I. ОТ БАКУ ДО КРАСНОВОДСКА ЧЕРЕЗ КАСПИЙ

Я вышел на улицу, чтобы купить билет на пароход, идущий в Красноводск. Погода была на-редкость плохая. Резкий ветер, звон разбитых стекол и мелкий хлеставший сбоку дождь заставляли прохожих кутаться в воротник и, согнувшись, бежать вдоль улиц. Северный ветер налетает в Баку так внезапно, что жители не успевают закрывать окна. То тут, то там со звоном разбиваемых стекол хлопают рамы под порывами ветра.

— Бакинский дождик начался, — ворчат жители, укрываясь от летящих сверху осколков.

И это не случайность! В нескольких бакинских магазинах я видел выставленными большие очки-консервы, в роде тех, которые носят шоферы, «для предохранения глаз от стекол», как услужливо объяснил мне продавец.

По дороге к пристани я стал сомневаться, пойдет ли пароход — такой был шторм. С трудом преодолевая ветер, я перешел улицу, и только что очутился за воротами пристани, как навстречу мне показалась знакомая фигура капитана парохода.

— Скажите, пожалуйста, — обратился я к нему, — пароход пойдет или задержится?

— Задержаться не думаю. Ровно в семь назначен отвал, — ответил капитан, проходя на берег.

— Стало быть, еду, — решил я и пошел к кассе, около которой уже стояли пассажиры.

Начало смеркаться, и Баку загорелся в разных местах ярким электрическим светом, когда пароход отошел от пристани.

Миновали остров Нарген, и пассажиров пригласили в кают-компанию обедать. Качка уже чувствовалась.

Стол был накрыт приборов на тридцать, но несмотря на любезные приглашения капитана, занявшего председательское место, публика так же любезно отказывалась кушать, ссылаясь на то, что обедала в Баку.

Однако для большинства причина отказа была другая: за Наргеном мы не ходили, а уже «ползали» по пароходу, принимая позы Ваньки-встаньки. Лица сделались хмурые, и кое-кто стал искать уединения.

Мы обедали впятером: капитан, старший механик и трое пассажиров.

— Сегодня, должно быть, Каспий здорово тряхнет, — заметил кто-то, выходя из-за стола.

Капитан промолчал.

Да, тряхнуло здорово. Ночь прошла беспокойно, так как почти все страдали морской болезнью.

К утру стало стихать.

Когда после чая я поднялся на верхнюю палубу, меня ласково обогрело солнце, быстро поднимавшееся на ярко-синем небе.

Море еще катило высокие волны зеленого и голубого цвета с белыми шапками наверху. Я оглянулся. Кругом вода. Горизонт ясно виден. Вон слева дымящаяся точка идет нам навстречу; это — наливной пароход возвращается из Красноводска в Баку за нефтью. Он придет в черный город, «нальется»— и снова в Красноводск, и так почти круглый год. Баку питает нефтью закаспийский край, Туркменскую и Узбекскую республики и в первую очередь Средне-Азиатскую железную дорогу.

— Где мы сейчас? — обращаюсь я к стоящему на вахте молодому человеку в форменной фуражке.

— Часа через два будем в Красноводске, — переводя глаза на горизонт, отвечает он.

Скоро и скалы будут видны.

Так недалеко от берегов — и совсем не видно рыбаков. Это особенно бросается в глаза после плавания в северной части Каспия, где от Четырехбугоринского маяка до Жилой косы и от острова Чечня до Мангишлака море живет тысячами парусов рыбацких лодок.

Какая же причина? Дело в том, что морское рыболовство в этой части Каспия сейчас, да и раньше, не так развито, как перед устьями реки Волги.

Проходит час, и слева показываются бледнофиолетовые с резкими очертаниями скалы восточного берега Каспия.

Отроги хребта Кубадага.

Кряж начинается к востоку от Красноводска и круто обрывается у бухты Соймонова около Красноводского залива, на берегу которого стоит город.

Скалами их называют вполне правильно, так как эти горы образованы из кристаллических пород гранита и порфира.

Подходим к Красноводскому заливу, пароход поворачивает влево, и теперь ясно видно гору Шах-Адам, образующую вместе с другими полуостров, ограничивающий с запада бухты Муравьевскую и Красноводскую.

Острые, изрезанные, фиолетового цвета вершины стоят как декорация на голубом — фоне неба. Красноводск весь на виду, каждый домик, и кажется, что от одного конца города до другого расстояние не больше пяти минут ходьбы.

Пароход идет по заливу. Направо невдалеке друг от друга цепью тянутся баканы — вехи, указывающие путь к пристани.

Свисток. На одной из пристаней поднимают флаг — знак, куда нам приставать. Слышится команда, и пароход перестает мерно вздрагивать.

Движения машин почти не слышно.

— Стоп!

Вид г. Красноводска с моря.

В час дня я схожу на берег.

Жарко, пыль. Парный извозчик — это при крохотных-то расстояниях города — с искусно прикрепленным под козлами зеркалом, в котором видны мои уже пыльные ноги, мчит меня в гостиницу «Север».

Контрасты, безусловно, играют важную роль в жизни, человека. Наверно, в них есть потребность и, если хотите, некоторое удовольствие, особенно для оседло живущего человека. Не случайно в Архангельске были меблированные комнаты «Ницца ", а здесь, в Красноводске, где температура воздуха в январе не бывает ниже —7° по Цельсию, а в июле доходит до 50° жары, процветает "Север".

II. ЛОВЛЯ РАКОВ. — ВОДА ДЛЯ ПИТЬЯ

Мой новый знакомый, Василий, достает раков из садка, а Васька, его сын, считает и укладывает их в фанерный ящик из-под чая Центросоюза. Я стою на мостках, под которыми прыгает лодка, а вместе с ней то поднимается, то опускается Василий.

— Теперь нас, рачников, человек пять, не больше. Ну, городских там, железнодорожников я не считаю, — это так себе. А вот в 1914 году было человек двадцать пять. Пароходы ходили четыре раза в неделю в Баку и обратно, и на каждый грузили по пять — шесть тысяч раков. Ничего, зарабатывали!

Он откидывает из сачка мертвого, побелевшего рака. Рак шлепается на воду и медленно опускается на дно, раскинув наотмашь неподвижные клешни.

— Сколько? — спрашивает отец.

— Триста пятьдесят два, — отвечает Васька.

— Ну, еще полсотни — и будет, — замечает Василий.

На корме сложены рачьи ловушки, сделанные из крепкой сетки, натянутой на железные прутья. Форма ловушек напоминает громадные круглые мышеловки со входом сверху.

На приманку употребляются вобла, селедка или бычки.

Сейчас "рака здесь много", по заявлению Василия, и "он" (рак) идет и на старую наживку, а раньше надо было ежедневно ее менять. Плохо только, что рак не каждую ночь ловится. Если светлая, лунная ночь или сильный ветер, то раки сидят в норах и не попадают в ловушки.

— Шабаш! — командует Василий. — Идемте закусывать. Васька, ты убери тут. — Первый, раколов Красноводска вылезает из лодки, и мы идем к нему. Он живет тут же на набережной. Входим через глиняный коридор во двор, весь заставленный ловушками, шестами, веслами, наживкой, висящей на веревочках, а оттуда в полутемную (жарко и мухи) комнату.

Стол без скатерти, и на нем огромное блюдо с горой розовато-оранжевых раков.

— Как бы не опоздать, — беспокоюсь я, отрывая двадцатую "шейку".

— Чего? Эх, вы не знаете нашего туркменчилик, — смеется Василий.

— Что такое?

— А это если Ниаз-Мамед (так зовут лодочника, который везет меня на Красноводскую косу) сказал, что поедете в десять утра, то наверняка уедете в восемь вечера.

Раки очень вкусны, но хочется пить и от жары и от них.

Подается самовар, и я с удовольствием подношу к губам горячую жидкость.

— Что это за вода? — не сдерживая удивления, в котором есть не малая доля неудовольствия, спрашиваю я гостеприимного хозяина.

— Что? Не вкусна? Ничего не поделаешь, теперь до дому уже хорошей водицы не попьешь. У нас настоящей воды по всему берегу не сыщешь. Пьем из "опреснителя"— слышь, постукивает. Это еще ничего, а вот поедешь в Тарту или Куули — беда!

Только здесь начинаешь понимать, какое благо — хорошая пресная вода!

А в этом крае на сотни верст нет воды для питья. Здесь нет ни одной речки, озера или пруда с пресной водой. В море горько-соленая вода, а берега — или скалы или пустыня, где редко-редко вырыты колодцы, питающиеся подпочвеной влагой.

Допиваю сладко-соленый чай и, простясь с хозяином, спешу к мосткам, на которых сложены мои скромные пожитки. Тихо покачивается двух-мачтовая морская лодка "Машад-таук", на которой я еду в Кизыл-Су, расположенный в двадцати пяти километрах от города.

"Машад-таук" по-русски — "желтая курица", как мне перевел владелец лодки Ниаз-Мамед.

Но я называю ее "Золотой фазан": так более поэтично. Здесь, в стране Согдианы^[1], где бездонное бирюзовое небо, на котором ночью горит блестящего серебра полумесяц, где темп жизни пока еще медленный, как шаг верблюда, где Александр Македонский положил своим мечом предел дальнейшим вторжениям кочевников Востока, — здесь проза растворяется, как кусок соли, брошенный в теплую воду Красноводской бухты.

III. НА "ЗОЛОТОМ ФАЗАНЕ"

Чтобы попасть из Красноводска на Кизыл-Су, песчаную косу, где расположены рыбные промыслы и аул, существуют два способа: на лодке под парусом или по берегу. В первом случае расстояние — двадцать пять километров, а по суше — около пятидесяти.

Сколько же на путь надо затратить времени?

Вот вопрос, о котором надо раз и навсегда, вплоть до выезда с этого побережья, забыть.

Никто и никогда точно не ответит вам на него, и, как мне пришлось убедиться самому, ответить на него при существующих условиях невозможно.

Пока один пример: вчера было воскресенье, и по расписанию, висящему у входа на пристань, пароход должен был в восемь часов вечера уйти в еженедельный рейс на юг, в Гасан-Кули. Но… парохода нет и сегодня, а по наведенным справкам он встал "на чистку котла" неизвестно, когда придет из Баку в Красноводск, чтобы отсюда следовать в Гасан-Кули.

Пользуюсь случаем и еду в Кизыл-Су.

Раколов Василий Ильич был прав: солнце закатилось, когда на лодке подняли парус, и, оттолкнувшись шестами от пристани, мы пустились в плавание на "Золотом фазане".

Лодка, грузоподъемностью в 550 тонн, принадлежала Ниаз-Мамеду, который, перевозя разные грузы, плавает на ней летом и зимой по южному Каспию. Из Красноводска в Куули-Маяк за солью, оттуда в Баку, затем с товаром в Гасан-Кули, из Гасан-Кули с рыбой снова в Красноводск и обратно. Лодка построена прекрасно, ее мореходные качества — быстроходность, отыгрывание на волне — необыкновенны. Недаром она выстроена на "верфях в Гасан-Кули лучшим мастером приморского аула Клыч-Рерды, с которым могут поспорить лишь такие артисты своего дела, как строители "туркменок" с острова Челекен. Сотни таких лодок обслуживают местный транспорт, успешно конкурируя с Каспийским пароходством на перевозках соли, камня, леса, бочек и рыбы по юж-ному Каспию. Заработок по перевозке грузов кормит не менее четырехсот туркмен-туземцев, живущих на островах Челекене, Огурчинском и в ауле Гасан-Кули.

Море воспитало из туркмен, обитающих по его берегам и на островах, удивительных мореплавателей, которые без компаса в любую погоду прекрасно ориентируются вдали от берегов и без ошибки достигают желаемой цели.

Давно закатилось солнце. Стало сыро и холодно. Туркмен, стоящий на руле, надел тулуп и, пристукивая босыми ногами, напевает унылую песню.

Через люк видно, как в каюте на белой кошме Ниаз-Мамед расставляет пиалы (круглые без ручек чашки) для чая. Мальчик Аджи-Бахчи, исполняющий роль кока (повара) на судне, выдвигает из-под полки огромное блюдо с пловом — баранина с рисом.

Аджи-Бахчи сейчас кок, а в будущем — член артели, работающей на "Золотом фазане" или на какой-нибудь другой лодке. Сейчас он проходит свой нелегкий стаж. Аджи-Бахчи — сирота, отец его умер в Персии, а мать — в Гасан-Кули.

Ниаз-Мамед пожалел мальчика, взял к себе на лодку, и вот Аджи — кок. Он готовит плов, ставит бесчисленное множество самоваров, чистит рыбу, убирает каюту, моет посуду — словом, делает все, что на берегу в его родном ауле делают туркменки, ведя домашнее хозяйство. Аджи плавает четыре года. И все четыре года изо дня в день он подает кушанья, а сам дожидается, когда взрослые кончат еду. Кончили — он пододвигает блюдо к себе и начинает есть. Таков обычай: жены и дети едят отдельно и после мужчин. Обычай обычаем, а на деле женщины — да, думаю, и дети — не дают себя в обиду, и я не раз мог заметить, что до того, как пища подана, хозяйка ее "пробовала" такими порциями, что у меня не оставалось сомнения относительно полного удовлетворения ее аппетита.

Подав на стол, Аджи сменил рулевого, который присоединился к остальным туркменам, сидевшим на корточках вокруг блюда с пловом.

Ели руками, ловко поддевая рис тремя пальцами правой руки, сделав из них "лопаточку". Мясо, лежащее сверху куском, отрывали небольшими порциями, кладя кусок обратно на то же место.

Я спустился в каюту и прилег в угол, наблюдая за ними, и в открытый люк мне был виден силуэт Аджи на почерневшем небе.

Аджи, стоя на руле, пел. Грустная мелодия беспрерывно тянулась из груди мальчика, Изредка тон ее повышался, темп ускорялся, голос звенел на высоких нотах и затем снова спускался. Отдельные музыкальные фразы время от времени повторялись. Голос, чистый, приятного тембра, звучал удивительно нежно и непрерывно. Какое дыхание!

— Как поет! — обратился я к Ниаз-Мамеду, показывая на Аджи.

— Его отец был тоже певец, "бакши" по-нашему, — объяснил мне Мамед.

Бакши — это народный профессиональный певец, исполняющий разные мелодии на слова песен, былин и сказок народного творчества. Часто бакши поет под аккомпанемент инструмента, немного похожего на гитару, но с одной или двумя струнами.

— Чай пьешь! — пригласил меня Ниаз-Мамед. — Красноводский вода — от ней никакой пользы, никакой вред нет!

Мы везем воду в Кизыл-Су, набрав ее из городского опреснителя. С качеством этой воды я уже знаком. Замечание Ниаз-Мамеда не подлежит опровержению в первой части, а по поводу "вред нет" у меня сложилось особое мнение.

Говорить с Ниазом, а в особенности слушать его весело: ветер он называет "петер", жареный — "шаренга", видел —"бидил" и т. д. Не всегда понятно, но зато удовольствие. К тому же Мамед весьма вежлив. Туркмены вообще вежливы при встрече друг с другом и даже с чужими, не туркменами. Правда, вежливость не позволяет первому начать разговор, и, например, при встрече оба туркмена некоторое время молчат. Но вот один, обычно старший, нарушает молчание:

— Рассказывай!

— Нет, ты, пожалуйста.

— Ты!

Наконец один из них решается начать говорить, и первое — это приветствия:

— Как твое здоровье?

— Как здоровье твоей семьи?

— Сам ли ты ложишься спать?

— Сам ли ты встаешь?

— Сам ли ты кушаешь?

— Как носят тебя твои ноги?

— А как твой отец?

— Как здорова твоя мать?

И так далее, пока не исчерпается ряд положенных этикетом вопросов.

Я задумался, и стынет чай в широкой пиале.

— Спать будешь, спать надо, — заявляет Ниаз Мамед.

— Как спать? Ведь скоро приедем! — удивляюсь я и смотрю на часы. Одиннадцать часов. Отошли в восемь. Двадцать пять километров расстояния. Сколько же времени еще плыть?

— Петер йок, — говорит Ниаз-Мамед.

— А-а, ветра нет, — перевожу я и вылезаю на палубу.

Полная тишина. Парус почти что висит вдоль мачты. Темно. Лишь в небе ярко-серебряные, мигающие блестки звезд и такой же живой с золотистым отблеском месяц. Оглядываюсь назад — близко видны желтые огни Красноводска. Ничего не остается делать, как спуститься в каюту и спать.

IV. ЛОВЛЯ РЫБЫ НА КИЗЫЛ-СУ. — ОХОТА НА ФИЛИНОВ

В шесть часов утра на другой день я поднялся на палубу "Машад-таука". Дул довольно свежий ветер, и волны шутя обгоняли лодку. Впереди узкой полосой тянулась Красноводская коса: На ней, отражаясь в воде, чуть виднелись маленькие постройки и два — три дерева. Казалось, "рукой подать", но когда переложили парус на левый галс (лодка обращена к ветру левым боком), Ниаз-Мамед предложил мне пересесть в кулас, чтобы на нем поскорее добраться до берега.

Кулас — это плоскодонная лодка-ялик, имеющаяся под кормой каждой морской лодки, длиной четыре — пять метров, на которой съезжают на берег. Куласом же называют по туркменскому побережью и лодки для лова рыбы у берегов не глубже пяти — восьми метров. На куласе "идут" на веслах или на шестах, если мелко, а также под парусом. Это — самый распространенный тип рыбацкого судна у местных туркмен в данное время, так как крупные морские суда стоят очень дорого, три — четыре тысячи рублей, и обзавестись таким судном многим не под силу.

Через полчаса мы были на берегу, но до заведений, где приготовляют путем посола и вяления рыбу, называемых на Каспии рыбными промыслами, предстояло пройти по песку версты две.

Ноги вязли в светло-желтом песке полупустыни. Изредка пробегали небольшие ящерицы, которые моментально исчезали из виду.

Раза два встретили желто-зеленых черепах медленно шагающих по песчаным буграм.

Травы здесь нет! Да и откуда же может быть трава, раз нет пресной воды, добраться же маленькими корнями до глубоких слоев земли, где может быть подпочвенная вода, невозможно.

Голый песок, и на нем можно изредка встретить гребенщик (Tamarix) или виды солянок и хармыка.

Все растения, которые только можно здесь найти, отличаются тем, что листья их чрезвычайно маленькие или их совсем нет, а корни очень большие и крайне разветвленные. В борьбе за жизнь в условиях почти полного отсутствия осадков пресной воды при высокой температуре воздуха растения стремятся возможно меньше отдать влаги путем испарения (через листья) и как можно больше впитать ее из почвы (через корни).

Ниаз-Мамед шел впереди и, видимо, легко, а я отставал, с трудом вытаскивая ноги, обутые в высокие сапоги, которые из черных превратились в серые от налета песка и пыли.

Но вот и аул. Черные, прокопченные дымом кибитки, прикрытые широкими кошмами, как копны сена, стояли разбросанные по берегу маленького залива.

К кибиткам нас не подпустили громадные, лохматые, злобно лающие собаки. Мы обошли аул со стороны берега, на котором сушились сети, растянутые на кольях, воткнутых в песок. Около них в воде, наполовину вытащенные на песок, стояли куласы и таймюли. Таймюль — это долбленый или сбитый из трех досок челнок. На нем с большим трудом может сидеть, и то подогнув под себя ноги, один человек. Главное условие при езде на таймюле — это сохранение равновесия, иначе моментально челнок перевертывается на бок. Требуется исключительное искусство для плавания на таймюле, но если бы кто видел, как ловко и быстро на них управляются туркмены! Таймюль употребляется на охоте за водоплавающей дичью, которая осенью слетается громадными стаями на зимовку.

На таймюле же рыбаки, не имеющие куласов, выезжают в море ставить сети на воблу, судака и сельдь.

Дойдя наконец до промысла, я посмотрел на часы: было девять часов утра. Итого двадцать пять часов надо было потратить, чтобы преодолеть расстояние в двадцать пять километров!

Промысел Кизыл-Су, пожалуй, не может носить такое название вследствие его небольших размеров. Скорее это небольшой приемный и заготовочный пункт для рыбы, которую рыбаки-туркмены привозят сюда как из-под острова Челекена, так и с мест, лежащих севернее Кизыл-Су.

Пристань на сваях, куда выгружают пойманную рыбу, помещение для посола рыбы, правда, оборудованное маленькой ледоделкой, коптильня, склад соли и две — три постройки для жилья служащих и рабочих — вот и весь промысел. Солят на нем белугу, судака и в небольшом количестве сельдь, воблу и осетра, которых вылавливают рыбаки в море.

В прибрежной части моря около Кизыл-Су и даже на север вплоть до Кара-Бугазского залива ловится в значительном количестве и составляет поэтому предмет промысла морской судак (Lucioperca marina). Его часто неправильно называют морским бершом или черным бершом. Последнее название он получил из-за черной окраски чешуи, чем он отличается от обыкновенного судака, имеющего белую или чуть сероватую окраску чешуи. Размером он не велик, и вес его в среднем равен 1–1,5 кило. Этот судак живет на небольшой глубине, метров на 7–8, и круглый год держится у восточных берегов Каспия, то подходя ближе к ним, то откочевывая несколько глубже. Мечет икру он тоже в этих районах весной, начиная с апреля, когда потеплеет вода.

Морской судак.

Туркмены ловят его для продажи на промысел и для собственного продовольствия.

Те из рыбаков-туркмен, которые имеют куласы или морские лодки, могут выходить в морс на более значительную глубину, где живет белуга, которая питается главным образом рыбой же, а если попадется тюлень, то и им не брезгует.

Белуга мечет икру весной в пресной воде, а так как здесь нет речек, впадающих в море, которые несли бы, как это мы знаем на примере Волги, пресную воду, то что же она здесь делает?

Она главным образом кормится или, как говорят рыбаки, "нагуливается". Гуляет она вдоль всего берега до самого юга — Гасан-Кули и Персии — и составляет предмет промысла местных рыбаков-туркмен.

Я отправился на берег, где должны были быть рыбаки с их куласами. Свежий ветер гнал волны с глубины моря, и они с шумом рассыпались, быстро перебегая по гладкому, чистому песку. Невдалеке от берега качался на волнах кулас. На нем, стоя на корме, туркмен вынимал из воды сети, а другой на веслах держал лодку против ветра.

Изредка мелькали белые брюшки судаков, попавших в сети.

Странная особенность есть у судака. Ведь он хищник, питается рыбой и часто заглатывает довольно крупного собрата; зубы у судака большие, сам он — рыба сильная, бойкая.

Но вот подошел он к сетке, разинул рот и зацепился зубом; дернул бы раз и отошел — не тут то было: задел и стоит. Часто случается, что рыбак так и вытащит судака, держащегося зубами за сетку.

Обычно же он накрепко залезает в довольно значительную по величине ячей сеть (42–44 сантиметра) и застревает, зацепляясь спинными плавниками.

В такие же сети ловятся сельдь, вобла и сазан — карп. Белуга же (и осетр) главным образом ловится на крючок, на котором надета приманка, то-есть способ тот же, как при любительском уженьи рыбы, только без удилища.

Белуга.

Чтобы рыба не утащила крючков, которые привязаны на тонких веревочках (поводцах) к толстой веревке (хребтина), последняя с обоих концов в свою очередь привязывается к бечеве, такой же толстой, как обыкновенные вожжи у извозчиков, за концы которой закреплены два якоря, лежащие на дне моря.

Все это сооружение называется на рыбацком языке снастью, при чем для ясности прибавляют слово "крючковая".

Белуги в Каспийском море ловятся весом в сто килограммов, но попадаются и в тысячи килограммов; судите сами: чтобы выловить такую рыбину, надо большой, а главное, очень крепкий, не гнущийся и не ломающийся крючок!

Увидеть наживку белуга может, конечно, в том случае, если вода прозрачна. Поэтому главный лов белуги и происходит на глубине, вдали от берегового прибоя, где от движения волн вода почти постоянно мутная. Снасть ставится так, чтобы наживка висела в воде свободно, а не лежала на дне.

Белуга, завидев наживку — воблу или селедку, бросается на нее и, перевернувшись спиной, хватает наживку снизу.

Иначе она схватить и не может, потому что рот белуги находится на нижней части головы, значительно отступя от носа, который выдается впереди рта.

Когда я возвращался с берега к промыслу, невдалеке от меня, пригибаясь к земле, крадучись, шел вдоль берега туркмен с длинным ружьем.

Я остановился. Было видно, что он подкрадывается к кустам, растущим по бугоркам нанесенного ветром песка.

"За зайцем, что ли?"— подумал я. Но в этот момент из кустов, медленно взмахивая широкими светло-желтыми крыльями, вылетела громадная птица. Раздался выстрел, и охотник бросился подбирать добычу. Я побежал к нему. Он держал за мохнатые ноги с громадными когтями большого филина. Ушастая голова с высоко торчащими перьями беспомощно свисала, смотря круглыми потускневшими глазами.

Спрашиваю, зачем он убил. В ответ слышу непонятные мне слова, и туркмен показывает три черных пальца.

Не понимаю. Мы с минуту стоим друг против друга.

Охотник поворачивается и снова, крадучись, идет дальше на конец косы, уходящей в темнозеленую даль моря. Вдали снова слышится выстрел.

Я догадываюсь, что охота за филинами — своего рода промысел.

Когда вечером мы с местным старожилом сидим на "плоту"-пристани и наблюдаем за бычками и раками, терзающими на дне усопшую селедку, мой собеседник объясняет цель охоты.

Оказывается, за каждого филина скупщик, который сидит в ауле Ала-Тепе (это рядом с Кизыл-Су), платит три рубля. Я вспоминаю три пальца туркмена. А скупщик в г. Красноводске платит уже три рубля пятьдесят копеек. Ценится же не сама тушка или оперение, а только 18–12 перышков, очень мягких и пушистых, которые находятся на ногах, у ляжек филина. Из-за этих перьев, длиной 12–13 сантиметров, производят охоту на филинов. Перышки собирают и отправляют в глубь Азии — в Самарканд, Коканд, Афганистан — где они идут на головные украшения туземных женщин.

Таким образом повторяется та же история, что и с эспри, прелестными перьями белой цапли.

Только перья филинов идут на украшения женщин Азии, а перо белой цапли удовлетворяло кокетство европейских дам!

Охота на белую цаплю теперь запрещена, а филинов бьют без запрета.

Что эта охота является постоянным промыслом туркмен, жителей Красноводской косы, говорят цифры. За год, главным образом во время перелета филинов, здесь убивают от 500 до 600 птиц.

Пока мой сосед повествует про охоту, раки и бычки тучей сгрудились над селедкой. Ловкачи даже ухитрились пробраться ей в живот, и я вижу, как черный бычок тянет оттуда белую кишку. Какая масса здесь бычков! Лов их для наживки очень прост: берут железный прут, сгибают его кольцом, натягивают сетку, в четырех местах прикрепляют веревку — и орудие лова сделано. Остается по середине круга прикрепить кусок сельди или воблы и опустить на дно. Вода здесь совершенно прозрачная, и через две — три минуты можно видеть, как бычки один за другим подбираются к приманке, заплывая на круг. Резкое подсачивание кверху — и рыбак вытаскивает полведра черных, серовато-черных и серых рыбок с удивленными глазами и взъерошенными плавниками.

Надо определить возможное количество ежегодного вылова бычков и раков, и если оно достаточно велико, то вместе с дичью, которой немало здесь осенью и зимой, у нас налицо хорошее сырье для консервного завода.

"Бычки в томате" имеются в каждом гастрономическом магазине, а это указывает, что спрос на них прекрасный.

А пока что здесь —"бычки в воде"!

Каспийский бычок.

Правда, пришлось слышать, что в г. Красно-водске открывается рыбохозяйственная станция, в задачи которой войдет и этот вопрос.

V. ДОРОГА К СОЛЯНЫМ ПРОМЫСЛАМ "КУУЛИ"

Боль в мускулах спины вдоль позвоночника становится невыносимой, и приходится дать себе передышку. Слезаю с лошади. Мы с проводником проехали около тридцати километров, но кажется, что ехали вечность. Конечно, надо принять в расчет отсутствие привычки ездить верхом, но главное не в этом. Причина — в устройстве здешних седел. Это не седла, а орудия пытки! Какая-то деревянная "коза" в виде треугольника, на ребре которого извольте сидеть. Для приличия, вернее — для красоты, ребро треугольника покрывается куском кошмы — и пожалуйте!

— Скоро ли Куули-маяк? — уныло спрашиваю я проводника Ахмеда, ведя в поводу лошадь.

Ахмед скалится и, еле сдерживая своего бойкого коня, отвечает:

— Скора, скора, верста пят остался.

Мы едем на север от Красноводска, туда, где расположены соляные разработки Куули. Туда, где раскинулась знаменитая своим удобством бухта Кианлы.

Одна из трех, только трех, бухт на всем побережьи от залива Кара-Бугаз до Красноводской косы.

Наша дорога проходит километрах в восьми от берега. Под ногами песок, кругом ландшафт полупустыни. Мало и очень мелкая растительность, барханы, черепахи, ящерицы, змеи, изредка суслики — и молчание.

Если подъехать к берегу, то под песком нет-нет да застучит крепкий камень. Это крепкий слежавшийся ракушечный известняк. Он выходит из-под песка у самых берегов и дальше спускается в Каспий, где образует подводные гряды и рифы.

Между грядами идут "коридоры", а по этим коридорам гуляют судаки, осетры и сельдь.

Беда, если шторм застигнет судно у этих негостеприимных берегов. Укрыться почти некуда, если ушел далеко от Кианлы и не пришел в бухту Кара-Сенгир или не успел завернуть в Красноводскую бухту.

Бухта Кианлы.

Беги на глубину в море, иначе ожидает судьба того судна, остатки которого чернеют сейчас передо мной на отлогом берегу.

У здешних моряков это называется "сушить ребра". Жестокое название!

Заслуженная дурная слава этого побережья заставляет пароходы, идущие из Астрахани или из форта Александровского, проходить западным берегом и по середине Каспия, но не держаться восточного.

Можно ехать двое, трое суток по этому берегу и не увидать в море ни одного парохода, а по берегу ни одного верблюда. И тут и там пустыня. Зимой холодная, с пронзительными, сжигающими морозами, а летом с удушливым зноем.

— Смотри! — Ахмед протянул нагайку в сторону холмов, и я увидел на горизонте прямой, как воткнутый в песок карандаш, маяк Куули.

— И это пять верст осталось? — Меня не проведешь, знаю я эти версты; на Украине они всегда с гаком, при чем "гак‘‘ этот втрое больше, чем то расстояние, которое вам называют; в Вятской и Казанской они —"вятские", в Московской — с "небольшим", на севере — с "хвостиком Смысл же тот, что и на Украине. Таковые уж у нас в Советском Союзе расстояния.

Долго-долго маяк то появлялся, когда мы поднимались на песчаный холм, то снова скрывался при спуске вниз. Солнце побагровело и окунулось в Каспий до следующего дня, когда мы, оставив позади холмистую пустыню, спустились снова к берегу на плотный, как бы утрамбованный, и немного влажный песок.

Лошади прибавили ходу.

Потянуло дымом от толпящихся к соляному промыслу кибиток туркмен и казаков. Мы подъезжали к Куули.

VI. НА СОЛЯНЫХ ПРОМЫСЛАХ

Нам подали деревянную тачку, стоящую на четырех железных колесах, в которую была запряжена покрытая солью лошадь, и мы поехали на соляное озеро по игрушечным заржавевшим рельсам.

Было жарко. Солнце спокойно жгло, а перед глазами, уходя далеко на север, скрываясь за горизонтом, тянулось как бы покрытое льдом и снежной пеной озеро. Впечатление усиливалось благодаря резкому освещению и отсутствию какой бы то ни было растительности. Рельсы шли сначала по песку, затем по серой скатерти с блестящими тут и там узорами и наконец скрывались под неподвижной мутно-белой жидкостью.

Мимо нас тянулись серые, правильной формы бугры соли. Миновав их, мы въехали на самое озеро. Слой воды в 5—10 сантиметров, и под ним толща самосадочной соли. Везде соль! Едем по озеру, и нельзя отогнать сомнения: "А ну, как провалишься? Соль ли это?" Случайно проводишь языком по губам и чувствуешь солоноватый вкус. Вот оно что!

Если вам случалось видеть, как весной, запасаясь льдом, вырубают из застывшей реки или озера правильные кубики льда, то совершенно так же соль на озере Куули добывают рабочие, главным образом казаки и туркмены. Всего их работает 120 человек. Соединены они в артели и работают с "тысячи", получая 11 копеек за 16,5 тонн выломленной соли. Если бы в СССР кроме Куули не было ни одного места соле-рождения, ни Баскунчака, ни Бахмута, ни Сиваша, ни Илецка, ни Перми, то и тогда бы хватило одной куулинской соли нашему Союзу на много десятков лет! Тем более, что то, что сегодня взяли из озера, через три года уже опять восстановится.

— Сколько же вы добываете соли и куда: вы ее отправляете? — спрашиваю смотрителя промыслов.

— Больше на западный берег, в Петровск; в Баку берут и для еды и на рыбные промыслы. На наши, туркменские, тоже много идет. За год миллиона полтора пудов достаем из озера, — рассчитывает смотритель.

— И почем продаете?

— Недорого, рублей восемь за центнер, дороже с вас не возьмем, — смеется он.

Из-под лома рабочего-казака вылетает кубической формы кусок соли. Я тянусь с тачки и достаю его. Красивый правильный куб. С трудом удерживаюсь, чтобы не попробовать языком, и кладу кристалл в карман — на память.

За солью в Куули еженедельно приходит пароход. Пока тихо, он стоит и грузит соль у пристани, мостки которой выдвинулись с берега в залив на шестьдесят метров. У последних свай глубина — три метра, дно — камень. А как только подул норд или норд-вест, немедленно надо убегать — иначе приподнимет на волне раз, два, "кокнет" о камень — и готов.

Соленое озеро Куули.

Поэтому вахтенный матрос зорко следит за горизонтом, не покажется ли на западе черная полоска — предвестник шторма.

Хорошо, что есть, куда бежать, и недалеко — в бухту Кианлы.

Однако играть в прятки с ветром не всегда приятно, а нашим хозяйственным организациям и невыгодно — надо переплачивать за лишний простой судна.

Поэтому в Куули строят искусственный мол, который позволит судам грузиться солью и в ветреную погоду. От мыса, немного выдающегося в море в северной части бухты Куули, начинается мол. Пока сброшены в море двадцать громадных кубов искусственных камней, сделанных рабочими из песка и цемента. За ними установлен потопленный корпус парохода. Все это будет цементировано, за первым пароходом станут еще три, загибаясь постепенно внутрь бухты. Над ними будет выстроена каменная погрузная площадка, по которой побегут вагонетки, выгружая соль в трюмы пароходов, стоящих бок-о-бок с площадкой.

— Тогда нам не будут страшны свирепые норд-весты, от которых сейчас мучимся. Вы видите, бухта совершенно открыта с запада, — говорит инженер-строитель мола.

— Вот на прошлой неделе пришел из Баку пароход, привез нам воды…

— Как воды, какой воды? — перебиваю я.

— Для питья, — удивленно объясняет собеседник.

— Ах, да! — я никак не могу привыкнуть, что здесь, где так много воды… нет воды для питья!

Мы идем вдоль столбов будущей канатноподвесной дороги, и чувство удовольствия вызывает надпись "Сормово", отлитая на какой-то из частей вагонетки. Вот далекий край, а культура, строительство, промышленность проникли и сюда. Верблюд и канатно-подвесная дорога калифорнийского типа — два вида транспорта, но между первым и вторым — пропасть, через которую делает скачок техника нашего века.

VII. МНОЖЕСТВО СУДАКА. — НА ОСЕТРА С ОСТРОГОЙ. — ВСТРЕЧА С ТЮЛЕНЕМ

Джаффара — это пустое место на берегу восточного Каспия, километров на двадцать пять на юг от Кара-Бугазского пролива. Перед вами глыбы серого камня, сброшенного в море. Может быть, они называются "джаффара"? А может быть, песчаный бугор дал название месту? Бугор, который как бы нарочно насыпан, до такой степени у него правильная форма? Не знаю. Чем же замечательно именно это место? И почему весной здесь строится шалаш и сюда прикочевывают рыбаки, туркмены и казаки?

— Судака здесь видимо-невидимо, — отвечает мне на чистом русском языке старик-туркмен, на голове которого большая чёрная шапка, а в руках длинный шест с острогой на конце.

Оказывается, сюда съезжаются ловить судака в мае, а затем в июне — бить осетра. Судака ловят с куласов в ставные сети и сдают служащему (Государственного треста), который сидит со счетами в шалаше. Тут же стоят весы, лежит на всякий случай соль, заготовлены мешки и плетеные корзинки, имеющие форму больших жбанов-бутылей, но без горлышка. Пойманного судака кладут в корзины, корзины навьючивают на верблюдов и караваном отправляют в г. Красноводск в свежем виде. Изотермических вагонов пока еще здесь нет, и свежий судак плохо переносит это путешествие на расстояние пятидесяти километров.

Осетра же бьют, как я сказал, острогой особого рода, которая здесь называется "сандовь".

Устройство сандови нехитрое: дело в том, что сама острога надета на шест не накрепко, а свободно, и к остроге привязана длинная, метров в шестнадцать, веревка. После удара сандовью в осетра наконечник-острога соскальзывает с шеста, и осетр, как кит с воткнутым в него гарпуном, мечется с наконечником, веревка от которого крепко привязана к лодке рыбака.

Этот промысел или, скорее, охота основана на не исследованном еще явлении из жизни осетра, заключающемся в том, что осетры в большом количестве собираются у этих мест на глубине двух — трех метров и неподвижно стоят долгое время. Обычно это происходит в июне или начале июля. Зачем это? Никто не знает. Интересно, что ни шум весел, ни стук моторной лодки не пугают стоящей рыбы.

Когда рыбаки пробовали ставить здесь крючковую снасть, то оказалось, что осетры и смотреть не хотят на наживку.

Так как осетры не двигаются, то исключается возможность поймать их сетями.

И вот единственный пока изобретенный способ — бой сандовью! Конечно, это способ кустарный, мало прибыльный. Достаточно небольшого волнения, а ветер здесь почти постоянно, и рябь на воде не позволит увидеть неподвижно стоящую рыбу.

Я слушаю рыбака, а солнце печет. Жарко, и хочется пить. Молока нет, кумыса нет. Сажусь на лошадь, и едем к колодцу. Влево от дороги сереют несколько крупных плитняков, положенных в "клетку" друг на друга: это — колодец.

Подъезжаем. Длинная плита, выдолбленная в роде корыта, полна воды: это — для лошадей и верблюдов. Здесь есть обычай: напившись и напоив скотину, туркмен наливает в "корыто" воды на всякий случай для того путника, у которого случайно может не сказаться чем зачерпнуть воду из колодца.

Быстро делаю два — три глотка теплой солоновато-тухлой воды и… больше не могу. Не идет!

— Что не пьешь? — участливо обращается туркмен-провожатый. — Пей, — и он снова протягивает жестяное ведерко.

— Нет! — качаю я головой и, удивляясь, наблюдаю, с каким удовольствием он тянет из ведра эту невкусную жидкость. Я смотрю на его черное от загара, умное и красивое лицо.

— Ты туркмен? — спрашиваю его.

— Да, ших! — отвечает он.

Шихи — это особое племя туркмен, которое живет по берегу Каспия от Джаффара до Кизыл-Су. Они отличаются исключительным трудолюбием, быстро осваиваются со всякой работой, очень способный народ и на рыбных промыслах этого участка работают по заготовке и разделке рыбы, не уступая профессиональным рабочим. Шихи прекрасные моряки, рыболовы, очень гостеприимны и миролюбивы. Племя это немногочисленно, и единственное их занятие — рыболовство, если не считать случайных работ, за которые они берутся из-за необходимости, когда нет лова рыбы или у шиха нет лодки с сетями для производства промысла.

Мы снова повернули к берегу. Здесь по плотному песку лошадям легче итти.

Я возвращаюсь в Красноводск. Извилистой чертой уходит вдаль заливаемый белой пеной берег. И далеко по нему видны правильные ряды белых и розовых раковин, выброшенных прибоем.

Серый, неподвижно лежащий на песке странного вида предмет обратил мое внимание. Проехав шагов сто, я разглядел, что это — молодой тюлень. "Очевидно, выбросило волной мертвого детеныша тюленя", — подумал я, но в это время зверь поднял голову. Этого было довольно, чтобы во мне загорелось охотничье чувство-поймать животное.

Направив лошадь ближе к воде, я ударил поводом и в карьер пустился наперерез тюленю. Он грелся на солнце и, видимо, не ожидал нападения, когда я очутился между ним и водой. Спрыгнув с лошади, я пошел навстречу. Животное подняло голову, встало на передние лапы и зашипело на меня, как шипят кошки, когда они чем-нибудь сильно встревожены. Раскрытый рот, хрип и угрожающая поза заставили меня остановиться. Молодой тюлень имел светло-серую окраску шерсти на спине и почти белую на брюхе. Шерсть, чисто вымытая, отливала шелком. Во рту сверкали зубы, тонкие как шпильки, два сверху и два снизу. Не переставая шипеть и грозно смотря, он устремился на меня.

Что с ним делать? Убить? Чем? Да для чего? Я отступил и дал ему дорогу. Он неожиданно быстро, пригнувшись к земле, добежал до берега, бросился в море и в одно мгновение, сверля воду хвостом, как винтом моторной лодки, был в двухстах метрах от берега.

Я сел на лошадь. Его черная голова, как точка, еще мелькала среди синих волн Каспия.

Удрал! Ну, не попадайся зимой тюленьщикам! Они не спустят!

VIII. В КРАСНОВОДСКЕ.-ОЖИДАНИЕ ПАРОХОДА. — БЕСЕДА С ОХОТНИКОМ

Гора Шах-Адам заботливо, как мать больного ребенка, закрывает г. Красноводск от холодных северных ветров. Отроги гор кругом обложили маленький, весь из известкового камня городок. Поэтому летом, когда море спокойно и ветер улетел на западный берег, к Баку, жара здесь — как в духовом шкафу, где пекут пироги. Даже ночью температура воздуха не падает ниже+ 20° и так же душно, как днем.

Все здесь приспособлено к тому, чтобы из вас выжать влагу и превратить в сухую, черную щепку.

Сюда надо приезжать лечиться от излишней полноты. Если принять во внимание, что, кроме баранины и козлятины, между которыми местные рестораторы давно поставили знак равенства, других видов продовольствия в г. Красноводске очень мало, то возражать против указанного положения не приходится.

Картофель, репа, морковь и другие овощи здесь привозные, своих нет, потому что нет огородов, нет земледелия. И в этом случае вопрос опять сводится к отсутствию пресной воды и недостатку атмосферных осадков, дождя и снега.

Дожди здесь редки и идут они главным образом зимой, когда в Москве установился хороший санный путь и морозы стоят в двадцать градусов.

Коров здесь заменяют козы, а лошадь вытеснили верблюды и ослы.

Красноводск — это перевалочный пункт между Европой и Азией.

Маленький красивый вокзал. Средне-Азиатской железной дороги расположен очень удобно. С одной стороны он — в центре города, при чем налево от вокзала — "старый ", а направо — "новый" город, а с другой — недалеко от пристаней пассажирского и грузового пароходства. Хлеб, мануфактура, предметы мелкой промышленности почти ежедневно прибывают в Красноводск из Баку, чтобы, погрузившись в вагоны, отправиться дальше. Дорога тянется у подножия Балханских гор, обегает залив и полуостров Дарджа, проходит мимо Джабела, где имеются громадные соляные разработки, и через Кара-Кумскую пустыню уходит к столице Туркменской республики — Ашхабаду.

В ожидании отхода судна сижу на "поплавке". Так называется столовая при пароходной пристани, где находят убежище все легкомысленно верующие в точное исполнение всякого рода расписаний.

Пароход "Фрунзе", на котором предстоит ехать на юг, в Гасан-Кули, грузится. Проносят длинные доски, ящики с чаем и папиросами, запакованную в рогожу мануфактуру, какое-то железо — и так без конца. "Фрунзе" отходит в восемь часов вечера.

Старый железнодорожник, сидящий со мной рядом, начинает разговор.

— Двустволка?

— Нет, ствол один, а есть коробка, и в нее вкладывается второй патрон, в роде винтовки, — отвечаю я.

— А позвольте полюбопытствовать.

Я передаю ружье.

Деловито, внимательно он осматривает затвор, ложе, спуск и ствол ружья.

— Да, штука хорошая. Здесь продать — рублей полтораста дадут.

— А дичи у вас много?

— Дичь есть! Как мороз стукнет на севере, так у нас праздник: вся дичь — сюда. Лысуха, утка и лебедь. Вот гусь здесь не летит.

— Как же вы охотитесь? Место открытое, ни куста, ни дерева, залив большой, — допрашиваю я.

— Кто как. Нет лодки, так с берега, с подхода. Утка нуждается в земле — рано утром или с вечера ей надо на берег, — вот она и плывет к нему. Тут и бьют. Ну, а наш брат, железнодорожный, — тот иначе устраивается. Оборудуем вдвоем, втроем моторишко, поставим на лодку и катаем по всему заливу, хоть на У фру или бухту Бековича, и до пролива Кизыл-Су, где маяк на Красноводской косе.

Нам попадает и авганка, знаете, красная, крупная утка, и лебедя другой раз цапнешь.

Одно плохо: в союз нас Москва не принимает — мало вас, говорят, надо не меньше пятисот человек, а нас полтораста. Оттого, наверно, и заказы задерживают.

Раздается свисток. Все схватывают свои вещи и, толкаясь, сбивая друг друга в стороны, кидаются к калитке, через которую выход на мостки пристани, где стоит пароход.

Еще несколько минут криков, шума, недовольных возгласов, свистков — и мы плавно отходим от пристани.

IX. КАСПИЙ. — БОГАТСТВА ЧЕЛЕКЕНА. — ТУРКМЕН — СТРОИТЕЛЬ ЛОДОК. — ИЗ ПРОШЛОГО

Каспийское море правильнее называть озером, потому что оно со всех сторон окружено сушей. Так пишется в учебниках географии, так оно есть на самом деле, потому что у него нет сообщения с морями и океаном. Но когда перед вами расстилается необъятная масса воды, спокойная, застывшая, как сине-зеленое стекло, или бросающая на вас движущиеся горы величиной с семиэтажный дом, то сравнение с озером исчезает бесследно. Море, и сердитое море, которое "шутить не любит".

Особенно в средней и южной частях, где глубина пятьсот — семьсот метров, Каспий, когда плывешь по нему, убедительно доказывает вам свое сходство с морями.

Удар волны о борт парохода! — и вы чувствуете на лице мокрые капли. Утираешься и невольно пробуешь "соленость" моря; она незначительна, если сравнить с Черным или Средиземным морями. Исследования показали, что на тысячу частей воды падает около тридцати частей соли.

У восточных берегов соленость несколько больше: ведь здесь нет рек, опресняющих море.

Сейчас тихо, и море переливается голубоватозелеными искрами под прямыми лучами южного солнца.

Слева показывается полоса суши: это — остров Челекен. Идем проливом между ним и островом Огурчинским. Глинистые берега Челекена сильно изрезаны. Поверх глины песок, песок и песок. Как бы подчеркивая отсутствие растительности на острове, невдалеке от пристани растут два дерева, посаженные и поливаемые жителем мазанки, приткнувшейся рядом. За ней на пригорке стоят шесть громадных баков для нефти, разработка которой ведется в северной части острова, километрах в восьми от пристаней. Нефть, озокерит, парафин — вот минеральные богатства острова. Здесь промышленность уживается рядом с кустарным рыбацким промыслом. Электричество, паровые насосы, нефтепроводы, а рядом лодки, паруса, весла — рыбацкий инвентарь типа, каким пользовались тысячи лет тому назад.

Местные жители-туркмены самой природой поставлены в такие условия, что сношения с внешним миром для них возможны только на судах. Не случайно среди туркмен появились и выработались отличные мастера по постройке морских лодок. На лодках идут в море ловить белугу или перевозят соль из Куули по рыбным промыслам.

В белом халате и такой же папахе ходит с циркулем в руке сухой и высокий туркмен.

Трое подручных прилаживают шпангоуты по его указанию. Лес на шпангоуты привозится из Персии. Там растет знаменитый самшит (Buxus sempervirens), который крепок как железо. Топоры, похожие на кирки, быстро мелькают в опытных руках, и из бесформенных болванок, как под резцом скульптора, вытачиваются стройные части будущего судна.

Подхожу к туркмену-мастеру, здороваюсь и завожу разговор о постройке судов. Оказывается, под его наблюдением за год строится больше десяти лодок грузоподъемностью от пятидесяти до шестидесяти тонн.

— А сколько всего построили лодок за всю жизнь?

Туркмен на минуту задумывается и затем говорит:

— Полтысячи, наверно, построил!

Он снимает очки в оловянной оправе и бережно протирает стекла концом халата.

— Мне семьдесят пять лет, и пятнадцать годов очки купил, глаза плохие стали; раньше, когда надевал, лучше видел, теперь хуже.

Он вздохнул и спокойно добавил:

— Черный дух уже отворяет мне гробницу.

Мы простились. Подходя к пароходу, я вижу группу людей, среди которых один, бледный, с полузакрытыми глазами, с трудом передвигает ноги, опираясь обеими руками на поддерживающих его справа и слева товарищей.

— Что с ним?

— Лихорадка замучила, — отвечает один из ведущих, — к доктору повезем.

— А что он сделает? — ворчит кто-то из толпы. — Вина ему надо давать побольше, она и пройдет. Без вина здесь не прожить. Ее только вином и выгонять, обязательно предохранит!

Лихорадка здесь не распространена — нет растительности, нет комара (Anopheles), переносчика болезни, а вот желудочные заболевания и проказа встречаются довольно часто.

О медицинской помощи трудно говорить, пока население не перешло с кочевого образа жизни на оседлый. Надо ускорить этот переход, и тогда туркмены-рыбаки, живущие по берегам и на островах, таких, как Челекен и Огурчинский, перестанут лечиться разного рода домашними средствами и заговорами.

Уходя с Челекена, мы обгоняем двухмачтовую туркменку, лихо разрезающую зеленую грудь Каспия. Туркмен на руле лодки, когда мы сравнялись, машет папахой и что-то кричит. С парохода ему отвечает, очевидно, земляк. Оба смеются и едва ли слышат друг друга.

Никому из нас, смотрящих на туркменское судно, не может притти в голову мысль о нападении на наше судно морских пиратов.

Если сказать это вслух, то подумают, что сошел с ума или начался приступ тропической малярии. А ведь меньше ста лет назад мимо острова Огурчинского не рисковали проходить рыболовные и торговые суда.

Здесь жили отчаянные морские волки — племя Огурджале Иомудского рода, предводители которых могли поспорить с лихим атаманом Степаном Разиным.

Остров, получивший название по имени племени, расположен как-раз на "большой дороге которая вела из богатейших провинций Персии — Ензели, Сефид-Руда и других, в устье легендарной реки Аджаиба, впадавшей в залив Хивинский.

Предание говорит, что Аму-Дарья, в древности Оксус, несла свои воды в Каспий двумя могучими протоками: на север — в залив Балханский рекой Актамом, которая впадала у урочища Шах-Мустара. На юг — Аджаибом, бравшим по пути еще воды громадного озера Нефтепе — Селым — Дервесы. Одни суда, груженые персидскими товарами, плыли в дельту мутного Аджаиба и поднимались вверх по нему до Хивы, а навстречу им, в Каспий, выходили другие с шелками и индийскими редкостями, направлявшимися в Персию.

Громадные стаи рыб — белуг, осетров и севрюг — стремились на пресную воду Аджаиба так же, как теперь они идут в реку Волгу.

Население архипелага — группы островов, расположенных перед устьем Аджаиба — имело богатейшие рыбные ловли, торговало, создавало свою культуру, технику и сражалось за свою независимость от наседавших с востока азиатских племен, а с юго-запада — от персов и македонцев.

Шло время. Уровень Каспия понизился, реки пересохли, Оксус (Аму-Дарья) повернул свои воды в Аральское море, рыба перестала подходить к Хивинскому заливу — и жизнь замерла.

Остались лишь пустынные островки былого архипелага. Морские пути изменились, минуя эти острова, оставив их далеко в стороне, и, только спасаясь от налетевшего шторма, случайно заходят сюда рыбачьи лодки. Пережидая погоду, бродит по заброшенным местам незадачливый рыбак и среди груды ракушек находит дивного рисунка черепки разбитых сосудов, говорящие ему о том, что когда-то здесь шла шумная и богатая жизнь.

X. ПРИСТАНЬ У ГАСАН-КУЛИ

Если пароход из Красноводска идет прямым рейсом, без захода на остров Челекен, то к трем часам ночи на другой день вы можете заметить неподвижный огонь на горизонте. Это дебаркадер "Гасан-Кули", на мачте которого висит фонарь, указывающий, куда надо приставать.

Дебаркадер (пристань) стоит на шестнадцати футах глубины, и от него до берега еще двенадцать километров. Глубина моря быстро падает с пятнадцати футов на двенадцать, затем на четыре фута и так, постепенно уменьшаясь, сходит до нуля. Поэтому попасть на берег не так просто. Для этого надо: высадиться на дебаркадере, затем пересесть на большую лодку, которая, пройдя некоторое расстояние, на четырех футах станет на мель, с нее на маленькую, которая остановится на глубине одного фута. Здесь придется снова пересаживаться, но уже на арбу, которая повезет вас сначала по воде километра полтора и наконец доставит на "сухой" берег.

Была темная безветреная ночь, когда лодка, в которую мы уселись, сойдя с парохода, отошла от дебаркадера. Два туркмена, стоя один на правом борту, другой на корме, толкали лодку длинными шестами.

Освещенное огнями парохода и дебаркадера пространство осталось сзади. Впереди так черно, что ничего не видно. Вода всплескивает под шестами и переливается под кормой. Куда едем, где берег? Разобраться нет никакой возможности. Я оглядываюсь назад и там, за дебаркадером, вижу мелькание зарниц. Где-то гроза.

Кажется, что внезапно очутился где-нибудь под Москвой, и невольно ждешь освежающего дождя с веселым раскатистым громом и аромата омытых трав и деревьев. Но напрасно. Гроза далеко, в высоких горах Персии. Море докатилось до подножья хребта персидского Эльбруса и остановилось, врезавшись в его отроги Астрабадским заливом. Здесь — прозрачная ясность неба, зной и пустыня, а там — влага, теплота и тропическая растительность.