Среди ночи Валентина вдруг проснулась и, глядя в полутьму широко открытыми глазами, села на постели. Ей снилось что-то ужасное. Какие-то бабы, нагие, безобразные, наглые, и она между ними, босая, в одной рубашке, и Андрей, очень пьяный, очень жалкий, маленький, сморщенный, целовал её всю и плакал, и сама она была дряблая и сморщенная. Чьи-то липкие руки прикасались к ней, и стыд сжигал её, потрясающий стыд...
Сидя с открытыми глазами, трогая своё очень тёплое, нежно-округлённое тело, Валентина всё не могла отделаться от ощущения этого стыда и ужаса. Потом она прислушалась к плеску дождя, ещё усилившегося, сладко зевнула, собираясь уже прикорнуть в нагретом ею местечке, но, не закончив зевка, взглянула на постель больной и сразу вскочила.
Женщина лежала неподвижно, одеяло не шевелилось на её груди, лицо в переменчивом свете костра было тёмное, как земля. Валентина, почти не дыша, присела около неё на корточки, потрогала её тихонько. Она была жива, но пульс её, частый, западающий, едва бился.
— Не умирай! — попросила Валентина и, жалко сморща нос, погладила жесткие волосы женщины. — Не умирай! — страстно повторила она, опускаясь на колени возле её изголовья. — Ты ещё так долго сможешь жить! Почему я не приехала к тебе несколько дней назад? Всё было бы хорошо. Не умирай, не надо умирать! — повторяла Валентина шопотом, бережно пряча под одеяло горячую, потную руку эвенки. — Господи! — прошептала она, тоскуя в страшной своей затерянности здесь перед лицом смерти. — Такая ночь и темнота кругом... Так мало людей на этой дикой земле... А смерть отнимает мать у детей.
Слёзы навернулись на глаза Валентины. Вся гордость её собою пропала, и она чувствовала себя несчастной, слабой, маленькой.
К утру больная снова заметалась и начала бредить. Хозяин чума и Кирик принесли крохотный стол, похожий на низко опиленный табурет, чайную посуду, вареную оленину, лепешки, ягоды. Валентина ничего не стала есть. Она заставила себя взять кусок, разжевала его, но гнетущая тоска клещами сдавливала ей горло.
— Как баба-то? Не померла? — спросил Кирик.
— Нет... жива пока.
— Помрёт ещё, — сказал Кирик. Он помолчал в раздумье, поднимая и сводя к переносью брови. — Разный, хворь-то бывает. Не всё, однако, лечить можно!
— Всё можно лечить, пока не поздно, — сердито ответила Валентина. — Эта умрёт потому, что некому было помочь во-время. А женщин у вас мало, старятся рано... Матерей особенно беречь надо. — Валентина взглянула на удивлённого Кирика, добавила со вздохом: — Ничего не понимает.
— Я всё понимает, — обиженно возразил Кирик. — Ты правду говоришь: баб у нас мало. У якутов баб мало... Да разве можно уберечь! Микола-матушка! Помирает всё равно — мужик или баба. — Кирик помолчал, разрывая зубами плохо уваренный ленок. — Как теперь поедем? Обратно нельзя: оленей кончим. Мох-то сгорел. Плыть будем, что ли? Ниже, вот он говорит, камень много. Тогда оленем поедем. Там база есть. На большой берег приедем, там лодка большая, дым большой.
— Пароход?
— Угу, — произнёс Кирик, не в силах сказать другое, потому, что рот у него был забит едой.
— Далеко мы заехали! — печально удивилась Валентина.
— Ещё дальше заедем, — чуть погодя сказал Кирик, но, заметив испуг на лице Валентины, торопливо пояснил: — Речка-то вниз пойдёт. Больно круто поворачивает.