Въ одной изъ каютъ парохода, державшаго на Венецію, мужская компанія шумно ужинала à la fourchette. Въ концѣ стола сидѣлъ Бронскій съ двумя Поляками въ національныхъ костюмахъ. Подлѣ него развалился Леонъ, лѣниво помѣшивая свой грогъ. Молодой гарибальдіецъ, въ красной рубахѣ, съ жаромъ объяснялъ отставному зуаву позицію Аспромонте, разставляя по скатерти стаканы и обдавая собесѣдника залпами сигарнаго дыму. Французъ разсѣянно слушалъ, положа локти на столъ и насвистывая марсельезу. Полная беззастѣнчивость выражалась на лицахъ собутыльникомъ, несмотря на то что, обращаясь къ Бронскому, всѣ они звали его генераломъ. Какъ только вино пошло въ круговую и разговоръ сталъ общимъ, графъ оставилъ свое мѣсто и поднялся на палубу.
Темная ночь. Волны хлещутъ о бокъ парохода; бѣлая пѣна съ глухимъ гудомъ дробится въ колесѣ. Инна стоитъ, облокотясь на бортъ и глядя на воду; въ ушахъ смутно проносятся крики капитана, возня матросовъ. У ней на умѣ какая-то безпредметная дума.
— Что жь вы ушли отъ насъ? сказалъ графъ, насилу разглядѣвъ ее при тускломъ свѣтѣ мѣсяца въ бѣлесоватыхъ краяхъ черныхъ облаковъ.
— Что жь мнѣ-то? Я тамъ лишняя, только мѣшала бы.
Графъ оперся на бортъ возлѣ нея, спиной къ морю.
— Право, какъ посмотрю я, какъ имъ весело, какія они всѣ беззаботныя головы, даже страшно становится…. вѣдь этимъ шутить нельзя, дѣло затѣяно громадное…. Неужели намъ на такихъ только разсчитывать?
— Вотъ ужь и на такихъ! отвѣтилъ Бронскій:- это такъ, для обстановки; чтобы видѣли, что наше дѣло — дѣло всѣхъ національностей…. Шли бы вы себѣ въ каюту, ночью будетъ безпокойно, да надо жь и отдохнуть.
— Немногимъ приходитъ въ голову, что тамъ, на твердой землѣ, за крѣпкими затворами, скоро будетъ также ненадежно, какъ здѣсь, задумчиво проговорила она.
— Нѣтъ, многимъ; вы что-то ужь слишкомъ свысока на людей нынче глядите.
— Отчего жь этого никто не высказываетъ?
— Я думаю оттого что въ азбукѣ есть.
— Знаете, я сама очень люблю этотъ тонъ, а сегодня онъ мнѣ почему-то непріятенъ.
— Можетъ-быть вы въ морѣ перераждаетесь?
— Нѣтъ, рѣшительно никакой глупости не могу возразить…. Покойной ночи!
— Завтра Пасха, вспомнилъ ей Бронскій.
Она кликнула Лару, прошла въ свою каюту и взлѣзла въ койку.
Полгода перелетной, заграничной жизни, со всѣми раздражающими впечатлѣніями новизны, пролетѣли для нея какъ одна недѣля. Она прожила ихъ, какъ во снѣ, ловя на лету блескъ и роскошь утонченной цивилизаціи городовъ, которыми проѣзжала, мнѣнія новыхъ людей, съ которыми сталкивалась…. Все это на досугѣ поднялось въ головѣ хаотическою массой воспоминаній; разгоряченный мозгъ боролся съ дремотой, рисуя безсвязныя картины.
То входитъ она съ графомъ въ засѣданіе польскихъ эмигрантовъ, то раздается барабанная дробь, и красноногій батальйонъ, сверкая штыками, идетъ по улицамъ Рима, а тутъ же на площади народъ тѣшится полетомъ голубей изъ-подъ кринолина восковой иммакулаты…. Вдругъ она вздрагиваетъ и поднимается въ койкѣ, такъ четко ей кинулось въ глаза свирѣпое лицо голоднаго ладзарона въ Неаполѣ…. И опять сквозитъ въ дремотной истомѣ: Эльба и Капрера! Два воспоминанія, два человѣка: одинъ задавилъ свободу, и, зажмуря глаза, пошелъ къ тому крайнему абсолютизму, для котораго лошади дороже людей, другой вызвалъ революцію и сталъ орудіемъ чужой мысли. Награда? Одинъ томился на Эльбѣ, другой хромаетъ на Капрерѣ. Результатъ? Гегелевскій нуль? Полипъ, что теперь беззаботно шевелитъ щупальцами у самаго колеса парохода, которое въ пыль его сотретъ?… Она стала забываться въ болѣе или менѣе всѣмъ знакомой галлюцинаціи: какъ будто свѣтлый шарикъ выдѣлился изъ колеблющейся массы, то, зеленоватаго, то лиловаго цвѣта, и все росъ да росъ, охватывая ее, и она качалась въ какомъ-то вихрѣ изъ стороны въ сторону…. Она проснулась…. Шумъ, возня какая-то…. что-то грохнуло наверху…. Она выскочила изъ койки, не удержалась на ногахъ и упала…. Подсвѣчникъ прозвенѣлъ въ темнотѣ…. Стулъ съ шумомъ проѣхалъ мимо…. Лара скользила по паркету, съ воемъ бросаясь именно туда, гдѣ полъ поднимался. Она съ трудомъ добралась до дивана, привинченнаго къ стѣнѣ, и ухватилась за него.
— Инна! крикнулъ Бронскій, вбѣгая опрометью и натыкаясь на нее:- вы не боитесь?
Она молчала.
— Вы не испугались, Инна?
Онъ взялъ ея руку.
— Что это, буря? старалась она придать голосу спокойный тонъ.
— Шквалъ…. Я не хотѣлъ безпокоить васъ. Этого ждали съ утра.
— Вы напрасно не сказали мнѣ…. Неужели вы меня считаете трусихой?
— Простите…. только проснулся и бросился къ вамъ…. Я буду съ вами.
— Нѣтъ, нѣтъ, я не трушу, а такъ…. Ну, да, трушу немножко…. Пойдемте на верхъ, вы тамъ нужны…. А я буду бодрить другихъ…. Видите, у меня и страхъ-то особенный, добавила она, улыбнувшись.
Сильный толчокъ кинулъ ее къ Бронскому; онъ схватилъ ее и прижалъ къ груди. Она тотчасъ освободилась и съ неудовольствіемъ проговорила:- Пойдемте же.
Они взялись за руки и взбѣжали на падубу. Вѣтеръ свистѣлъ въ снастяхъ; волны изрѣдка хлестали черезъ бортъ, и разсыпаясь пѣной и брызгами, обдавали доски, вѣяли въ лицо мокрою пылью…. Люди копошились въ полутьмѣ, капитанъ отрывисто покрикивалъ въ рупоръ.
— E pericolo? крикнула ему Инна, уцѣпившись за канатъ.
— No, no cignora, nullo! спокойно отвѣтилъ онъ. — Венеція передъ вами, только пристать нельзя, будемъ лавировать до утра.
— Братъ! братъ гдѣ? обратилась она къ французу, перебиравшемуся къ ней по снастямъ.
— Спитъ; онъ немножко перехватилъ, усмѣхнулся тотъ.
"Спитъ!" подумала она; "нѣтъ, хватитъ ли силы иначе, а только безсознательно умирать скверно."
Она простояла у каната все время, пока вѣтеръ замѣтно не стихъ и не далъ вздохнуть матросамъ. Обрывки тучъ плавно неслись по небу. На сѣренькомъ фонѣ начинавшагося утра узенькою полоской бѣлѣла Венеція; по водѣ чуть слышно гудѣли колокола.
Бронскій вылѣзъ изъ трюма на палубу, задыхаясь отъ усталости. Куртка распахнулась, мокрыя кудри спускались на лобъ, покрытый крупными каплями пота; глаза смотрѣли весело, самодовольно…. Онъ былъ очень красивъ.
— Прошло? обратился онъ къ капитану:- я славно поработалъ помпами; въ трюмѣ маленькая течь.
Инна выпустила канатъ и подошла къ нему.
— Христосъ воскресе! По вашему, по-русски! Поцѣлуемтесь же! сказалъ графъ, весело глянувъ ей въ лицо.
— Во истину, серіозно проговорила она, вытерла ему лобъ платкомъ и поцѣловала.
Въ полдень, измученная безсонницей, истомленная ночною тревогой, она вышла изъ гондолы на Рива-ди-Шіавони. Леонъ донесъ ее на рукахъ по мраморной лѣстницѣ отеля въ отдѣльную комнату, гдѣ она и проспала до утра.