БЕЖЕНЦЫ ИЗ ДЕРЕВНИ БЕЛЕ

Ремедио жилось очень скучно. Ей уже пошёл четырнадцатый год, а она не умела ни читать, ни писать. Девочка не могла ходить в школу: она должна была помогать отцу и матери по хозяйству.

У Ремедио трое братьев и сестра. Мануэль пас свиней, а Франциско — коз. Это было не особенно весело, но ничего не поделаешь: каждый в семье должен работать. Ведь отец и мать тоже трудились целыми днями, отец и мать тоже мечтали научиться читать книжки, но так и остались неграмотными. Только самым младшим ребятам — Альфреду и Кармен — приходилось меньше работать.

Иногда отец говорил детям:

— Ничего, ребятки, придёт время, и вы непременно поступите в школу. Альфред и Кармен уже наверняка будут грамотными. Да и ты, Ремедио, ещё научишься читать. Потерпи, дочка, скоро в Испании будут ходить в школу не только дети богачей…

Он любовно гладил курчавые волосы Ремедио. Девочка смеялась. В её темных, как вишни, глазах светилась радость. Все дети Испании будут учиться! Все дети! Поскорей бы, поскорей бы уж прогнали проклятых фашистов, которые хотят, чтобы хорошо жилось только богачам! Поскорей бы, а то ведь дни бегут быстро, вдруг она состарится и так и не успеет научиться читать, так и не узнает, что делается на земном шаре…

Вечером, укладываясь спать, Ремедио и Франциско тихонько болтали.

Франциско тоже очень хотел учиться, и от одной мысли, что он всю жизнь будет пасти глупых и упрямых коз, ему хотелось плакать. Почему, почему все так устроено, что он должен целыми днями ухаживать за козами, а другие мальчики читают книжки, рисуют, делают модели паровозов и кораблей? Ведь он такой же мальчик, как и они! Неужели существует такая страна, о которой много раз говорил отец? Это, наверно, сказка. Это отец говорит, чтобы утешить их.

Франциско жмурил глаза под одеялом.

— Ремедио, ты спишь?

— Не сплю.

— Ремедио, как ты думаешь, там крыши красные, в этой стране?

— Не знаю.

— Наверно, красные! Ремедио, как ты думаешь, там очень холодно? Там, наверно, всегда снег и люди ходят на лыжах… Мальчики и девочки там, наверно, одеваются в теплые шкуры.

— Я бы хотела, чтобы наше солнце меньше грело, но чтобы у нас было хорошо, как у них. Я думаю, если там даже очень холодно, то в домах, наверно, большие печи.

— Ремедио, как ты думаешь, это все выдумки или правда? — тихо вздыхает Франциско.

— Конечно, правда! Конечно, правда, Франциско! — восклицает девочка. — Когда я в позапрошлом году была в Беле на карнавале, об этом даже говорили мурги, а они-то уж все знают.

Мурги — это странствующие актёры. Ремедио, ее братья и сестры жили в провинции Малага, в трех километрах от села Беле. Они никогда в жизни не были в городе. Только раз в год семья отправлялась в Беле на карнавал. Это был у Ремедио самый любимый день в году.

Взрослые и дети наряжались в лучшие платья. Женщины украшали прически большими гребнями, одевали на лицо маски, а плечи покрывали яркими, пестрыми шалями. С флейтами, с тамбуринами люди шли по улицам. В село приезжали мурги. Они устраивали на площади своё «табладо» — эстраду, пели, плясали и рассказывали всякие занятные истории.

В этот день Ремедио бывало весело. Она прекрасно себя чувствовала в своем праздничном розовом платье, забывала о горестях и много танцевала.

— Ремедио, — говорила мать, — отдохни немножко, у тебя завтра будут болеть ноги.

— Ничего, мамита, дай мне натанцеваться на весь год! — кричала, смеясь, Ремедио, и её розовое платьице снова кружилось в карнавальной пляске.

На карнавале Ремедио впервые услыхала о СССР. Мурги раскладывали свою палатку. Девочка и ее подруги пошли смотреть приготовления к спектаклю и услыхали, как мурги тихонько говорили об этой удивительной стране, где земля и фабрики принадлежат народу, а карнавалы бывают часто. Ремедио позавидовала актерам, которые так много знают и много видели. Ей даже захотелось уйти С Ними куда угодно уйти, только бы посмотреть, как живут люди за селом Беле.

Карнавал кончился. Семья вернулась домой. Ремедио спрятала в сундук свое розовое платье до будущего карнавала.

Но через год ей не пришлось пойти на карнавал.

Фашисты наступали на Малагу.

Ночью дети проснулись от выстрелов. Стреляли, наверно, близко, в доме звенели стекла. Жалобно выла собака. Кармен и Мануэль плакали от страха. Франциско схватил отца за руку.

— Что это, папа? Фашисты?

Отец и мать успокаивали ребят, но Ремедио слышала, как дрожит голос мамиты.

— Наш посёлок далеко от фронта, — говорил отец, — нас не тронут, нас не могут тронуть… Спите, дети, спите.

Но никто не мог спать. Отец и мать в темноте одевались. Тогда торопливо стали одеваться и дети.

— Мама, зажги свет… Мама, скорей зажги свет, — просил Мануэль.

— Нет, Изабелла, лампу не надо зажигать, — сурово сказал отец.

Донёсся шум самолётов. Мать вскрикнула. Отец схватил ее за руку, и они вместе выбежали в сени.

Пятеро ребят сидели на одной постели, тесно прижавшись друг к другу.

— Не ревите, — шептал Франциско, — вы слышали, что сказал отец?.. Ах, если бы у меня было ружьё…

Мать и отец вернулись, бледные и встревоженные. Дети бросились к ним.

Может быть, всё-таки лучше спрятаться в погреб? — дрожащим голосом шептала мать. — Вдруг…

Она замолчала, прижав к груди маленького Альфреда.

— Это не выход, Изабелла. Дом такой низкий. Да и за что им нас трогать?

Несколько минут все сидели молча, поглядывая на окна, за которыми чернела беззвездная ночь, и прислушивались к зловещему жужжанию фашистских самолетов. Какими длинными казались эти минуты! Скоро ли придет рассвет?

Вдруг страшный гул взрыва потряс весь дом. И где-то совсем недалеко послышались крики, рыдания, детские вопли.

— Они бросили бомбу! — вскрикнул отец, бросаясь к окну. — Звери!

Изабелла открыла половицы погреба и стала толкать туда онемевших от страха детей.

Шум самолётов утих. Фашисты пронеслись мимо.

Дом соседа был в ста шагах. Когда рассвело, отец и мать побежали туда. За ними побежали и дети. Они увидели груду дымящихся обломков… Из-под обломков торчали обуглившиеся ноги. На земле сидела большая жёлтая собака соседа. Она лизала окровавленный бок и жалобно скулила.

Семья решила бежать в Альмерию. Торопиво собирались в дорогу. Мать укладывала в мешки немного муки, картофеля. Все надели на себя по два платья. Ремедио под старенькое платье надела свое розовое, карнавальное. Дети обошли сад, огород и, плача, прощались. Хоть и не особенно радостно им здесь жилось, но было тяжело уходить — с каждым камнем, с каждым деревом у них связаны воспоминания. Франциско хотел сбегать на луг, где он так часто пас коз, но отец сказал, что надо спешить.

Козу взяли с собой, её вел на верёвке Мануэль.

— Маленьким будет молоко в пути, — вздохнула мать.

Восемь дней и восемь ночей шли пешком. Вся дорога была заполнена беженцами. Люди тянулись караванами. У Ремедио, у её матери и младших ребят ноги болели и покрылись кровавыми мозолями. Ночью беженцев пронизывал свирепый холод. Тогда все закутывались в одеяла. Мать несла на руках маленького Альфреда. Иногда останавливались, чтобы передохнуть, подоить козу… Но люди, которые шли сзади, торопили:

— Скорей, скорей, не задерживайтесь!

На третий день пути началась стрельба. Это появились фашистские самолёты. Они преследовали беженцев. Когда начиналась бомбардировка, люди бросались на землю, прятались в канавы.

Что надо было проклятым фашистам? По дороге шли измученные люди без оружия, шли женщины с грудными младенцами на руках, старики и дети, которые еле держались на ногах от голода и усталости. Фашисты расстреливали с воздуха безоружных людей. Сотни беженцев были убиты и ранены ими.

Ремедио и Франциско, лёжа рядом ночью в канаве, поклялись, что они отомстят богачам, отомстят фашистам.

Ремедио была очень измучена, и ей минутами казалось, что у неё нет никаких желаний — вот так бы всё время лежать с закрытыми глазами, заснуть, заснуть и никогда не просыпаться…

— Нет, я не хочу умереть, — упрямо шептал Франциско, — я хочу жить! Мне хочется вырасти большим. Мы не позволим, чтобы было так… Вот так, как сейчас! И всё будет тогда хорошо. И ты пойдёшь в школу тогда, Ремедио.

— Я тогда буду уж старушка, — устало откликнулась девочка и закрыла рукой глаза.

Отец слышал шёпот детей. Он схватил сына крепко за руку. Он никогда не плакал, но сейчас из его горла вырвались рыдания. Руки его сжались в кулаки. Скорей бы добраться до Альмерии, устроить семью и уйти на фронт!

В Альмерию семья пришла благополучно. Благополучно — это значит, что все были живы. Но у всех ноги и руки покрылись ссадинами, все шатались от голода и бессонных ночей.

В Альмерии отец узнал, что детей посылают в Советский Союз. Скоро из Валенсии уйдёт туда пароход.

— Дети, — сказал отец, — мы поедем в Валенсию… Я попрошу, чтобы вас взяли на пароход, который идёт в ту страну, о которой я вам говорил.

Ремедио радостно воскликнула. Малыши испуганно прижались к матери. Франциско опустил глаза и сказал:

— Отец, возьми меня с собой на фронт!

— Нет, сынок, ты ещё слишком мал. Мне будет спокойнее, если ты будешь в той стране, куда не смеют соваться фашисты.

САРАГОССА ОТОМСТИТ

Хозе Сарагосса жил со своими родителями, братьями и сёстрами в Альморади. Это — тихий небольшой городок с немощёными улицами. Сарагосса очень любил свой родной город. Здесь так много зелени — каштаны и апельсиновые деревья растут прямо на улицах, и, когда они цветут, воздух так свеж и душист, что его хочется пить.

Отец Сарагоссы говорил:

— Когда в Испании жизнь будет устроена так же, как в Советской России, хорошо будет людям жить в нашем городе — он такой зелёный.

А пока жителям Альморади жилось плохо. Они много трудились, чтобы прокормить свои семьи, и всё-таки надоедали. Возвращались с фабрик домой усталые, шли по улицам торопливо, и им некогда было любоваться цветущими каштанами.

Семья Сарагоссы жила в старом маленьком домике. Отец, мать, братья и сёстры работали до позднего вечера. Сарагосса был самым младшим, ему было одиннадцать лет, и поэтому он не работал, а ходил в школу. Но и он помогал матери по хозяйству.

По вечерам все собирались домой. Отец надевал свои большие очки и читал вслух газету. Мать слушала и шила: она частенько чинила одежду Сарагоссы Его чёрные панталоны и ситцевая рубашка быстро рвались. У Сарагоссы даже не было пальто. Зимой он ходил в свитере. Правда, в Альморади зимой нет снега, но всё же бывают сильные ветры и дожди. Шапки у Сарагоссы тоже не было, и поэтому, когда шёл дождь, мальчик брал с собой старый мамин зонтик.

Сарагоссу мало огорчало то, что он плохо одет. Его карие глаза всегда были веселы. Он часто шутил и смеялся, обнажая крупные белые зубы. Когда богатые мальчишки, которые учились вместе с ним в одной школе, пытались насмехаться над его рваным зонтиком, он смотрел на них гордо и презрительно, и те отворачивались.

Бодрости Сарагосса учился у своего отца и старших братьев — Марьяно и Хоакина, которые были коммунистами.

Особенно сильно мальчик любил Хоакина. Хоакин мог дурачиться, шутить и петь, как будто ему было не двадцать пять лет, а десять. Как только Хоакин, весёлый, вбегал в комнату, сразу становилось так светло, словно в дом заглянуло солнышко. Бывали вечера, когда все кастрюльки в доме были пусты и мать ничего не могла дать к ужину. Глаза мамы были полны слёз. Хоакин обнимал мать и шутил:

— Ничего, мама, по-моему, это даже вредно ужинать каждый день. Верно, Сарагосса? Давай-ка, братишка, своём о «Чепухе»!

Сарагосса с восторгом глядел на брата, когда тот бодро шагал по комнате, распевая шуточную песенку:

По морю плавают зайцы,

По горам бегают сардинки,

Бегают сардинки,

Траля-ля, траля-ля!

Я вышел из дома с трёхнедельным голодом,

И встретил я компотницу, полную яблок.

Я ел яблоки, бросал в компотницу косточки,

И вновь вырастали там яблоки,

Траля-ля, траля-ля!

У матери разглаживались морщины на лице, высыхали слёзы. С таким молодцём, как Хоакин, даже в голодные часы было весело.

Сарагосса стал пионером. Как он был горд, когда его приняли в группу пионеров, которую организовали пионеры города! Тогда в Испании ещё хозяйничали фашисты. К пионерам часто приходили коммунисты и говорили о том, как надо бороться против богачей и насильников. Здесь Сарагосса впервые услыхал о Ленине и Сталине.

Ах, как завидовали мальчики и девочки Альморади пионерам Советского Союза! Там пионеры могут собираться не тайком, а открыто, могут ходить по улицам с красным знаменем, с барабаном, с горном, и их никто не смеет тронуть.

При домике, где жила семья Сарагоссы, был большой тенистый двор. Часто сюда приходили лучшие друзья Сарагоссы: Маноло, Рикардо, Франциско. Мальчики играли в футбол, в волчок, а потом усаживались на камнях и тихонько разговаривали о том, как они устроят свою жизнь в Альморади, когда будут большими.

— Может быть, тогда самый красивый дом синьора на главной улице отдадут ребятам, — мечтал Маноло, болтая смуглыми исцарапанными ногами. — Ты думаешь, Сарагосса, это будет?

— Конечно, — уверенно отвечал Сарагосса и добавлял, что слыхал от отца: — «но с неба это не свалится. От Бога этого ждать нечего, потому что Бога нет. Это надо самим сделать. И это не очень легко».

Когда началась война между республиканцами и фашистами, первой из семьи Сарагоссы ушла на фронт сестрёнка Ремедио. Она была самой старшей из сестёр, — ей только что исполнилось семнадцать лет, — но была она самая смелая. Хотя она работала модисткой и пальцы её были исколоты иголкой, она умела отлично стрелять.

— Мама, папа, — взволнованно сказала Ремедио, — я ухожу в Эльче, я буду там работать в народной милиции. Не беспокойтесь!

Она торопливо складывала вещи в дорожный мешок. Сарагосса с завистью и восхищением смотрел на сестру. Ах, если бы он был старше!

Через некоторое время из Эльче пришла весть, что батальон имени Ленина ушёл на фронт в Карабанчель и с батальоном ушла Ремедио.

«Дорогие мои! — писала она. — Я буду пулемётчицей. Не правда ли, вы не будете тревожиться? Я ведь стреляю, как парень».

Вторым ушёл на фронт Хоакин. И в доме стало так пусто, что сердце Сарагоссы сжималось от тоски.

Над городом пролетали самолёты. Сотни республиканцев уходили на фронт. Их провожали со слезами и песнями жёны, дети и матери.

Долго не было никаких вестей от Ремедио и Хоакина. Потом пришло короткое письмецо от Ремедио, — она была ранена в бою под Карабанчелем, вылечилась и снова уходит на фронт…

Письмо перечитывали множество раз. Мать плакала от радости и тревоги.

— Как там наш Хоакин, — говорила она, — от него нет никаких известий. Уж не случилось ли чего-нибудь?

— С Хоакином ничего не может случиться! — горячо восклицал отец.

— Слышишь, мама, с Хоакином ничего не может случиться, — успокаивал мать Сарагосса.

Но всем было тревожно за общего любимца семьи. С фронтов приходили страшные вести. Когда фашисты заняли Сервер дель Рио (в Кастилии), они на радостях устроили бой быков. Перед началом зрелища на арену вывели шестьдесят молодых республиканцев и расстреляли. Фашисты зашивали нитками пленным республиканцам рты и закапывали их живьём в землю. Других пленных связывали и давили грузовиками.

Кулаки Сарагоссы крепко сжимались, когда он слушал и читал об этих зверствах.

Однажды вечером в дом постучались. Уж не Хоакин ли это? Все бросились открывать дверь.

Нет, это был не он. На пороге стоял незнакомый человек. Голова и руки у него были забинтованы.

— Я привёз вам весть о Хоакине, — тихо сказал человек. — Хоакин ранен.

Ночью в семье никто не спал.

— Я поеду на фронт навестить нашего Хоакина, — сказал отец.

— И я с тобой, папа! — закричал Сарагосса.

Мальчик так горячо и настойчиво просил, что отец согласился.

Через два дня поезд, в котором ехал Сарагосса с отцом, остановился в нескольких километрах от занятого фашистами Теруэля. Всё кругом было изрыто окопами. Отряды республиканцев окружали город. Вдали с треском разрывались снаряды. Сарагосса вздрагивал и крепче прижимался к отцу.

Они долго ходили по окопам, расспрашивая о Хоакине. Ноги мальчика подкашивались от усталости. Наконец они добрались до батальона, где должен был находиться брат.

— Лейтенант Хоакин ранен в живот, — сказал командир, пожимая руку отцу, — он в полевом госпитале. Сейчас мы отправляем туда грузовик с ранеными. Вы можете поехать с ними.

Сарагосса и отец сели на грузовик и поехали в госпиталь. Широко раскрытыми глазами смотрел мальчик на бойцов, которые метались и стонали от боли. Кровь сочилась сквозь повязки. А у одного из молодых бойцов была оторвана нога.

До сих пор мальчик об этом только читал и слыхал. Теперь он видел это своими глазами. «Так вот что такое война! Так вот что делают фашисты!» — думал Сарагосса. Сердце его разрывалось от жалости к раненым. «Это мерзко, это гадко, этого не должно быть!»

— Отец, отец! — позвал Сарагосса и сказал ему всё, что подумал.

— Для того мы и воюем теперь, сынок, чтобы никогда больше не было войны, — ответил отец. — Сиди смирно и держи крепче мешок, а то уронишь его, и мы не привезём Хоакину лепёшек, которые напекла мать.

Мальчик крепче прижал к себе мешок с лепёшками.

Хоакин! Милый, родной брат!.. Скорей бы увидеть его и обнять. Он обнимет его осторожно, так, что не будет больно…

Грузовик остановился. Навстречу вышли санитары с носилками. Сарагосса с отцом вошли в госпиталь. Пахло лекарствами и карболкой.

— Сейчас мы зайдём с тобой в эту комнату и спросим, в какой палате лежит наш Хоакин, — сказал отец.

Женщина в белой косынке устало переспросила отца:

— Лейтенант Хоакин? Сейчас… — Она порылась в бумагах и сказала: — Лейтенант Хоакин вчера умер и похоронен. А вы откуда?

Мешок с лепёшками упал на пол. Отец отошёл в сторонку и отвернулся к стене. У него вздрагивали плечи. Сарагосса смотрел на отца. Умер Хоакин?

Сарагосса бросился к отцу и, рыдая, забился, как птица в силках.

— Пойдём, сынок, — прошептал отец.

Они вышли рука об руку, пошатываясь от горя. Им показали могилу, где похоронили Хоакина вместе с другими бойцами, которых убили фашисты.

Это был холм, засыпанный песком, придавленный камнями… Мальчик присел на землю у холма. Его лицо побледнело, а в глазах застыли горе и ужас. Вдали стреляли.

— Хозе, — позвал Сарагоссу отец. — Пойдём.

Мальчик не отвечал.

— Хозе! Не надо так… Хоакин умер за свободу. Он был настоящий коммунист… Он не боялся… И мы… ты… Мы отомстим за его смерть. Пойдём, Хозе!

Сарагосса вздрогнул. Да, он не будет плакать. Он вырастет и будет уничтожать всех фашистов, всех, кто помешает строить счастливую жизнь на земле. Пусть даже для этого ему самому придётся потом погибнуть, как Хоакину! Зато тем детям, которые потом родятся, будет хорошо. Да, он не будет больше плакать. Хоакин никогда не плакал. Он был такой весельчак! Даже когда ему было тяжело, он пел.

— Отец, ты помнишь, как Хоакин смеялся и пел свою любимую песенку?

Я ел яблоки, бросал в компотницу косточки,

И вновь вырастали там яблоки,

Траля-ля, траля-ля!

Мальчик вытирал кулаком мокрые от слёз глаза, вспоминая мотив шуточной песенки Хоакина.

Скоро они вернулись в Альморади. Медленно подходили они к дому — страшно было сказать матери о смерти Хоакина.

Через несколько дней отец повёз Сарагоссу в Валенсию, откуда должен был идти пароход в СССР.

ЮНЫЙ ГРАНАТОМЁТЧИК

Мальчики и девочки Мадрида и других городов Испании приходят в военные штабы республиканцев.

— Возьмите нас с собой на фронт, — просят они. — Мы будем вам помогать.

Детей не берут, их жалеют, но всё-таки многим ребятам удаётся попасть на фронт, особенно тем, у кого убиты родители.

Мальчик Торес попал в отряд гранатомётчиков, которым командовал майор Рамон Диэстро.

Рамон Диэстро рассказывает, что Торес был смелым и ловким и скоро так хорошо научился метать гранаты, что взрослые бойцы отряда хвалили его.

Однажды майор Рамон Диэстро получил приказ взять небольшой городок Торрехон.

Когда гранатомётчики вступили в город, в отряде осталось очень мало бойцов — многие погибли в бою.

В городе стояла высокая колокольня. На этой колокольне спрятались фашистские пулемётчики и оттуда стреляли в республиканцев. Что делать? Надо было во что бы то ни стало уничтожить пулемётное гнездо врагов.

Командир решил: пусть четыре добровольца незаметно проникнут по лестнице вверх и бросят гранаты.

Командир собрал отряд и спросил:

— Бойцы! Кто из вас возьмётся это сделать? Нужны самые смелые, самые решительные люди. Дело очень опасное. Тот, кто пойдёт на колокольню, может погибнуть.

— Пошлите меня, командир!

— Меня!

— Меня!

— Нет, меня!

Каждый был готов отдать свою жизнь за общее дело.

Мальчик Торес первый закричал:

— Меня пошлите, командир!

— Бойцы, — сказал командир, — нужны только четыре человека. Кого же послать? Пусть пойдёт тот, кто первый заявил об этом.

Первыми были: маленький Торес, студент Архилес, кузнец Томас и крестьянин Гордильо.

— Торес, тебя придётся заменить кем-нибудь, ты ещё слишком мал.

Но мальчик стал так настойчиво упрашивать командира, что тот согласился.

— Клянусь вам, что я не испугаюсь, — твердил Торес, умоляюще глядя в глаза командиру. — К тому же я умею хорошо лазать — меня они не заметят.

Немецкие и итальянские фашисты, которые засели с пулемётами на колокольне, не знали, какая грозит им опасность! Четыре бесстрашных республиканца ползком пробирались на колокольню.

Торес, стараясь не дышать, ловко вскарабкался на колокольню, держа наготове связку гранат. За ним ползли Архилес, Томас и Гордильо.

Отряд республиканцев притих… Отряд замер в ожидании. Каждая секунда казалась годом. Вдруг раздался оглушительный взрыв, и стена колокольни рухнула. Крик радости вырвался у бойцов.

Но где же четыре товарища? Удалось ли им спастись, или они погибли вместе с фашистами?

Вскоре гранатомётчики увидели бледных и окровавленных Томаса и Гордильо. Они бережно несли на руках маленького Тореса. Голова мальчика беспомощно покачивалась.

Бойцы, волнуясь, бросились навстречу.

— Торес… убит?! — вскричали они.

— Он ранен и потерял сознание.

— Где Архилес?

— Архилес погиб.

Мальчика опустили на землю. Он скоро очнулся.

— Командир, — прошептал он, слабо улыбаясь, — командир, теперь они будут знать, как…

Он застонал и снова потерял сознание.

… Мальчика Тореса вылечили. Торес жив.

ХОЛОДНО ПОД ГОРЯЧИМ СОЛНЦЕМ

Провинция Валенсия — это край горячего солнца, миндаля, абрикосов и риса.

Росарио жила в городе Олива. У Росарио светло-каштановые волосы, круглый подбородок, серые глаза. Она похожа на русскую девочку, но глаза её серьёзны и печальны.

О чём грустит Росарио? В Оливе золотое, щедрое солнышко, весна приходит в Оливу на целый месяц раньше, чем в Крым. Цветут абрикосы, миндаль, мандарины и яблоки. Как хорошо во фруктовых садах весной! Деревья белые, розовые и такие пышные и лёгкие, что, кажется, улетят в небо. А осенью ветви сгибаются под тяжестью сочных плодов. Солнце золотит нежный пушок на абрикосах, капли росы сверкают на круглых яблоках.

Только все эти сады принадлежат синьорам. Эти сады — за вокзалом, там, где живут богачи. А вокруг маленького дряхлого дома на улице Святого Антонио, где жила Росарио, нет ни одного фруктового дерева.

В Оливе растут апельсины, но родители Росарио не могли часто их покупать. Иногда друг семьи, Педро, который работал в саду у богатого синьора, приносил Росарио и её младшим сестрёнкам — Консуэлле и Пепите — большие апельсины. Прежде чем съесть эти апельсины, дети долго любовались и играли ими, как золотыми мячиками.

Отец Росарио работал на мозаичной фабрике. За труд платили мало. Не хватало денег, чтобы определить Росарио в школу, но всё-таки девочку послали учиться.

— Я лучше буду работать день и ночь, — сказал отец, — но пусть Росарио научится грамоте, ведь ей уже двенадцать лет.

В семье часто не хватало денег на хлеб и картошку. Питались мелкой рыбёшкой. Эта рыба так надоела детям, что они не могли слышать её запаха.

— Мамита, я не могу больше есть рыбу без хлеба, — жаловалась со слезами на глазах маленькая Пепита.

Тогда мать шла к соседке, выпрашивала несколько гостей маисовой муки и пекла хлеб. Это был настоящий праздник! Каждый получал по крошечному хлебцу.

— Как вкусно, как вкусно! — кричала Пепита, прыгая с тёплым хлебцем в руках. — Когда я буду большая, я испеку такой огромный хлеб, как дом. И каждый будет есть, сколько хочет.

Скоро жить стало ещё тяжелее. Отца прогнали с фабрики. В серых глазах Росарио затаилась обида. Учительница в школе рассказывала о богатствах солнечной Валенсии.

— Природа, дети, сделала нашу Валенсию маленьким раем, — говорила учительница. — Поблагодарим Бога за Его щедрость.

Росарио недоверчиво смотрела на учительницу. Ей хотелось кушать, а не благодарить какого-то Бога. Что ей от того, что земли Валенсии дают хорошие урожаи, а солнце Валенсии такое горячее? Что толку в урожаях, если они принадлежат богачам? Ей и её сёстрам совсем не тепло под жарким солнцем Валенсии…

Потеряв работу, отец Росарио не мог больше платить за квартиру. Однажды утром хозяин дома — фашист Хуан Рос — выгнал их на улицу, выбросил все вещи и стал кричать:

— Если вы сейчас же отсюда не уберётесь, я прикажу вас арестовать!

Вещи положили на тележку и решили отправиться в ближайшую деревню.

Отец вёз тележку молча. Мать тихо плакала. Ей было жалко детей. Маленькая Пепита рыдала, прижимая к себе осколки куклы. Когда хозяин выбрасывал вещи, он изо всех сил ударил единственную куклу Пепиты о камни.

Когда вспыхнула война между республиканцами и фашистами, отец ушёл на фронт. Через несколько месяцев он вернулся домой. Он был так бледен, что на него тяжело было смотреть. Голова у него стала седой.

— Я должен вернуться на фронт, — сказал отец. — Я приехал за тобой, Росарио, и за тобой, Консуэлла. Русские дети приглашают испанских детей к себе. Вам там будет хорошо, вы там будете учиться. Пепита останется с мамой. Мы поедем в Валенсию, и я вас устрою в детский дом, пока пароход не отправится в Страну Советов.

В Валенсии над рекой Туриа был женский монастырь Сан-Хосе. Республиканцы решили в этом монастыре устроить детский дом для тех ребят, у которых родители на фронте.

Раньше в этом монастыре жили бездельницы-монахини.

Когда республиканские учителя пришли туда, они увидели грязных, оборванных, измученных детей, которые еле держались на ногах. Оказывается, монахини в этом монастыре держали двадцать пять ребят. Они посылали их собирать милостыню. Милостыню жадные монахини отбирали у ребят и прятали. Детей они часто плохо кормили и часто избивали. Дети ютились в одной комнате, в грязи. А монахини жили богато. В сундуках у них были спрятаны драгоценности. Республиканцы выгнали монахинь и стали перестраивать угрюмые кельи. Устроили спальни, классы. В бывший монастырь съехались ребятишки с разных концов Испании. У одних ребят отцы и матери были убиты на фронте, у других дома были разрушены бомбами, и им негде было жить. Много мальчиков и девочек пришли в этот детский дом из Малаги, захваченной фашистами. Они потеряли своих родителей, когда бежали из Малаги.

— Ну, ребята, здесь вы можете жить спокойно, — сказали детям.

Но фашисты стали бомбардировать с воздуха и Валенсию.

Бомбардировка началась ночью, когда ребята спали. Раздался страшный грохот. Стреляли с воздуха и стреляли с пароходов. Это была жестокая стрельба. В пять минут фашисты выпустили тридцать пять снарядов. Два снаряда попали в детский дом.

На монастырском дворе взметнулся вверх огромный столб земли. Перед зданием снаряд разворотил воронку величиною с комнату. Дети, разбуженные грохотом, выскочили из кроватей и бросились бежать, крича от страха.

Под каменным полом монастырской церкви был большой подвал.

— Дети, за мной! Дети, в подвал! — кричал учитель.

Спрятались в подвале. Но трое ребят не успели добежать. Это были мальчик Антонио, девочка Кармен и её пятилетний братишка, которого она тащила на руках. Он был болен кровью и лежал в бреду.

Едва Антонио и Кармен добежали до середины двора, как разорвался второй снаряд. Осколками снаряда раздробило Антонио обе ноги. У Кармен были ранены руки. Множество мелких осколков разодрало спину малыша, которого несла Кармен.

Обливаясь кровью, дети упали на землю.

Бомбардировка кончилась. Утром дети вылезли из подвала и полными ужаса глазами разглядывали изуродованный двор, лужу крови, осколки снарядов. Снаряды были огромные. Каждый весил тридцать — тридцать пять килограммов.

Рассмотрев внимательно осколки, учителя увидели, что это были «гостинцы» итальянских фашистов.

Раненых увезли в больницу.

После бомбардировки дети не спали двое суток. Каждый шорох заставлял их дрожать всем телом.

Налёты фашистских аэропланов стали всё чаще и чаще. По ночам вся Валенсия погружалась в темноту, и тревожно выли сирены, предупреждавшие об опасности.

Теперь учителя устроили в церковном подвале настоящее убежище. Там всё кругом обложили мешками с землёй.

Ночью свет потухал в Валенсии. Надо было приучить детей в темноте добегать до убежища. Учитель Магал устраивал ложные тревоги, чтобы проверить ребят. Магал свистел — дети бежали в подвал. Теперь дорога от кроваток до церковного подвала была отмечена яркими красными лампочками и белыми чертами, проведёнными по земле. Дети знали, что надо бежать по этим белым линиям и поворачивать туда, куда указывали стрелки. Эти знаки приводили ребят в церковь, к алтарю, а там была дверь в убежище. Старшим ребятам дали фонарики. Старшие бежали впереди, за ними — малыши.

Шесть ночей выли сирены. Шесть ночей ребята вскакивали в страхе со своих постелей и, цепляясь друг за друга, бежали, отыскивая в темноте белые линии на земле. Консуэлла боялась, что перепутает стрелки, и её убьют.

В подвале сидели притаившись, молча, и ждали рассвета, ждали гудка сирены, который даст знать, что опасность миновала.

А вдруг бомбы упадут прямо на церковь? Тогда дети будут заживо похоронены под развалинами.

А вдруг будет химическая атака? Учитель сказал, что тогда дети должны взобраться на высокую плоскую крышу монастыря, потому что отравляющие газы стелются по самой земле, и наверху не так опасно.

Росарио прижимала к себе сестрёнку Консуэллу.

— Росарио, скоро ли пойдёт пароход в ту страну? — прошептала дрожащим голосом Консуэлла. — Здесь так холодно и сыро, как в могиле. Русские девочки и мальчики сейчас спокойно спят в своих кроватках, и в них никто не стреляет. Они и не знают, как мы мучаемся.

— Нет, нет, Консуэлла, они знают! Поэтому они нас и пригласили к себе. Молчи, Консуэлла, может быть, больше самолёты не прилетят.

ДЕТИ МАДРИДА

РАФАЭЛЬ

Но страшнее всего было в Мадриде, в столице Испании. Мадрид со всех сторон осаждали фашисты. И днём и ночью от бомбардировки горели целые кварталы в этом прекрасном городе, где такие красивые площади, бульвары, здания, памятники… Пожарные не в силах были заливать пылающие дома. А люди метались по улицам, спасались от огня и снарядов.

Мать ищет своего сынишку, она бежит по улице и кричит голосом, полным ужаса и мольбы:

— Альфред! Альфред!

Но Альфред уже мёртв. Маленький Альфред уже сгорел, от него остался только пепел.

Девочка ищет свою маму. Бежит по дороге и плачет:

— Мама, мамита! Где ты?

И не знает она, что мама её уже лежит мёртвая под обломками горящего дома.

Фашистские самолёты не щадили ни стариков, ни больных, ни детей. Они нарочно старались сбросить бомбы на больницы, на школы, на санитарные автомобили.

Недалеко от Толедского моста стоит школа. Там шли уроки. Вдруг появился фашистский самолёт и бросил зажигательную бомбу. Школа загорелась, рухнула крыша. Много мальчиков и девочек погибло под дымящимися обломками.

По ночам тревожно завывали сирены. Мадрид погружался в темноту. Только кое-где слабо светили синие лампочки. Самолёты неслись низко над улицами. Люди бежали в подвалы, под своды метро. Улицы дрожали от грохота взрывов. Слышно было, как гудят моторы аэропланов. Дети сидели в тёмных, холодных подвалах. Все они знали, что их отцы, и дяди, и старшие братья сейчас сражаются за родной Мадрид. И если какая-нибудь девочка или мальчик начинали плакать, их стыдили:

— Не смей плакать, не надо плакать!

Улицы были изрыты окопами, перерезаны баррикадами. Коммунисты Мадрида бросили клич, и вышли на улицы мужчины, женщины, юноши, девушки. Не хватало оружия, но люди готовы были идти в бой с голыми руками. Особенно храбро дрался 5-й полк народной милиции, в котором было много коммунистов. Этот полк за своё мужество получил кличку «Стальной».

Руководители коммунистов — Хозе Диас, отважная Долорес — шли в первых рядах.

Долорес Ибаррури прозвали Пассионарией, что значит «пламенная». Она дочь горняка и старая коммунистка. Эта, уже пожилая, женщина под дождём снарядов взбиралась на баррикады и, сверкая своими чёрными глазами, говорила:

— Мадрид должен быть защищён. Если не хватит винтовок, мы возьмём палки и камни. Если не хватит камней, мы пустим в ход кулаки. Если не останется больше мужчин, то женщины вступят в бой.

И она ещё говорила:

— Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!

Свист снарядов заглушал голос бесстрашной женщины, но она продолжала воодушевлять республиканцев:

— Фашисты не пройдут! Мадрид будет могилой фашизма!

… Вместе с другими рабочими дрался на баррикадах отец Антонио и Рафаэля.

Однажды вечером он взял своё охотничье ружьё, поцеловал жену, Антонио, Рафаэля, маленькую Люли и ушёл. Никто не плакал, провожая отца. Он поступил так, как поступал каждый честный рабочий. Рафаэлю уже было тринадцать лет, а Антонио — десять, и они прекрасно понимали, зачем ушёл отец. Мама побледнела, но не проронила ни одной слезинки.

Мама, чтобы подбодрить себя и детей, часто вспоминала слова Пассионарии:

— Дело идёт о жизни и о будущем наших детей. Мы, женщины, должны требовать от мужей наших мужества. Мы должны внушить им мысль, что надо уметь умирать с достоинством. Мы предпочитаем быть вдовами героев, чем жёнами трусов.

Только маленькая кудрявая Люли ничего не понимала, — ведь ей было несколько месяцев. Она тянула к отцу смуглые ручки и улыбалась беззубым ртом.

— Рафаэль, — сказал отец, — ты самый старший мужчина в нашей семье. Береги маму и детей.

И он пожал мальчику руку, как большому.

Страшные дни и ночи пришлось пережить матери и детям. От гула стрельбы в их квартире дрожали стёкла и раскрывались окна.

Всё меньше и меньше в доме оставалось муки и картофеля. У мамы от волнений и голода пропало молоко. Маленькая Люли стала худеть и бледнеть, — казалось на её личике остались только одни большие чёрные глаза.

В доме было очень холодно. Рафаэль вместе с другими мальчиками бегал искать топливо. Он собирал на бульварах хворост, щепки.

Мама всякий раз тревожилась, когда Рафаэль уходил за топливом или за продуктами.

Мальчик успокаивал мать:

— Не беспокойся, мама, со мной ничего не будет. Я ловкий, как кошка. Ты же слыхала, что сказал отец: я самый старший мужчина в семье и должен вам помогать!

Каждый раз Рафаэль приносил с улицы новости. Эти новости были печальны. Бомба упала в дом, где живут инвалиды. Рафаэль видел убитых стариков. Они лежали в лужах крови, рядом со своими костылями.

— Кровь текла прямо по асфальту… — задыхающимся от волнения голосом рассказывал Рафаэль.

Однажды мальчик пришёл позже обычного. Мать бросилась навстречу, без конца целовала его голову, глаза.

— Ах, сынок, — укоризненно говорила она, — я так боялась, что с тобой что-нибудь случится.

— Мама! Я носил рабочим на баррикады воду… Нас там было несколько ребят. И потом мы помогали вырывать камни из мостовой.

У Рафаэля гордо сверкали глаза. Потное лицо было покрыто сажей и пылью.

— Не видел ли ты… отца? — тихо спросила мать.

— Нет, — вздохнул мальчик.

— Мама, — умоляюще глядя на мать, попросил Антонио, — можно мне в следующий раз пойти вместе с Рафаэлем?

Но мать не позволила.

— Нет, нет, сынок, — испуганно сказала она. — У меня и так сердце разрывается на части, когда долго нет Рафаэля.

Но Рафаэль приносил и радостные вести. Фашисты десять часов подряд вели атаку на Университетский городок, но республиканцы отбили атаку. В воздухе появились три неприятельских аэроплана. Вдруг, откуда ни возьмись, прилетели истребители республиканцев. Один из фашистских самолётов сгорел, а другие улетели.

Несколько ночей шёл в воздухе бой между республиканцами и фашистами. Все эти ночи мать с детьми провела в подвале дома, прислушиваясь к грохоту стрельбы.

Потом наступило затишье, и мать отпустила Рафаэля на улицу, — может быть, он найдёт немного молока для Люли, которая уже два дня была больна от истощения. Мама сама еле ходила.

Рафаэль в этот день не принёс молока. Вести его были опять недобрые: много прекрасных улиц города разрушено, изуродована площадь Пуэрта дель Соль, самая красивая из мадридских площадей.

— Там всюду развалины… А домa, как скелеты, — рассказывал Рафаэль.

Мать не выдержала и заплакала. Ей было жалко, что разрушается чудесный родной Мадрид.

— Ну, мама, это ещё не так страшно, — утешал мать Рафаэль, — лишь бы только нам победить. А тогда мы построим опять красивые дома. Даже ещё лучше!

Рафаэль словно вырос за эти недели. Он выглядел, как настоящий юноша. Его глаза под смуглым выпуклым лбом постоянно сверкали, и он, совсем как отец, рукой отбрасывал назад упрямую прядь волос.

Мама теперь стала меньше волноваться, когда он уходил на улицу. Мальчик был ловок и осторожен. Как-то он пошёл за молоком для Люли, попал под дождь пуль, но на четвереньках вполз под ворота дома…

Постепенно и мама, и Антонио, и даже Люли стали привыкать к гулу стрельбы. Люли теперь даже засыпала, когда стреляли. Мама тихо-тихо пела колыбельную песню, склонившись над самым ушком девочки, и девочка слушала только нежную мамину песенку, не обращая внимания на грохот снарядов.

— Спи, моя радость,

Спи, моя маленькая Люли… —

пела мама, согревая своим дыханием измученную крошку.

Как-то вечером, когда мать убаюкивала Люли, а Рафаэль и Антонио сидели рядом молча, в комнату вошёл товарищ отца по заводу. У него было тревожное, невеселое лицо. Он подошёл к матери и тихо положил её руку на плечо.

— Спи, моя радость,

Спи, моя маленькая Люли… —

тихо пела мать — и вдруг замолчала, заметалась по комнате с Люли на руках, закричала голосом, полным тоски и отчаяния:

— Нет! Нет! Не говорите мне этого! Это не может быть!

Но это была правда. Рабочий пришёл сообщить, что отец погиб в бою.

Была ужасная ночь. Мать, которая не проронила ни одной слезы, когда отец ушёл на фронт, лежала ничком на постели и кричала, пока совсем не охрипла. Плакала забытая мамой Люли. Заливался слезами Антонио. Рафаэлю было тоже тяжело. Он готов был разрыдаться, но сдерживался. Он стал успокаивать маму.

— Мама, мама, — говорил он дрожащим голосом, склонившись над постелью, — мама, не надо! Пожалей Люли, мама!

Наконец мать подняла опухшее, залитое слезами лицо.

— Да, сынок, — прошептала она. — Я не буду плакать. Дай мне только сейчас немного поплакать… Отец был такой хороший, он так всех нас любил…

Она встала с постели, взяла на руки Люли и замерла с ней, вздрагивая. Тогда Рафаэль стал успокаивать брата:

— Ты нехорошо поступаешь, Антонио. Ты расстраиваешь своим плачем маму. Отец был настоящий республиканец. Думаешь, ему приятно было бы знать, что в такую минуту ты плачешь… Перестань! Возьми насовсем мой перочинный ножик, который тебе так нравится, и все мои карандаши… Только не надо плакать. Да ну же, Антонио!

— Не надо мне ножика, — затихая, отвечал Антонио.

Только когда мама, Люли и Антонио, немного успокоившись, задремали, Рафаэль вдруг почувствовал, что к его горлу подступают рыдания. Он уронил голову на стол и заплакал. Он так любил отца!

Но мальчик прогнал свои слёзы.

— Не плачь, не плачь, — сердито шептал он сам себе, — не смеешь плакать… Я им покажу, я им покажу!..