниями заключенным. — Стройся по четыре! — Заключенные, уже почувствовавшие в пути дух СЛОНа, тысячу раз получившие от конвоя и брань, и «в морду», и прикладом винтовки по плечам, действительно вылетают «пулей» и, точно солдаты, строятся по четверкам. Тут крестьяне в рваных и грязных поддевках, в истрепанных лаптишках, с тощими котомками за плечами; бывшие «буржуи», теперь в грязненьких и потертых пиджачках, часто сшитых еще в «царское время»; священники, ксендзы, муллы, равины, монахи в рясах, полных советскими тюремными вшами; беспризорные — жалкие, бледные подростки,— сплошь и рядом в одном белье, босые и без головных уборов; бывшие офицеры, чиновники, старшины, атаманы казачьих станиц, студенты, возвращенцы, «вредители» — инженеры и техники, польские «шпионы»... У всех бледные, изможденные лица, испуганные или безнадежные глаза; у многих трясутся руки, дрожат ноги; все голодные, иззябшие, грязные... Жуть заползает в душу от вида этой многосотенной толпы.
Все новые и новые четверки образуют заключенные, выскакивающие из вагонов. Вот, наконец, все они высажены и стоят в строю.
— Ты что это там топчешься... На танцы приехал? — кричит какой-нибудь чекист заключенному, переступающему от холода с ноги на ногу.
— Я, товарищ начальник... у меня ноги замерзли, лапти мокрые и без онучей... мороз здоровый...
— Какой я тебе товарищ? Твои товарищи в Брянском лесу!
— Виноват, гражданин начальник, — поправляется заключенный, забывший, что он не имеет права называть начальника товарищем, а только гражданином.
— Не разговаривать! Забыл, что в строю стоишь?... Дальше идет ругань. Страшная непредставляемая, кощунственная, чрезвычайно богатая в своих образах и словах, она неизменно следует за каждым окриком и каждым замечанием конвоя, надзирателей СЛОНа и их разнообразных помощников. Я не могу приводить ее и не буду повторять о ней.
— Чище разберись в четверках... В строю стоять смирно, по сторонам не оглядываться, смотреть впереди себя!— командуют чекисты — все жирные, красномордые, хорошо одетые в форменную чекистскую одежду, с возбужденными от водки глазами, важно, с винтовками на перевес, шагающие вокруг выстроившихся жертв СЛОНа.
— Това... Извиняюсь!... Гражданин начальник, вещи прикажете держать в руках, или можно положить на земь? — заискивающе, поправляя на носу пенснэ, спрашивает какой-нибудь «гнилой», как говорят чекисты, интеллигент.
— Не разговаривать в строю...
— Партия, слушай мою команду! — кричит старший по конвою чекист; —взять вещи в руки! Партия, слушай мою команду: Напрааа-во!.. Налеее-во!... Крууу-гом!
—Ты что это... поворачиваешься, как старая баба с пирожкам на базаре? — орут во всю глотку сразу три, четыре чекиста какому нибудь «гнилому интеллигенту», нечетко поворачивающемуся: налево, направо, кругом...
— У меня, гражданин начальник, вещи в руках.
— Что-о? На базар приехал торговать, что набрал сундуков да котелков... дрыы тебе в рот, чтоб голова не качалась! Эта тебе не Бутырская тюрьма, это не Таганка, это Со-ло-вец-кие Ла-ге-ря О-со-бо-го На-зна-че-ния О...Г...П...У... Партия, слушай мою команду: в пути следования сохранять гробовую тишину, по сторонам не оглядываться, друг друга не толкать, итти стройными рядами. Конвой, зарядить оружие!...
Щелкают затворы винтовок не совсем нормальных, почти всегда полупьяных конвойных
— Партия, предупреждаю; шаг вправо, шаг влево-будет применено оружие. Партия, направо, налево, кррру-гом! Шаг на месте-марш! Раз, два, три, четыре... Партия, стой! Партия, вперед за конвоиром, шагом... марш!
Партия пошла. Партия сохраняет гробовую тишину. Партия по сторонам не оглядывается, ибо, кто это сделает, получит прикладом в бок.
Партия идет, как солдаты на параде.
— Партия, слушай мою команду: вперед, бегом, марш!
Партия побежала, ряды расстроились, некоторые, споткнувшись, попадали.
— Раз, два, три, четыре... Раз, два, три, четыре...
Партия бежит. Слабые отстают и падают на землю.
— Партия, стой! — кричит старший по конвою чекист, отставший от партии метров на полтораста. Партия стала. Отставшие собирают последние силы и догоняют передних.
— Партия, чище разберись по четверкам!
Партия опять чисто построилась и ожидает новых команд. Каждый напрягает внимание, чтобы не прозевать команды.
— Первая четверка, три шага вперед, марш!
Вторая! Третья! Четвертая!...
Новая поверка окончена. Никто не исчез. Все на месте. Все пока живы.
— Партия! — вновь кричит старший чекист; итти стройными рядами, держать равнение в рядах, по сторонам не оглядываться! Шаг вправо, шаг влево — будет применено оружие. Партия, вперед, за конвоиром, шагом марш.
Партия пошла.
— Раз, два, три, четыре... Ты что это там: согнулся, как старая баба?.. Забыл, где находишься? Думаешь в Бутырской тюрьме? В Таганку приехал?.. Я тебя... научу шагать! — кричит кто-нибудь из конвоирующих партию чекистов не в ногу шагающему заключенному.
Вот партия и у ворот «Кемьперпункта». Над огромными, тяжелыми, двухстворными, багрово-красного цвета воротами вывеска — «Кемьский пересыльный пункт Северных Лагерей Особого Назначения ОГПУ СССР». Дежурный чекист открывает ворота. У ворот происходит еще одна поверка.
Партия вошла в Кемьперпункт. Направо и налево рядами расположены карантинные роты. Кругом ни души. Кто в лесу пилит дрова, кто на погрузочных работах, кто на работе на Северо-лесовском лесопильном заводе, кто вытаскивает из воды «таланы» и подкатывает их к железно-дорожным платформам. Там их грузят и оттуда слышны вскрики: «Раз, два-взяли... Раз, два-взя-ли»...
— Партия, стой, командует старший по конвою чекист, когда подошли к бараку третьей карантинной роты. К партии пришла дюжина командиров взводов, командир 3-ей карантинной роты и его помощник. По прошлому все они — уголовные преступники: убийцы, грабители, взломщики и проч. Начинается сдача прибывших надзирателям внутренней охраны — командирам рот, их помощникам и командирам взводов. Сдача окончена. Конвой разрядил винтовки и ушел отдыхать. Заключенные неподвижно стоят в строю и ожидают распоряжений от новых хозяев. Каждый боится пошевельнуться, чтобы не получить «в морду».
— Партия? сложить вещи в одну кучу!— отдает распоряжение помкомроты (помощник командира роты) и указывает пальцем место. Каждый бежит к указанному месту, кладет вещички, бежит обратно и опять, как вкопанный стоит в строю.
— Партия! слушай мою команду. Направо! Нале - во! Кру - гом! Партия! шаг на месте, шагом... марш! Раз, два, три, четыре... Партия! стой! Кру - гом! Ты что это там, как старая баба поворачиваешься? Смотри... я тебя быстро научу...
Партия повернулась кругом и теперь перед ее глазами, шагах в пятнадцати, проволочное заграждение, а за ним каменистый спуск к морю. Справа на одной линии с передней четверкой, двери в барак третьей карантинной роты.
— Партия! справа по одному, в барак, шагом... марш!
«Советские граждане», уже с автоматической головой и таким же сердцем, плавно входят в барак. Кто-то на пороге споткнулся, наступив ногой на размотавшуюся онучу другой ноги, но получил от стоящего у дверей комвзвода пинок в спину и «пулей» влетает в барак.
В бараке партия выстроилась в четыре шеренги и стоит, как рота оловянных солдатиков. Царит гробовая тишина. Если кто закашляет, раздается громовое комвзводское: — В больницу приехал, что ли?... Дома не накашлялся?... Звука чтоб я не слыхал из строя! В строю замри!
Комроты ушел к себе и ожидает, когда ему скажут, что «строй готов», чтобы притти и поздороваться с прибывшей ротой. Тем временем командиры взводов подготовляют партию к его приходу.
— Ррравняйсь! Чище равняйсь! Ты что там патлатый водолаз, выпучил свое брюхо? Думаешь, что приехал в Соловки Богу молиться?.. Смотри, я подберу тебе брюхо дрыном (палкой)! Справа, по порядку номеров, рассчитайсь!
— Первый! второй! третий! четвертый! пятый!... быстро и отчетливо рассчитываются заключенные.
— Отставить! На военной службе не были! Я вас научу рассчитываться!... Партия! слушай мою команду. Справа, по порядку номеров, расчитайсь!
— Первый! второй! третий! четвертый! пятый!...
— Отставить! Рассчитываться так, чтобы стекла в окнах дребезжали, чтобы на Соловках было слышно. Партия, слушай мою команду: справа, по порядку номеров, рассчитайсь!...
— Первый! второй! третий! четвертый!...
— Отставить! Ах, шакалы... Всю ночь будете у меня рассчитываться. Ну - ка, патлатые водолазы, — обращается помкомроты к священникам, — что попрятались в задних рядах?! Вылетай пулей в переднюю шеренгу!
Старики - священники торопливо проталкиваются вперед.
— Сколько лет пел аллилуйя? обращается к кому - нибудь из них помкомроты.
— Я... я... гражданин начальник, — а у самого судорожно подергиваются губы, — я,гражданин начальник, 25 лет был священником.
— 25 лет пел аллилуйя! Значит хорошо будешь рассчитываться! Партия, слушай мою команду: Справа, по порядку номеров, рассчитайсь!
Удовлетворившись, наконец, рассчетом, помком переходит на «здра». «Здра» отвечают в красной армии красноармейцы на приветствие своих начальников. «Здра» говорят два раза в день - на утренней и вечерней поверках, все заключенные СЛОНа.
— На приветствие отвечать всем, как один — предупреждает помкомроты.
— Здравствуйте, пересыльная рота!
— Здрра! — что есть силы отвечают заключенные. В окнах дребезжат стекла.
— Не слышу! Здравствуйте, пересыльная рота!
— Здрррррра!
— Отвечать так, чтобы шапки с голов слетали! Здравствуйте, пересыльная рота! — Здррраааа!
— Не слышу! Отвечать всем, как один. Если я замечу, что кто-нибудь не будет отвечать-берегись, дрыновать буду!... Знаете, что такое «дрыновка»
Все молчат.
— Не знаете, так скоро узнаете. Здравствуйте, пересыльная рота!
— Здррррррраааа!
— Хорошо, но еще не совсем хорошо. Отвечать так, чтобы в Соловках колокола гудели-Чтобы в Ленинграде было слышно! Здравствуйте, пересыльная рота!
— Здррраа! как раскат грома, раздается ответное приветствие.
Помкомроты посылает сказать командиру, что партия готова.
Вот идет и сам командир роты. Он низко надвинул евою шапку и остро блестит из под нее глазами. Дневальный караулит у двери, чтобы не прозевать его прихода. Вот комроты на пороге барака. Помкомроты набрал полные легкие воздуха я орет:
— Пересыльная рота, смирно! равнение на середину!
— Здравствуйте пе-ре-сыль-ная рота! - здоровается комроты.
—Здрррааа...! с дребезжанием оконных стекол отвечают прибывшие.
Беда той партии, которая почему-либо ответит командиру роты без дребезжания оконных стекол. — «Товарищ помощник, вы еще не научили заключенных отвечать на приветствие командира роты, как следует», скажет ротный командир и уйдет. Не успеет он выйти из барака, как заключенные услышат: «Партия, слушай мою команду налево, направо, кругом! и потом несколько сот раз «здра», и «здра»» и «здра»... После этого помкомроты опять посылает за командиром роты....
Если случалось, что к вновь прибывшей приходил кемьперпунктовский лагерный староста Курилко, тогда совсем беда. Этот совсем психически больной тип по 3—4 часа муштровал заключенных, поворачивая «направо, налево», опять «направо» и «налево» и кругом; по 500—600 раз заставлял отвечать «здра», двадцать раз повторял: Это вам не Бутырская тюрьма. Это вам не Таганка, а это четыре огненные буквы: «О.... Г.... П.... У....»; говорил, что научит ходить «вокруг столба прямо», отвечать так, «чтобы В Соловках колокола гудели», чтобы в «Ленинграде было слышно», «чтобы шапки с голов летели» Все это собственные выражения Курилки, он первый стал их употреблять. Командиры рот, их помощники и комвзводы переняли их от изобретателя. Кто только не знает в СЛОНе Курилку! У кого не становятся дыбом волосы, когда он услышит секретнейшее сообщение: — «Курилко идет». — Что, шакал, ты еще жив? — спрашивает обычно Курилко какого - нибудь встретившегося заключенного?
— «Так точно, жив». — «Десять лет ты, брат, прожил лишнего», скажет, сверкнув зверинными глазами Курилко и пойдет дальше.
— Заключенные! отдает распоряжение помкомроты, когда командир роты ушел к себе на отдых, — вылетайте по одному, пулей! — за своими вещами.
— «Влетай пулей на нары!» кричат комвзводы идущим со двора с вещами.
— «Гражданин начальник, на нарах уже места нет, там уже повернуться нельзя. Куда прикажете поместиться?
— «Лезь под нары!
— «Там, гражданин начальник, ничего не видно, да и вода там везде».
— А... К теще в гости приехал, что ли?
Влетай!...
Претендующий на сухое место, получив удар, влетает под нары. Там он сидит, пока не услышит новую команду и думает о том, что его еще ожидает впереди. А впереди, читатель, у него длинный, тяжелый и до жути страшный путь. Быть может он вспоминает мать, отца, детишек свой дом, родную деревню, свою, пусть теперь, закрытую, но такую памятную и сердцу близкую церковь. Возможно, он надеется ее снова увидеть. Если надеется, он глупец: из СЛОНа он к родным местам и липам не возвратится.
Врачебный осмотр. «Вылетай пулей из барака!» Кричат минут через двадцать—тридцать ком взводы притихшим заключенным. Все стремглав бегут на двор и без команды, сами знают обязанность встроятся по четверкам.
— Чище разберись в четверках! опять орут комвзводы. Первая четверка, три шага вперед, марш! Вторая! Третья! Четвертая!
Это новая поверка. После нее 200-300 человек ведут на освидетельствование. Пока врач осматривает одного, остальные стоят на дворе и, если это зимою, на сорокаградусном морозе лязгают зубами, как голодные собаки. А комвзводы то и дело орут: «Чище держать равнение в четверках»! «Руки держать по швам»! «Не разговаривать»!
Любопытно происходит это «медицинское освидетельствование».
— Иванов!-вызывает заключенного писарь, устроившийся по инвалидности на канцелярскую работу.
— Иван Макарович!-выкрикивает в ответ свое имя и отчество Иванов, наученный этому приему еще в тюрьмах, через которые он шел этапом.
— На что жалуешься, Иванов?-спрашивает врач.
— Да я, гражданин начальник, (для него и доктор стал начальником),-слабый я очень...
— Сними рубашку.
— Иванов еще не успел снять рубашку и наполовину, а доктор уже говорит; «пишите четвертую категорию».
— Следующий, Иванченко! кричит писарь.
— Товарищ командир взвода, прикажите заключенным раздеваться в коридоре, дает распоряжение какой-нибудь лекпом. А в коридоре, если это зимою, градусов 20 ниже нуля.
— Иванченко, на что жалуешься?
— Слабый я, гражданин доктор...За неделю, как выехал из Ростова, совсем отощал: полфунта хлеба...
— Довольно ныть, перебивает командир взвода, присутствующий при освидетельствовании — отвечай, что болит у тебя?
— Пишите четвертую, торопится доктор.
— Петров!
— Николай Ефимович!
— На что жалуешься?
— У меня туберкулез, гражданин доктор.
Справку об этом от доктора у меня отобрали в Бутырке...
— Четвертую! говорит писарю доктор.
— Шматченко!
— Никита Миколаевич!
— На что жалуешься?
— Посмотрите, гражданин доктор, у меня грыжа начинается.
— Четвертую, приказывает доктор, бросив беглый взгляд на грыжу, а сам нервно кусает себе губы.
— Гражданин доктор! да я же ей - Богу, не могу работать в лесу, умоляюще говорит Шматченко, уже узнав, что четвертая категория работает на самых тяжелых работах,
— Ничего не могу Поделать, Шматченко... Я рад бы дать 3-ю категорию... говорит доктор, — но не могу. А сам уж нервно подергивается.
Я не назову фамилии этого врача, ибо не хочу ставить его под «огненные», как говорит Курилко, буквы: О... Г... П... У... И не один этот врач говорит: «Что же я могу поделать! Я и рад был бы, но...
За небольшим исключением, все так говорят-инженеры, техники, агрономы, даже СЛОНовские десятники, бьющие морды другим лишь потому, что они не хотят быть сами битыми.
Но почему же, все таки, туберкулезному и заключенному с грыжей дается четвертая категория, обязывающая их работать на тяжелых лесных работах?—спросит читатель. Да по той простой причине, что они присланы на принудительные работы. От них ОГПУ ждет экспортного леса. А сами они лично ОГПУ не нужны! они «антисоветский элемент».
Бывает и еще лучше: начальник санитарного отдела, Яхонтов, получая от врача список «освидетельствованных», просматривает его, и если четвертой категории меньше 85 проц., он переправляет третью категорию на четвертую. Заключенных с 3-ей категорией трудоспособности в СЛОНе не полагается больше 12 процентов. С ней занимаются менее тяжелыми работами — лесосплавом, погрузкой, на кирпичных заводах и т. д. Второй категории «полагается» лишь 3 процента. Это явные инвалиды. Они исполняют обязанности поваров, дневальных, сторожей, курьеров и т. д.
Интересная личность этот Яхонтов, начальник «санитарного» отдела СЛОНа. До 1927 года он жил в Смоленске и занимался там врачебной практикой, не имея соответствующего диплома. Начальником СЛОНовскаго санитарного отдела в это время была разведенная жена особоуполпомоченного при коллегии ОГПУ Фельдмана. Она собиралась покинуть свою службу в СЛОНе и вопрос — кого «подходящаго» назначить на эту должность - стал перед СЛОНом. Из заключенных врачей, которые имелись на лицо, начальник СЛОНа Эйхмонс никого не пожелал назначить. Написали в Спецотдел ОГПУ и вскоре приехал, со сроком на пять лет с 49 статьей Угол. Кодекса, карающей «социально-вредных», Яхонтов. Свою 49-ю статью он получил за то, что занимался врачебной практикой без медицинского диплома. Яхонтов и принял в конце 1927 года от Фельдмана санитарный отдел СЛОНа. Наверное и сейчас Яхонтов переправляет третьи категории на четвертые, но он уже начальник не из заключенных, и не «сорокодевятник» - теперь он «вольный», «социально - полезный» и ходит в форме с кубиками на красных петлицах. Помог ему именно этот перевод заключенных из третьей категории с четвертую: управление СЛОНа возбудило перед коллегией ОГПУ ходатайство о досрочном его освобождении и это ходатайство удовлетворено.
Возвратимся к заключенным. Выходя от врача, они опять строятся в четверки и, с руками по швам, ожидают, пока освидетельствуют последнего. Когда он вышел и стал в строй снова раздаются команды по построению, поверке и «освидетельствованных» ведут обратно в барак.
Обыск. Пока заключенные пулей влетают на нары и под нары, начальник внутренней охраны позвонил командиру учебного взвода: «прибывшая партия готова». В учебном взводе отработавшиеся в ОГПУ (т. е. уже негодные для работы) и поступившие в Военизированную Охрану СЛОНа чекисты—надзиратели проходят «специальную подготовку». Старые чекисты, они свое дело знают хорошо, но «работа» в СЛОНе — «специфическая работа», - говорит СЛОНовское начальство, а потому их проводят через переподготовку в учебном взводе. Там чекисты - надзиратели учатся организовывать и ставить на должную высоту внутреннюю и внешнюю охрану заключенных, принимать вновь прибывающие партии заключенных, их конвоировать, производить обыски... Последнему искусству надзиратели учатся над прибывающими в СЛОН заключенными. Обыск—самое любимое занятие чекиста.
Попадающий в лапы ОГПУ советский «гражданин» обыскивается десятки раз прежде, чем попадает в СЛОН: когда его арестовали дома — произвели обыск; привели к коменданту—обыскали; перед посадкой в камеру опять обыскали он ждет от Коллегии ОГПУ своей порции срока чекисты, все время тренируясь, несколько раз делают летучие обыски; перевели его, для отправки в СЛОН, в тюрьму-там тоже обыскали перед отправкой в СЛОН — опять; в пересыльных тюрьмах его тоже обыскивают; на Поповом острове над ним учатся делу обыска чекисты — надзиратели из учебного взвода; когда он, наконец, прибудет на командировку, его там прежде всего опять обыщут.
Надо самому быть на Поповом острове чтобы иметь представление об обыске, производимом чекистами - надзирателями из учебного взвода. Часа три-четыре обыскиваются заключенные, а каждый в отдельности минут 30—40, Чекисты рассматривают каждую тряпку, каждую бумажку. «Сними штаны», «сними сапоги» «открой рот», «подними руки», «покажи уши», то и дело слышится команда чекистов—надзирателей. Приходилось наблюдать: выдерет чекист у заключенного откуда-нибудь клочек исписанной бумажки и «читает», — а сам ни аза, ни буки не знает и часто бумажонку держит низом вверх.
— Ты что это? контр — революцию разводишь в своих писаниях? — шипит он на владельца бумажонки.
— Это, гражданин начальник, я писал во ВЦИК прошение о пересмотре моего дела. Мне, гражданин начальник, ни за что дали 10 лет. У нас в деревне был колхоз, а потом он чего - то загорелся?...
— Не разговаривать! Забыл, где находишься? Не знаешь — никаких бумаг держать нельзя?...
Никаких справок — даже о болезни; никаких прошений, ни ВЦИКу, ни ОГПУ заключенный СЛОНа при себе держать не имеет права. Все это обыскивающими чекистами — надзирателями отбирается и передается в ИСО, которое никогда и ничего заключенным назад не возвращает.
Первая работа. Из вагонов заключенных высадили, когда уже совсем стемнело (это на Поповом острове всегда так делается); до Кемьперпункта они шли не менее получаса; во дворе их муштровали не менее одного часа; в бараке третьей карантинной роты — не менее двух часов; на освидетельствовании они были тоже не менее 2-х часов; обыск длился 3—4 часа. Когда обыск окончился время подходит к утру.
— Вылетай пулей, за получением хлеба! — раздается зычная команда. Заключенные изголодавшиеся во время следования по этапу, радостно «вылетают» за получением 400 грамм черного и сырого хлеба... Через несколько минут раздается новая радостная команда — за получением кипятка! Заключенные бегом становятся в длинную очередь. Те, кто не захватил с собой из дому кружку, не могут, однако, выпить СЛОНовского «чая», т. е., принесенного в грязных деревянных ушатах голого кипятка: никогда и ни один заключенный, сколько существует СЛОН не получал в нем ни кружки, ни ложки, ни чашки. Сколько раз приходилось видеть: заключенные получали "обед" (сваренную на воде, без масла пшенную кашу) в подол грязного пиджака или шапку; кипяток набирали в поднятые где-нибудь около уборной ржавые консервные банки; не имея ложек, они прямо руками запихивали себе в рот СЛОНовское пшено или чечевицу... Они мало тогда походили на людей — грязные, вшивые, худые, в рваной и грязной одежде, в изорванных лаптишках, голодные» всего боятся... Чекисты-надзиратели прозвали их поэтому «шакалами».
Не успеют заключенные съесть свой хлеб и выпить кипяток, как их уши режет новая команда — «вылетай пулей на работу»! Дальше опять построение, опять "справа по порядку номеров расчитайсь"! Спять муштровка, опять поверка. Когда они заканчиваются, комвзводы передают заключенных нарядчикам работ. Нарядчики — это бывшие мелкие советские служащие, попавшие в СЛОН за должностные преступления. До заключения все они сотрудничали с ОГПУ, теперь сотрудничают с его отпрыском в СЛОНе - с ИСО. Если, сотрудничая с ОГПУ, они часто не были ревностными, то в СЛОНе они работают для ИСО "на большой палец" как говорят чекисты: они ежедневно пишут в ИСО доносы о "преступлениях, заключенных. На одного они пишут, что он "симулирует"; на другого, что он оказывает "блат" (т. е. послабление); на третьего, что он здоровый, а имеет вторую категорию трудоспособности; на четвертого, что он при выгрузки картофеля, "украл целый килограмм" и "в тихую" сварил и сожрал его... В результате ИСО отправляет десятки и сотни заключенных на штрафные командировки... Нарядчики и еще СЛОНовские десятники являются двигательными нервами СЛОНа. С нарядчиками, десятниками и чекистами-надзирателями заключенные идут на работы: кто на разгрузку прибывших для "Северолеского" лесопильного завода "баланов" (бревен); кто на самый завод, от которого, СЛОН за их работу получает деньги; кто на погрузку идущего на о. Соловки парохода "Глеб Бокий" (назван по имени начальника Спецотдела). Целый день слышны их однообразные громкие крики — Раз, два, взяли!.. Раз, два, ВЗЯЛИ!.. Друуужней, ВЗЯЛИ!.."
— Ты, что же это, шакал, только руками приложился к балану, а не поднимаешь?— то и дело кричат на работающих заключенных надзиратели.— Смотри, шакал, дрын тебе в глотку, чтобы голова не качалась... я тебя научу работать!..
— А... шакал!.. К "приложившему к балану пальцы" подскакивает десятник и бьет его "в морду". Он хочет показать этим "соответствие" своему десятническому назначению, чтобы самому не стать снова рядовым заключенным.
Проработав часов 16-18, без нормы, без урока, а сколько захотелось "социалистически-соревнующимся" чекистам-надзирателям, заключенные строятся, проверяются и возвращаются обратно в Кемьперпункт. Они едва-едва тащат ноги. Некоторые из них на работе лишились и без того давно уже износившихся лаптишек и теперь идут в одних мокрых онучах, а то и вовсе босиком.
Вот партия у красных ворот Кемьперпункта. Тут опять начинается: "Первая четверка, три шага вперед, шагом МАРРРШ! Вторая! Третья! Четвертая! Пятая!..
А если случится так, что поверенная у ворот партия, войдя в пункт, встретит начальника пункта, то выслуживающийся перед начальством старший по конвоированию партии скомандует:
— Партия стой! — и опять начнет: "Первая четверка, три шага вперед, МАРРРШ! Вторая! Третья! Четвертая!..
На другой день такой, умеющий по всем правилам конвоировать, чекист - надзиратель получает в приказе по 1 отделению СЛОНа благодарность с занесением в послужной список, а потом о нем, как о хорошо знающем дело «спецподготовки», будут писать и в "стенгазетах", и во всех отрядных месячных журналах: "Чекист на севере", "Зоркий глаз", "На чеку" и других.
Сплошь и рядом, не успеют заключенные поесть СЛОНовского брандохлыста,—супа сваренного из одного пшена и воды, - как опять летит нарядчик с новым нарядом и все снова идут на работу.
IV. На командировках
Отправка. В дороге. Заготовка леса. Прокладка дорог. Сплав леса. Открытие лесных разработок.
Отправка. Заключенные, уже узнавшие, что на командировках дают не 400, а 1000 грамм хлеба, что там меньше начальства и поверки производятся лишь два раза в день, рвутся на командировки. Долго ожидать им этого не приходится. Пока они работают на Поповом острове и кричат: «Раз, два, ВЗЯЛИ. Ееееще, ВЗЯЛИ!»,- административная часть Кемьперпункта составляет списки отправляемых на командировки. Опасных каэров отправляют на остров Соловки, на Мяг-остров и на командировки, далеко лежащие от финляндской границы.
Списки готовы. Из штаба Военнизированной охраны 1 отделения СЛОН звонят по телефону в 1 отряд Военнизированной Охраны: «Вышлите надзирателей для приема и отправки на командировки партий заключенных». 1 отряд наряжает конвой из «лучших» чекистов-надзирателей и они идут принимать партии, предварительно заложив за галстух «рыковки».
Отправляемые на командировки партии перед этим из Кемьперпункта переводятся на отдельный островок, отстоящий от Кемьперпункта в одной четверти километра. Там имеется большой барак, служивший когда то складочным помещением у рыбопромышленников. В барак заключенных набивают, как сельдей в бочки. Два раза я пробовал туда войти и не мог: Как только я открывал дверь барака, струя спертого, вонючего воздуха дурманила меня; кроме того, на 3-х ярусных нарах и на полу барака люди лежали так, что негде было ступить ногою.
— Сегодня мои комвзводы нескольким шакалам набили морду; под нарами оправляются, не раз докладывали мне.
— Разве здесь нет уборной
— Уборная то есть, товарищ уполномоченный, но сами видите, из-под нар невозможно выйти во двор, не пройдешь.
С раздачей обеда то же... Нет того дня, чтобы комвзводы не набили сотне шакалов морды. Чтобы раздать обед надо шакалов выгнать во двор, ну, а восемьсот шакалов выгнать из барака, да еще на сорокаградусный мороз, сами подумайте, товарищ уполномоченный, нельзя без того, чтобы не бить морды. Ты ему кричишь: «вылетай пулей за обедом», а он, шакал, огинается, ожидает пока другие выйдут. Ну, тут и банят их... В 7-ой роте, в которой тоже концентрируются заключенные перед отправкой на командировки, мне приходилось наблюдать следующее: ротный барак стоит на площади, отгороженной колючей проволокой; в морозное время года десятки заключенных всю ночь напролет безостановочно ходят по ней, потому что для них не хватило места в бараке: там так набито людьми, что пальца нельзя просунуть; оставшиеся на дворе должны все время ходить, чтобы не замерзнуть. Выбившись из сил от ходьбы и холода и не в состоянии противиться сну, они подходят к своим вещам, сложенным тут же на площади, притыкаются к ним головами и на несколько минут погружаются в сон, холод быстро заставляет их встать и опять метаться по площади.
В дороге. Отправка партий заключенных на командировки производится всегда ночью. На станции они ожидают по три, по пять часов, пока подадут для них грязные товарные вагоны. Зимой они дрожат, клацают от сорокаградусного мороза зубами, выслушивая чекистскую ругань и приказ чище держать равнение в четверках и стоять «руки по швам». Когда вагоны поданы сохранившие силы сами влетают в них «пулей», ослабевших чекисты «подсаживают» прикладами винтовок. В вагоны их набивают по 60 человек и потом наглухо закрывают все люки; двери запирают на замок. В вагоне заключенному ни сесть, ни лечь В пути чекисты-надзиратели не хотят утруждать себя ни предоставлением заключенным возможности оправиться, ни подачей им воды. Повторяются все, уже знакомые нам сцены из пути заключенных в СЛОН.
В дороге заключенным полагается 300 грамм хлеба и три соленых воблы. Но это только "полагается" фактически заключенный получает не более 200 грамм хлеба и двух вобл. Недоданное чекисты на станциях Мурманской жел. дор. продают голодающим карелам, а на вырученные деньги покупают себе «рыковку».
Приехали на последнюю станцию, высадились произвели проверку.
— Партия!—орет старший по конвою заключенным, стоящим в строю: предупреждаю, шаг вправо, шаг влево,—будет применено оружие!.. Партия! за передними конвоирами шагом МАРРШ!—
Партия идет дремучим карельским лесом, летом с'едаемая миллиардами комаров и тучами мошкары среди бесчисленных болот, а зимою, т. е. в течение большей части года,—по пояс в снегу. Выворачивая из снега обутые в лапти ноги идут пять, десять, двадцать и даже до тридцати километров[5]. Наступает ночь.
— Партия, СТОООЙ! — кричит старший по конвою с небольших саней, на которых его и попеременно, всех конвоирующих чекистов, везут на себе заключенные. Партия остановилась.
— Разводи костры, разгребай снег, устраивайся на ночевку.
Для чекистов заключенные раскидывают походную палатку, которую они, как и самих чекистов, везли на санях; ставят в нее железную печку, приготовляют чекистам кушанье. Сами же греют себе, у кого есть чайники, и пьют кипяток с 200 грам. черного хлеба (если только он у них остался). Потом, согнувшись в три погибели и подложив под голову грязный кулак заключенные кое-как проводят ночь у костров все время добывая из под снега сушняк, поддерживая им огонь и своих костров, и в печке чекистов. А утром опять: «Становись по четверкам! Справа, по порядку номеров рассчитайсь... и опять — дорога, глубокие снега, сани конвойных чекистов и в них, вместо лошадей, заключенные.
Наконец, тяжелое странствование по глубокому снегу окончилось. Партия на командировке.