ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I. В лесах Северного Урала

В один из июньских дней по узкой лесной тропе в горах двигался небольшой караван.

Впереди ехал хорошо вооруженный всадник-старик, за ним шли шестеро также вооруженных пеших, среди которых один был еще мальчик. Он вел тяжело навьюченную лошадь. Над головами отряда перелетала по деревьям ручная птица. Она то уносилась вперед, то несколько отставала, но все время держалась возле людей. В особенной дружбе она, по-видимому, находилась с мальчиком, которому часто садилась на голову или на плечо. Когда она залетала далеко, мальчик громким свистом призывал ее назад, к каравану.

Уже через несколько верст от железнодорожной станции, где выгрузилась экспедиция, они вступили в эту пустынную, негостеприимную местность. Леса сразу плотным кольцом охватили маленький отряд.

Дикая природа Северного Урала, болота, обнаженные скалы, суровый климат, полуторамесячное лето и семимесячная зима с морозами, доходящими до -40°, малопригодная для обработки почва – не манили сюда землепашца. В глуши негостеприимных болот и топей издавна обитали только местные уроженцы – туземцы-вогулы, или манси^[1], главным занятием которых являются звериная охота и рыбная ловля.

Эти угрюмые леса и дикие горы с давних пор составляли приманку для рудоискателей и охотников за золотом. Постепенно они несколько и населили Северный Урал. Но разбросанные здесь на десятки верст друг от друга прииски, заводы и глухие лесные деревушки совершенно затерялись среди лесов и гор, и край сохранил пустынный вид.

Во многие заповедные уголки еще не ступала нога человека, а в иные, если кто и мог проникнуть, гоняясь за соболем и куницей, так только туземец-вогул. Но необитаемость и малопроходимость лесов, видимо, нисколько не смущали путешественников.

Чем дальше продвигался маленький караван, тем мрачнее становилась местность. Великаны-камни уперли в небо голые вершины. Однообразно-печальные леса делались все гуще и первобытнее. Вековые лохматые ели, достигавшие чудовищной толщины, сверху донизу заросли длинными прядями бородатого лишайника. Гигантские сосны, древний пихтарник, кедры, толщиной в несколько обхватов, важно выпячивали брюхо в черных густых шубах. В иных местах деревья сдвигались так тесно, что под ними царила вечная полутьма, и караван шел, точно дном глубокого ущелья, между нависших скал. Тогда уже из-за густоты леса совершенно невозможно было свернуть с тропы в сторону.

Иногда сваленные ветром или старостью великаны, насчитывавшие больше сотни лет, загромождали дорогу. Сверху эти древние трупы сплошь были одеты мхом. Стоило надавить рукой, и она проваливалась в гигантское дупло. На полусгнивших стволах росли роскошные кусты папоротника и целые семейства грибов.

Когда путники переваливали увал, чуть заметная тропка сделалась каменистой. Вдали синели «камни» и «тумпы»^[2]. Иногда лошадям приходилось карабкаться на почти отвесные скалы. Но не проезжали они и полверсты, как тропка, извиваясь между гигантскими утесами, неожиданно круто спускалась на дно каменистого оврага. На склонах его журчали прозрачные ключи.

Места попадались горные потоки, шумные и пенистые. Вода их была холодна и прозрачна.

Хотя по пригоркам на солнцепеке ароматно потягивало душистой смолкой, но в логах, между гор, почва еще как следует не просохла. Лето на севере только начиналось. И в лесу еще было сыро, попадалось много болот. Каждую минуту лошадь могла оступиться с тропы и провалиться в трясину. В одном месте старик смерил глубину шестом и не мог достать дна. Приходилось все время быть начеку.

Впрочем, выросшие на севере лесные лошадки, купленные для каравана, и сами чуяли опасность. Привычные к этим дорогам, где не прошла бы никакая другая лошадь, они осторожно обходили опасные места, карабкаясь по «кокорам» (стволам повалившихся деревьев) и по камням.

– Ну, и умная животина! – восхищался старик. – Только-только вот не говорит!

Пусто и тихо было в этом глухом вековом лесу. Иногда с шумом сорвется матерый глухарь, и долго слышен в лесном безмолвии его тяжелый лет. Иногда раздастся унылая жалоба кукушки, примостившейся где-нибудь на высоком суку гигантской сосны – и снова безмолвие. Леса, камень... Опять леса, леса, леса... Никаких следов человека!

От этого гробового молчания и безлюдья веяло жутью. Даже пернатый спутник отряда как-то притих.

Однако пора познакомиться с путешественниками.

Экспедиция, отправлявшаяся на север Урала, состояла из четырех юношей-комсомольцев и двух взрослых. Мальчик пристал к ней совершенно случайно.

Старший из ребят, Андрей, в этом году закончил школу. Это был молчаливый и хладнокровный юноша, страстный охотник. Его небольшая, но крепкая фигура казалась вылитой из стали. Узкое, холодное с тонкими чертами лицо его говорило о большой энергии.

Остальные трое ребят этой весной перешли в выпускную группу школы.

Главный инициатор путешествия, Тошка Хорьков, был коренастый паренек с загорелым лицом и серыми смышлеными глазами, неудержимо живой и подвижный. Черты лица его напоминали старика, руководителя каравана, и недаром: это был его родной дед, известный на Урале золотоискатель, любивший тайгу и скитания по ней больше спокойной домашней жизни. Тошка. с детства наслушавшись его рассказов, грезил о путешествиях, запоем читал о приключениях в диких странах и был, как и старик, не столько охотник, сколько любитель скитаний по Уралу. Кроме того, Тошке страшно нравилось возиться со всякими зверюшками, птицами: на своем дворе он держал целый зверинец. В городском краеведческом музее он проводил иногда целые дни, помогая заведующему зоологическим отделением в работе.

Задумчивый, голубоглазый, с копной светлых волос, Гришук резко отличался от обоих. Это был поэт. В редком номере стенгазеты или школьного журнала можно было не встретить его стихов. Отличаясь мягким характером, он не любил охоты, как любил ее Андрей, но дикая природа Северного Урала и окружающая неисследованный край таинственность влекли его. Последнее время он много занимался собиранием народных поверий, легенд, песен и частушек.

Четвертый из ребят, Федька, толстый, с круглым лицом и румяными щеками, был, напротив, мальчик практической складки, расчетливый хозяйственник. По возрасту самый юный и не из больших храбрецов, он в опасности, однако, товарища не оставил бы. Его страстью, между прочим, было лечить всех, и сам он очень любил лечиться, хотя и отличался завидным здоровьем.

Год тому назад эти ребята совершили экскурсию на Север, но, отправившись без проводника, заблудились среди болот и едва не погибли. Пришлось просидеть на диком острове до зимы, пока не замерзли болота. Счастливый случай помог им встретиться в этих трущобах с пропавшим было без вести дедом Тошки, золотоискателем, который считался погибшим. Оказалось, что старика искалечил медведь. Несчастный не мог выбраться из лесной трущобы и два года прожил там дикарем. Обратно компания благополучно вернулась, когда в городе уже потеряли надежду видеть ребят живыми.

Эта первая экспедиция с ее опасностями только разожгла в ребятах желание проникнуть в дебри малоизученного края. Тогда и было решено предпринять путешествие в малоисследованную землю вогулов на севере Урала, у верховьев рек Лозьвы и Сосьвы. На этот раз ребята серьезно готовились к своему походу. Всю зиму они работали, изучая минералогию, геологию, флору и фауну Урала. На путешествие требовались, конечно, средства и – сравнительно с пустыми карманами ребят – не маленькие. Необходимо было купить лошадь, палатку, много разных приборов и принадлежностей для собирания и хранения коллекций. Порядочной суммы также должны были стоить сама дорога и содержание во время путешествия.

Все это не остановило ребят. Они с детства привыкли к самым суровым условиям жизни, к нужде, и все умели делать сами. Они не боялись лишений.

У Андрея отец работал курьером, у Тошки мать – прачка, Гришук был сирота, сын крестьянина, – им не в диковину было устраиваться при любых обстоятельствах. Только Федька рос, несколько избалованный матерью, служившей провизором в аптеке и нежившей свое единственное чадо.

К тому же значительную часть нужных денег пообещал дать дед, привезший из леса много пушнины.

II. Старый золотоискатель и «немец»-географ

Надо сказать, что Евстафий Хорьков, полжизни проведший в скитаниях по дебрям Урала, потерявший там свое богатырское здоровье, много раз искалеченный зверями, но, несмотря на свою хромоту и глухоту, все еще бодрый, сам мечтал об этом путешествии с ребятами. Последнее приключение на острове не охладило его стремления проникнуть на Север. На это у него была особая причина.

Несколько лет тому назад он открыл в глухой местности на севере Урала необыкновенно богатое месторождение золота. Но, отправившись туда через год с партией на разведки, он не нашел отмеченного им места. С тех пор с неудержимой силой его тянуло в те края. Два раза уже пытался он проникнуть к заветному месторождению, но каждый раз «не фартило», «обносило глаза» и, вместо того, чтобы найти дорогу к золоту, он едва не погибал. Золото словно пряталось, что страшно дразнило самолюбие упорного старика.

Евстафию Хорькову стукнуло этой зимой шестьдесят пять, и ребят пугало: выдержит ли он трудное путешествие по диким, малопроходимым лесам, скалам и болотам Северного Урала? А тут еще в середине зимы он прихворнул.

Тошка воспользовался этим случаем и показал старика знакомому доктору. Молодой хирург из военнопленных, оставшихся после войны в СССР^[3], чех Ян Краль, преподававший естествознание в их школе и одновременно состоявший школьным врачом, близко знал ребят с прошлого года после их отважной экспедиции. Этой зимой, готовясь к новому путешествию, они нередко обращались к нему за разными справками по естествознанию, геологии и т. п. Молодой чех, сам интересовавшийся Уралом, незаметно сдружился с ребятами. Федька, собиравшийся впоследствии поступить на медфак, работал этот год под его руководством в школьной амбулатории, делая перевязки, приготовляя порошки и помогая в других мелочах. Ян по просьбе Тошки навестил деда несколько раз и внимательно его обследовал.

– Ну, как, Ян Яныч? – спросил однажды Тошка, когда Ян после осмотра больного вышел в другую комнату, и они сели за чай.

Но по лицу Яна и сам понял, что дела у деда неважны.

– Чего ж ты хочешь? – развел доктор руками. – Конечно, еще потянет. Опасности сейчас нет. Но не два века ему жить.

– А в экспедицию? – взволновался Тошка.

– Деда? – у Яна от удивления чуть не соскочили очки с тонкого, как у бекаса, носа. – Деда? Нет, Анатолий, ты – лунатик, право, лунатик.

– Ян Яныч, – взмолился Тошка, – без него никак нельзя. Он все ходы и выходы в лесах знает. Это был бы лучший проводник для экспедиции. Он сам только об этом и говорит. В лесу он лучше себя чувствует, чем дома. Только и ждет весны.

Ян расхохотался.

– Глупости! Почти глухой, хромой да еще ревматик... Путешественник! Хо-хо-хо-хо!

– Староверы живучи, Ян Яныч, – не сдавался Тошка. – Его отец умер ста двадцати лет.

– Крепкий организм, – согласился Ян. – Но хоть бойко бегал конь, да изъездился.

Тошка повесил голову. Это был настоящий удар. Долой все планы! Экспедиция срывалась.

Тогда, видя его расстроенную физиономию, Ян, подумав, добавил, что если старика основательно «подремонтировать» и произвести одну операцию, возможно, что он будет чувствовать себя значительно бодрее, и, пожалуй, может рискнуть отправиться в путешествие.

Он ознакомил Тошку с операцией, которую считал необходимой. Тошка повеселел. В тот же вечер он переговорил с дедом. Узнав, что после операции ему станет легче, и ходить он будет быстрее, дед согласился.

Очень хотелось старику побывать у заветных Пяти ручьев.

– Уж больно место-то правильное! Ах, какое место! – восторгался он. – Тут оно, богатство-то, и лежит! Прямо мох дери да золото бери!

Месяца через два после операции дед почувствовал себя значительно бодрее. Точно энергия начала в нем с каждым днем прибывать. И глухота уменьшилась.

В Яна он был прямо влюблен и смотрел на него, как на волшебника. «Разве сразу не видать человека? Такой худа не сделает».

Однажды, уже весной, когда сборы заканчивались, Ян неожиданно сказал ребятам, что он сам отправится с ними.

Это было встречено с восторгом.

Если дед знал Урал практически, из опыта своих бесчисленных скитаний, то Краль был представителем научного знания.

Медик по образованию, попав в качестве военнопленного на Урал, он перечитал массу литературы об Урале, в особенности по геологии и естествознанию.

Несмотря на молодость – ему не было и двадцати восьми лет, – Ян состоял членом нескольких географических Обществ и был ходячей энциклопедией. Его давно интересовал малоисследованный край, куда забросила судьба, и он втайне, еще с первого года, мечтал о такой экспедиции. Поэтому Краль сразу заинтересовался юными краеведами.

До поры до времени он молчал, так как не был уверен в ребятах. Но убедившись в их серьезности и деловитости, не задумываясь, решил принять участие в походе.

В особенности этому обрадовалась мать Тошки. На случай болезни Тошки или старика в экспедиции имелся теперь настоящий доктор. Кроме того, «немец», как называли здесь чеха – человек осторожный, зря на риск не полезет, прошел военную школу и отличный стрелок. Словом, человек, на которого можно положиться, – с таким не пропадешь. Деда ребята не очень-то слушались, а Ян пользовался у них авторитетом.

Таков был первоначально состав немногочисленной экспедиции. Весной случилось одно происшествие, которое неожиданно пополнило ее. Вышло это благодаря неугомонности ручного ворона Крака.

III. Крак

На дворе у Тошки, как мы уже говорили, был настоящий зверинец: белка, ежи, лисенок, два барсука, кролики. В клетках под крышей сарая свистело и верещало множество птиц. Хлопот с ними – полон рот. Всех вовремя накорми, напои, – не то крик и визг подымут на всю улицу. Беспокойная публика!

Но из всего Тошкиного зверинца никто не пользовался в городе такой широкой известностью, как проживавший на старой лиственнице в огороде ручной ворон, веселый малый и отчаянный сорвиголова.

Вороны в диком состоянии – народ трудолюбивый и серьезный. Почему из Крака вышел искатель приключений – непонятно. Надо полагать, из-за отсутствия родительского надзора в детстве. Дело в том, что Крака нашли ребята в прошлую экспедицию в лесу желторотым птенцом. Его вскормили из рук. Пока он был мал, Гришук жевал для него хлеб и вообще заменял мамашу-ворону. Но, конечно, он не мог научить сироту вороньим обычаям и приличиям. Благодаря этому из желторотого малютки вырос жуликоватый малый.

К воспитателям-ребятам вороненок привязался, как собака или котенок. И, научившись летать, не отставал от них ни на шаг. Он казался большим забавником и озорником и не раз бывал очень полезным в лесу.

Вернувшись из леса в город, он не пожелал расстаться с ребятами и поселился у Тошки на огороде.

Ребята сначала очень опасались за целость его ног и шеи, так как, выросший с детства среди людей, Крак нисколько их не боялся, и заранее можно было предвидеть, что он будет и в городе садиться всем на головы, сдергивать очки, шляпы, вырывать папиросы изо рта, залетать через открытые окна в чужие дома, производя в них настоящие дебоши.

Но, к общему удивлению, крылатый жулик, по возрасту еще совсем юный, в городе стал превосходно отличать своих от чужих. И насколько он был доверчив со своими, настолько хитер и осторожен с незнакомыми, так что ни разу не был еще бит. На базар и в центр города, несмотря на все встречавшиеся там для него соблазны, он никогда не летал один, а только в том случае, если туда ходил кто-нибудь из своих.

Кроме того, ребята не предусмотрели еще одного. Люди, когда смеются, становятся добрее. А Крак своими уморительными манерами смешил до упаду. Его подглядывания одним глазом в различные щелочки, дырочки, отверстия бутылок и пр., когда вся поза удивительно напоминала человека, ехидно подсматривающего в замочную скважину, невольно вызывали улыбку. Шутовскими прискакиваниями, приседаниями, карикатурными ужимками, ловкими мошенническими приемами, он часто заставлял хохотать даже потерпевших. И, в конце концов, этот пернатый мошенник внушил известное уважение к своему уму, способному на самые неожиданные каверзы.

После первых же похождений он быстро прогремел по маленькому городу, в особенности среди мальчишек, прозвавших его «ученой вороной».

Ребята шутили, что если бы он мог надеть очки колесами, придающие всякому вид глубокого мудреца, то, может быть, сделал бы большую карьеру.

Но Крак питал к очкам непобедимую ненависть и, увидав их, если только представлялась возможность, похищал и спускал в печную трубу. Ян лишился уже благодаря ему пары своих лучших очков. Впрочем, при желании, этот сорвиголова умел не только рассмешить, но и вывести кого угодно из терпения. Привлеченный запахом жарившихся мясных пирожков, он забирался, например, к Хорьковым на кухню и моментально стаскивал с плиты, прямо со сковородки горячий пирожок (он очень любил сырое тесто!), затем, как сумасшедший, метался с ним по избе, пока не отворяли окно.

День этого авантюриста обычно проходил в драках и веселых приключениях.

Ежедневно с восходом солнца он начинал скандалить в соседних дворах с собаками. Дрался с ними из-за костей, крал припрятанные куски, больно дергал их и кошек за хвосты, когда они мирно дремали, щипал нежившихся в грязи свиней.

Сидя у себя на лиственнице, он от нечего делать иногда целыми днями терпеливо упражнялся в подражании различным звукам. И достигал изумительного совершенства. Однажды мать Тошки, услышав громкое непрекращающееся кудахтанье, выскочила на крыльцо. Она обегала весь двор, заглянула в стайку, под крылечко, выбилась из сил.

Кур нигде не было, а клохтанье, к ее удивлению, слышалось где-то неподалеку.

– Кудах-тах-тах! Кудах-тах-тах! – надрывалась вблизи невидимая курица.

– Где же это она, угодники? Ума не приложу, – прошептала мать Тошки, даже испугавшись.

В это время взгляд ее случайно упал на ворота. Она так и обомлела.

Вон какая курица.

Крак, сидя на воротах, надрывался кудахтал.

Еще лучше он обманывал собак. Соседи Хорьковых держали маленькую пустолаечку, лаявшую дискантом: «гав-гав-гав!» Рядом жил барбос с звонким заливчатым лаем, и, наконец, неподалеку слышался густой хриплый бас сенбернара. Крак великолепно лаял на все три голоса.

Сначала с лиственницы доносился точно откуда-то издали тоненький слабый лай маленькой собачки: «гав-гав-гав!» Потом заливался злобно барбос, и, наконец, раздавался старческий дрожащий бас сенбернара.

Иногда в тихий вечер, сидя себе на дереве, он начинал так лаять и своим тявканьем поднимал всех собак в околодке. Они бесились, принимались выть. Гремел невообразимый концерт. А виновник кутерьмы ехидно наклонялся вниз, прислушиваясь: дескать, распалились как, а? Как истинный артист, он нуждался в публике и дурачился, если только вблизи находился кто-нибудь. Так иногда он начинал гоняться за петухом, стараясь выдернуть из его хвоста длинное блестящее перо. Петух сначала принимал грозные позы, но Крак уклонялся от честного боя и, жульнически припадая к земле и приседая, подбирался сзади к развевающемуся султану. Этот необычный и загадочный прием приводил петуха в замешательство. Он сконфуженно поджимал хвост, пряча его точно какую-то драгоценность, и вертелся кругом. А Крак, как вор-карманник, неотступно прыгал за понравившейся вещью. И кружились оба, пока жирный петух от усталости не садился на землю, разинув клюз.

Крак отпрыгивал тогда в сторону и, расставив широко ноги, вывертывал голову теменем к земле и ехидно глядел из-под низу то на петуха, то на ребят: дескать, что такое с ним? Посмотрите на этого дурака!

Когда дед ходил на базар, крылатый жулик сопровождал его, то сидя на плече, то прыгая около ног, как собака. По дороге он садился на вывески, задирал собак, дергал их за хвосты, стаскивал шапки с прохожих, – словом, дед шагу не мог ступить без скандала. Торговки на базаре, завидя хромого деда с птицей, мигом задергивали пологом свои ларьки или закрывали их руками, как наседки цыплят. Но Крак всегда успевал, не тут – так там. Глядишь, несет откуда-то коробку папирос или разжился кедровыми орехами, да так, что клюв и шея раздулись, как чемодан.

В конце концов, дед и мать стали уходить из дому тайком от Крака. Но это удавалось только сначала.

Видя, что дед утром пробирается задворками, хитрый плут соображал, что хотят уйти без него. Зная, что вблизи от дома его могут прогнать, он терпеливо выжидал, сидя на лиственнице. Пройдя несколько улиц и не видя нигде разбойника, дед уже радовался, что на этот раз провел Крака. Но, увы! За квартал или два от базара в нескольких вершках от его уха сзади вдруг раздавался знакомый шелестящий свист могучих крыльев. И Крак, ловко спланировав, в двух шагах впереди опускался на землю. Ехидно глядя одним глазом на деда, он орал:

– Кар-р! Кар-р!

Точно говорил:

– А вот и я, здравствуйте! Вот и я, здравствуйте!

Это выходило так смешно, что не хватало духу его прогнать. Да тут уж все равно, гони не гони!

Летом Крак с особенным жаром занимался пиратством на берегу возле купающихся. Выждав на прибрежной скале, когда публика разденется и войдет в воду, он тотчас спускался и направлялся к чьему-нибудь белью. Он старательно склевывал пуговицы и кнопочки, а все имевшиеся дырочки, рваные и штопаные места увеличивал своим долотом до таких размеров, что в отверстие могла пролезть добрая собака, а иногда случалось, что и вовсе уносил чьи-нибудь понравившиеся кальсоны или кофточку на высокую скалу и там неторопливо разрывал их на тоненькие полоски к ужасу хозяина, плясавшего в бессильной ярости на берегу, и к потехе остальных купальщиков. Потом, свесив голову со скалы вниз, как-то сокрушенно на бок, он спускал одну полоску штанов за другой, испытующе глядя одним глазом, как они кружатся в воздухе.

Оставленные на берегу шапки, пенсне, очки, носки, мундштуки, спички, булавки, шпильки, трубки он подбирал моментально и спускал их тут же в реку, чем, конечно, не приводил никого в восторг, кроме неистово гоготавших мальчишек.

Что касается его поведения при налетах в открытые окна, то у него образовалась постоянная привычка.

Сначала он с самым невинным видом садился на раму, затем перепрыгивал на подоконник, хитро и долго засматривал в комнату, разглядывал незнакомую обстановку, и, наконец, залетал внутрь, на стол. В первую очередь он хватал спички и каким-то необыкновенно ловким ударом выбивал коробок так, что все спички разлетались веером, коробку же он расклевывал на мелкие щепочки. Иногда хватал зубные щетки, ложки, мыло и удалялся с добычей на крышу. Поиграв вещью, долбанув ее несколько раз своим долотом и показав сверху огорченному хозяину, он тут же спускал ее в печную трубу. Много десятков зубных щеток, ножниц, очков, пенсне, флаконов с духами, трубок, мундштуков, ложек, пуговиц и шпилек положил он коптиться в дымовые трубы. Если припомнить все эти его проделки, то никому не будет удивительно, что у него были и враги.

Уставщик Савватий, у которого Крак вырвал из рук лестовку, «шибко гневался» и в большой ярости накинулся на Евстафия. Он заклинал его пристрелить Крака, грозил и кричал, что держать ворона в доме – незамолимый грех! К тому же «вран» и брешет по-собачьи, пугал он, за это на дом обрушатся разные несчастья.

По пути он отчитал старика за все провинности и за то, что он совсем обмирщился, водит компанию с брито-усыми табашниками, мало «началит» внука... Вообще «достиг» деда.

– Худо, ох, худо, Евстафей! – вздохнул, кончая свой разнос, уставщик. – Измалодушничались человеки, возгордились... Не хотят по божию установлению по земле ходить. По воздуху стали, аки птицы носиться... Старики молодость себе возвращают, чтобы чужой век жить. Опять и трубки эти... Думаешь, хорошо? – гневный взгляд уставщика упал на радиоприемник, установленный Тошкой. – Свели огнь с небеси и слова человеческие беси по воздуху волочат. И в дома по трубкам спущают. А человеки приемлют... Да, за это бесоприимство дадут ответ... Да и за врана, который брешет, аки пес. Задавит он когда-нибудь тебя...

Но Хорьков, несмотря на всю свою суеверность, последний год кой-чему научился около внука-комсомольца, и проповедь Савватия упала на каменистую почву. Дед считал Крака чуть не членом семьи. Его необыкновенно трогало, что ворон всегда, укараулив с лиственницы возвращение его с базара, вылетал за несколько кварталов встречать. Спускался вниз, обязательно вскакивая ему на сапог или пим, и, клюнув несколько раз, чтобы ноги остановились, надувался, горбился и обрадованно кричал:

– Кар-р! Кар-р!

Точно говорил:

– Здорово, дед! Здорово, дед!

– Ну, подумай ты, – продолжал изнемогающий от уговоров уставщик. – Придет ли подобное в голову птице? Разве ей даден ум человеческий?

– А это по-разному бывает, миленький, – ответил дед. – Смотря по людям. Есть, промежду прочим, которые глупее вороны.

Уставщик понял, куда метит ядовитый старик, и обиделся.

– Ужо тебя на том свете, Евстафей, прямо за язык повесят.

– Прости на скором слове. Не огневайся.

Теперь представьте себе ужас и горе Хорьковых и ребят, когда однажды какой-то беспризорник принес им Крака чуть живого, окровавленного.

– Вот ваша ученая ворона, – положил он Крака на лавку.

Крак едва шевелился. У него были повреждены лапы, пробита голова, оцарапан бок. К счастью, разбойник был живуч.

Ян, случайно оказавшийся у Хорьковых, сделав перевязку, обратил внимание, что у беспризорника, стоявшего у дверей и с любопытством все рассматривавшего, тоже были в крови и лицо и руки. Ян спросил, что с ним.

Из рассказа мальчугана выяснилось, что он – один из уличных приятелей Крака – с опасностью для собственной физиономии отбил его у хулиганов.

Не удивительно, что ребята и Ян, окончив перевязку Краку, заинтересовались его защитником.

IV. Пимка

Ян позвал его в комнату, чтобы рассмотреть кровоподтеки и царапины. Мальчик прошел в столовую, нимало не смущаясь своих лохмотьев.

На вид он был лет двенадцати, черноволосый, черноглазый и скуластый. Лицо типичное для северной части Урала, где в иных деревнях население – смесь русских с вогулами. Смышленая веснушчатая физиономия его, дышавшая удалью и озорством, оказалась в исправности, только сильно была поцарапана. Правда, еще был разбит нос и красовался здоровенный синяк около глаза, и кровью намокли волосы.

– Надо бы его сначала вымыть да постричь волосы, – поморщился Ян.

«Немец» выразительно посмотрел на деда и на ребят, и они поняли его безмолвную мысль. Дед подозвал невестку к себе. Пошептавшись между собой, они стали перебирать сундук, вытаскивая разное белье.

Беспризорник, сидя на стуле, испуганными глазами, как пойманный мышонок, следил за их приготовлениями.

– Как тебя зовут? – спросил Ян.

– Зовут зовуткой, величают уткой, – бойко ответил он. – Ну, я пошел.

Как раз в это время дед приблизился к нему.

– Нет, погоди, зовутка. Идем-ка со мной, – сказал старик, весело щелкая ножницами над его космами. – Да не бойся! Чего ты! Ох, и грязен же ты! Рыло-то моешь когда? Хоть по праздникам?

– Как же, – усмехнулся беспризорник, – завсе мою. Только черного кобеля не вымоешь добела.

– И грязен же!.. И дух от тебя... Ну, идем в паликмахерскую...

Мальчишка беспрекословно последовал за ним на кухню и расстался со своими вихрами. Потом, не дав ему опомниться, его повели в баню. Он молча, несколько удрученный неожиданным оборотом событий, вымылся. Ему дали одеться во все чистое, а кучу его грязных лохмотьев и опорки тут же бросили в затопленную печь. Мальчик сразу повеселел.

– Важнецко! Лопотина кака! – повторял он, оглядывая себя. – Чисто буржуй.

Ребята, довольные, смеялись и оставили его, чтобы накормить. Мать Тошки наварила пельменей.

Он ел так много, что Ян не на шутку испугался.

– Ничо, – едва выговорил мальчик туго набитым ртом. – Я страсть отощал. За мной много недоеденных кусков осталось. Давно так не жирал.

– Прахтикованный паренек, – одобрительно погладил его дед по голове. – Из чьих же ты будешь?

– Дальни. Никито-Ивдельски. Из вогульской деревни. Отец на приисках робит. И я робил... Да пьяный больно лютует, я и утек...

– А как тебя зовут, приисковая косточка?

– Пимкой.

– А в городе здесь ты что делал? – спросил Ян.

– Четырехглазый, а не видишь, – усмехнулся Пимка. – Известно, беспризорничаю. Когда – газеты продаю.

– Ох, горе лыковое! – вздохнул дед. – Жаль мне тебя, парень, вот как жаль. Много вашего брата, безотцовщины, таскается... Пропадешь.

Пимка молча сопел, уписывая молоко с хлебом, и довольно оглядывал свою новую чистую одежду.

– Не, – вдруг после долгого молчания сказал он. – Не пропаду.

– Почему? – удивились ребята.

– Я – смекалистый.

Окончив еду и рыгнув, «смекалистый» утерся и подробно и обстоятельно начал расспрашивать, куда и зачем едут ребята с «немцем», о чем он уже слышал в городе разговоры. Больше всего он заинтересовался тем, что ворона также брали в экспедицию.

Наконец, Ян сказал:

– Ну, Пимка, пойдем. Хозяевам пора спать.

Беспризорник по-приятельски простился со всеми. В дверях он хотел что-то добавить, но замялся.

– Где же ты ночуешь? – крикнул заметивший его движение Тошка.

– В каменоломнях... Пещеры там излажены... У нас весело. Народу – целый табун...

– Ох, грех тяжкий! – вздохнул дед, когда Пимка пошел. – Много их, этаких-то, по тюрьмам сидит, горя лыкового!

– Дед, оставим его ночевать, – предложил вдруг Тошка.

В глазах невестки дед прочел утвердительный ответ.

– Вот что, парень, – вернул дед Пимку, – оставайся-ка ты у нас ночевать. А там увидим.

Узнав, что мальчик любит животных, его на другой день приставили смотреть за Тошкиным зверинцем. И Хорьковым удобно, и Пимке удовольствие. И не даром хлеб ест.

Так Пимка и поселился у Хорьковых.

А потом ему уже не стоило труда выпроситься в экспедицию под предлогом, что он дойдет с ними только до Никито-Ивделя к отцу, работавшему на приисках.

У. Таинственное место

Говоря о событиях, подготовивших экспедицию, мы, кажется слишком надолго оставили караван. Поспешим вернуться к нему.

Путники уже кончили походный день и, поднявшись на увал, любовались синеющими на западе вершинами.

Громадная гора казалась совсем близкой. Рукой подать. Но они шли к ней уже другой день. Два дня они спускались с лога, поднимались на взгорья, переходили пенистые горные ручьи. А она все еще была впереди, мохнатая, спокойная и точно такая же далекая, как раньше.

Вечерело. Крак уже садился на вершины деревьев, выбирая место для ночлега. Это был признак, что каравану пора отдыхать. Кони тоже устали, тяжело дышали и круто вздымали бока. Когда караван спустился с угора, старик подал сигнал стабориться.

Лошадей распрягли и, привязав длинной веревкой к колу, пустили щипать сочную, высокую траву. Развели костер.

Иногда таких мест для ночевки приходилось избегать. Это бывало в том случае, если берега тихо бежавшей реки были утоптаны бесчисленными следами окрестных обитателей: медведей, козлов, сохатых и еще каких-то более мелких. На этот раз место не внушало беспокойства.

Дед с наслаждением повалился на траву. В тайге Евстафий сразу точно скинул десяток годов. Он смело и уверенно вел экспедицию по чуть заметным лесным дорожкам, точно по городским улицам. Медвежьи и лосиные тропы, каждая речушка, каждая гора – все прекрасно помогало ему ориентироваться.

– Лога-то! Лога-то какие угодные! – вздыхал он полной грудью, жадно втягивая свежий таежный воздух.

– Ну, Евстафий Митрич, теперь мы, кажется, в тайге, – сказал, подсаживаясь, Ян. – Ты нам что-то обещал, когда придем в тайгу.

– Что-то из памяти вышибло, – прикинулся непонимающим дед.

– Обещал рассказать про свое место у Пяти ручьев.

Ребята поддержали Яна и тоже принялись тормошить старика.

– Хотя у нас план уже и выработан, – продолжал твердо Ян, – и мы знаем общее направление пути, вычислили расстояние и отметили пункт на карте, но все же нам полезно знать подробней, что это место собой представляет.

Дед все эти дни находился в прекрасном настроении и не возражал.

После ужина настал торжественный момент, ребята слегка даже взволновались.

Сейчас они услышат о таинственном логе, где бегут сказочные пять ручьев, возле которых находится прячущееся от деда золото.

Пимка от нетерпения ерзал по траве. Дед долго примащивался поудобней на полушубке. Наконец, настало молчание, предшествующее нетерпеливо ожидаемому рассказу.

«Чем не сказка? – думал Гришук, глядя перед собой на живописную картину. – В дремучем лесу вокруг догорающего костра собрались вооруженные люди. Багровая луна через зубчатый тын елей вглядывается в них и в вещего ворона, повисшего с ветвей, и в старика, рассказывающего какое-то древнее предание...»

– Ну, сказывай... Давно ты нашел? – не вытерпел Тошка.

– Не я, сынок, не я... – начал тихо дед. – Не я натакался. Мне бы, может, оно и не открылось. А нашел его праведный человек... Давно слышал я от стариков, что за Северным поселком золото попадает богатимое. Сколь ни бродил – нет, не выходит. Поманит, знаки на золото найду, а настоящего, стоющего, чтобы работать, не фартило. И искать там бросил. В те поры ветрел я скитника Трефилия. Известный человек, праведной жизни, помер давно. Он меня и вывел. «Пойдем, – говорит, – Евстафий... – а знал он меня сызмальства, – покажу тебе золото богатимое. Мне из лесов теперь к благодетелям не дойти. Помру скоро. А ты – человек верный. Ежели сам не сумеешь взять, кому скажешь...» И клятву с меня взял, чтобы не зря золото пропало. Ефимушка был еще с нами. Пошли... Пошли, путем Трефилий рассказывает. Местечко себе под скит искал он там, на севере, и натакался... «Есть туда, – говорит, – миленькие, две дороги. Одна рекой, но ей шибко боязно...» Однова шел ей, рекой, и был ему соблазн... Беси реку украли... заплутался да две недели в лесу и плутал.

– Как? – вылупил глаза по ложке Пимка. – Беси... реку украли?.. – и даже сел от изумления.

Ребята захохотали. Ян постарался спрятать улыбку. Старик нахмурился. Тошка толкнул ребят: дескать, обидится и бросит рассказывать.

– А вот так, сынок, и украли. В лесу с человеком всяко бывает. Слыхал, старинные люди говорили: «Из старого дупла – либо сыч, либо сова, либо сам сатана»? Сам я не видал. Трефилий сказывал. А ему поверить можно. Только не повел он пас этой дорогой возле реки, а осередь лесу. И сказывал нам Трефилий... Хотел тамо скит ставить, больно угодное местечко, но такие там страсти... Всего, говорит, что там есть, и передать вам нельзя. У вогулов недаром оно священным считается, место за Страшным логом... И от всех его укрывают... Так и не сказал, что видел, только отплевывался. II охрана, говорит, там к золоту шибко большая приставлена. – Кликун-Камень. В нем по ночам бесовские игрища бывают. И лешие и русалки собираются. И рев и рык невидимых зверей слышен... Вот, какие страсти... Аж нам с Ефимушкой жутко стало...

Пимка давно уже со страхом большими глазами смотрел в ночную темноту. В эту минуту, где-то поблизости в лесу раздался звериный рев. Пимка с криком кинулся к деду.

– Тьфу ты, оглашенный! – охнул испуганный старик. – Сдурел?

Ребята покатывались со смеху.

– Это козел ревел, – сказал Андрей.

– Медведь, – дрожал Пимка.

– Козел, – подтвердили ребята. – У него рев похож на медвежий.

– Ну, говори, – поторопил деда Федька.

– Ладно... Только вы этого оглашенного держите, – ворчал дед, потирая ушибленный живот. – А то угодил своим котлом прямо в кишку... Я думал, дух вон... Ох, горе лыковое!.. Все печенки отшиб... Башка-то у него чисто литая.

– Я думал, медведь, – сконфуженно бормотал Пимка, усаживаясь поближе к ребятам.

– Сам ты медведь... – ворчал дед. – Косолапый... Саданул как!

Охнув еще несколько раз и убедившись, что в животе у него все в исправности, дед продолжал рассказ:

– ...Жутко, а все идем. Больно охота на золото взглянуть. Главное, с нами оборона – Трефилий, праведный старец. Неделю да еще три, али два дня и три ночи шли мы... Все лесом, горами и болотами, измаялись.

– Ну?

– Ну, и вывел Трефилий... Сколь же дивное место! – тихо продолжал дед каким-то странным восторженно-суровым голосом. – Ах, какое дивное место! За горами, за долами лежит оно, ровно в сказке... Горка эконькая, невелика, при ней ложок, вокруг болота... Рядом лесок. А с горки пять ручьев бегут. Точно примечено место. Рядом мимо пройдешь – не заметишь. Лес кругом – овчина овчиной. Этот густ, – кивнул он на чащу, – а там, не приведи бог. Ни тропочки хоженой, ни дорожки лесной. Пенья стоят – медведь медведем... Леший пойдет подумавши. А в сторону, версты две – река. Берега – отвесные камни. И по ней пещеры, прозываются они там вогульские... Ну, правду скажу, – нечистое место.

– А золото? – справился Федька. – Есть?

– Богатимое! Ах, какое золото! Прямо поверх земли. «Мох дери да золото бери!» Но лежит оно на счастливого. Золото тоже, сынки, к рукам идет. Не всякому дается. И большая охрана к нему приставлена.

Пимка, разинув рот, слушал, как сказку.

– Какая охрана? – не утерпел он.

– А вот узнаешь, оловянная башка, – сердито сказал дед. – Стоит там Кликун-Камень.

– А ты его видел?

– Видел, – ответил дед и продолжал дальше рассказ почти шепотом.

Нервное состояние старика заразило невольно и слушателей. Все придвинулись к нему ближе. Пимка нет-нет да пугливо оглянется на чащу, нависшую над головами.

– И видел... А пуще того слышал, – жутким шепотом продолжал старик, точно боясь, что кто-то в темной чаще позади подслушивает. – Слышал в нем голоса... Воют и ревут в камне звери невидимые, клад сторожат... Только мы...

В эту минуту над самой головой деда, в чаще, раздался вдруг резкий хохот. В безотчетном ужасе все, даже Ян, вскочили на ноги.

Кто-то забился в ветвях и с трепыханием и шумом кинулся в лес.

– Будь он трижды прокляненный! – изругался, дрожа, дед. – Вот напугал!

– Это кто?

– Да леший. Знамо дело... Про такие места говорим, – ну, он тут, как тут.

– Филин, – тихо сказал Андрей.

После общего испуга, немного пошутив друг над другом, все снова уселись.

– Сколько-нибудь взяли вы оттуда золота? – спросил Федька.

– Переночевали ночь. Шурфы выбили... С полфунта намыли... Да самородку нашли, фунтов на десять. Его закопали, и место у меня было отмечено. Золото богатимое... Ох, какое, золото! Одну только ночь и ночевали. Дальше оставаться страшно стало, и Трефилий отсоветовал. Вы, говорит, главного не видали, что в лесу спрятано. Тут еще не такие страсти! Сделали на деревьях затески, чтобы дорогу в другой раз найти. Ушли... На другое лето собрал я артель, взял лошадей, всю снасть, пошел... И что же? Ох, горе лыковое! Все лето ходили, так и не нашли, точно провалилось место. Ни реки, ни Кликуна-Камня, ни затесов – ничегошеньки... Вот грех тяжкий! Нет, как не бывало! Ни с чем вернулись.

– А ты бы опять Трефилия захватил! – воскликнул Федька.

– Помер он к той поре, сынок. Ефимушко со мной ходил, не помог. Отвел нечистый.

– Больше и не бывал?

– А восетта^[4] ходил, – неохотно ответил старик, вспоминая свое последнее неудачное путешествие. – Поблазнило опять. Около Чистого покоса заплутался, да два года в лесу и высидел. Медведь чуть не задавил. Вот что, сынки, бывает... Как нечистый сторожит... Думал, там и пропаду.

– Два раза не нашел, третий фартнет, – утешил его Тошка.

– Гадать нече, – вздохнул дед. – А только, ох, какое удивительное место! Главное, сам видел, песок мыл, в руках держал. Золото домой принес... И затески сам на деревьях делал. Самородку там закопал. А все исчезло...

– Ну-у! – вскричал Пимка.

И все ребята подумали сразу, увидят ли они на самом деле что-нибудь из того таинственного, что по рассказам окружает загадочное место у Пяти ручьев?

Но как ни работала их фантазия, даже во сне не могли бы они представить того, что ожидало их в действительности.

VI. Ребята за работой

– Идем, идем, а ни одного самородочка, – вздыхал иногда Федька, со злостью пиная сапогом куски разных пород.

– Ишь, чего захотел, – смеялся дед.

– Да так, хоть небольшой бы...

– С конскую голову? Как в сказке... И то сказать, – продолжал дед. – Идем по золоту. Везде... направо, налево... прииска. Дорога – вся по золоту. Урал – золотое дно. Да не в том дело, сынок. Мало ли его на Урале в земле лежит. Лежит оно на счастливого. Надо уметь его взять.

– А знаешь, как нашли первые самородки? – спросил Гришук. – Нашла девочка в 1813 году на реке Мельковке, в Верх-Нейвинской даче^[5].

– Вот обрадовалась-то! – воскликнул Федька.

– Не думаю.

– Почему? Все-таки небось наградили?

– Не желаю, чтобы тебя так наградили. Во-первых, из боязни, чтобы казна не отобрала дачу, заводоуправление скрыло находку.

– Скрыло?! – удивились ребята.

– Ведь дачи у большинства заводчиков находились в посессионном владении^[6]. А девочку выпороли на заводской конюшне.

Ребята посмотрели на Гришука недоверчиво.

– Факт. И еще были подобные случаи. В половине XVIII века один старовер^[7] нашел на Невьянской даче в пне сгоревшего дерева самородок золота более фунта. Он был за это изувечен и заключен в оковы. И просидел в заводской темнице 33 года, пока несчастному не удалось подать каким-то путем жалобу. Тогда его освободили. Еще пример... Крестьянин Козлов в 1807 году в Луньевке – знаете, где теперь Луньевские копи? – за открытие здесь каменного угля был наказан 50 ударами розог...^[8] Так в те времена поощряли горщиков!

Ребята переглянулись.

– Все руды, драгоценные камни и золото открыты рабочими, крестьянами да вогулами, – вздохнул дед. – А достались им плети да тюрьма...

– А золото – купцам, разным Походяшиным, Разгильдяевым, дворянам да казне, – подхватил Тошка. – Наконец-то, дед, ты разул глаза... Такая власть, дед, была, – дворян да купцов. Все себе брали.

В пути, а чаще вечерами на таборе, когда усталые ребята растягивались на траве, и у них отдыхала каждая косточка, так незаметно, слово за словом, завязывалась общая беседа, иногда переходившая в страстные споры.

Когда огромный артельный чайник начинал кипеть и фыркать, беседа обрывалась. Пили чай, ужинали. Потом Ян снова доставал свою неистощимую записную книжку, и разговор продолжался.

Пояснения непонятного для Пимки делали ребята. II это для них было очень полезно.

Неистощимой темой этого курса, проходимого среди глухих лесов, всегда был Урал. Аудитория с вниманием и интересом ловила каждое слово. Это бы то не удивительно, так как усвоение теоретических сведений шло рука об руку с практическими работами.

Согласно ранее намеченному плану, один из ребят собирал гербарий, другой – разные породы камней, третий делал записи наблюдений. Словом, каждый шаг экспедиции, каждый момент жизни Северного Урала, который они могли наблюдать, – все самым тщательным образом ими отмечалось. Это было внимательнейшее исследование.

Вечерами подводили итог дневной работе, и Ян выяснял значение каждого вновь приобретенного экспоната и возможное его практическое применение. Велика была радость ребят всякий раз, когда та или иная находка или наблюдение указывали на возможность их практического использования, сулившего Уралу и Советской стране в ближайшем же будущем какие-нибудь новые достижения.

С ними незаметно и Пимка как-то исподволь втягивался в работу и приобретал новые навыки. Хулиганские замашки, усвоенные во время бродяжничества в городе, выражения стали в обстановке лесной жизни понемногу пропадать. Пимка становился тем, чем он был на самом деле: деловитым, с хозяйственной сметкой, сыном рабочего, не боявшимся труда, напротив, даже с каким-то прирожденным вкусом к крепкой захватывающей работе, требующей всех сил до устатку. Дед, глядя на него, только радовался.

Довольны были им и ребята. Все объяснения он схватывал буквально на лету. То и дело задавал вопросы, иногда такие меткие, что Ян ласково щелкал его по затылку и говорил:

– Хорошая голова! Очень хорошая голова!

«Смекалистый» сиял. Огорчало ребят только то, что пока не могли отучить его курить.

Каждая отрасль ураловедения имела своих особо внимательных слушателей, сообразно наклонностям и вкусам каждого из юных членов экспедиции.

Ян, таким образом, имел как бы ассистентов: Гришука – по истории, фольклору, Федьку – по ботанике, химии, геологии и медицине, Тошку – по географии и зоологии, Андрея – по лесному делу, охоте и технике. Дед, бывший, как и Пимка, вроде вольнослушателя, кроме того, что служил проводником экспедиции, иногда обстоятельными рассказами знакомил ребят с бытом золотоискателей, жизнью звериного и птичьего населения Урала и природой края.

План экспедиции, сообща разработанный, заранее был согласован с проектом деда отыскать его заветное место.

Конечным пунктом путешествия и намечен был именно этот загадочный лог, приблизительно определенный на карте. Он находился довольно далеко на севере. Чтобы добраться до него, надо было пройти значительную и как раз наиболее интересную для исследования малоизвестную часть Северного Урала.

По плану вся работа и задача юных краеведов заключалась в обследовании этого района. Найдут или не найдут таинственное место? Все, кроме старика, сомневались в этом, тем более, что и сам дед, ходивший сюда несколько раз, его не нашел. Ребят и Яна мало занимала разведка россыпи. Только дед да отчасти Федька серьезно думали о ней.

Пока предположения плана выполнялись довольно успешно. Много помогало то, что ребята шли подготовленными, захватив необходимые для работы пособия и принадлежности. Немалую роль играли, конечно, советы Яна и его аккуратность и настойчивость.

Музей экспедиции, записи, наблюдения, коллекции, шкурки птиц и животных прибывали с каждым днем. Дед даже жаловался, что собираемые материалы слишком обременяют лошадь, и это серьезно тревожило ребят. Ведь экспедиция только что начинала свою работу!

Мало материала оказывалось только у Гришука, потому что все время шли безлюдной, дикой местностью и записывать в дневник было почти нечего. Но он надеялся пополнить его, когда дойдут до вогул. Это племя, обитающее на Северном Урале, по самой задаче экспедиции и должно было составить главный предмет его наблюдений. Пока же в его записях играли главную роль рассказы деда из прошлого Урала и факты, сообщенные Яном.

VII. Сокровища подземных кладовых

В одну из остановок Гришук подстрелил случайно налетевшего на табор гигантского глухаря. Он оказался очень кстати: вышел хороший ужин.

Крак, получивший на сон грядущий свою порцию добычи, потроша глухариные внутренности, разорвал зоб. Оттуда вместе с хвоей выпали камешки, и он играл одним из них, то выпуская его изо рта, то снова пряча. Гришук заинтересовался, подошел и, улучив момент, отобрал камешек.

Крак энергично протестовал, но Гришук не отдал камня.

– Смотри, какая светлая галечка! – сказал он, подавая Федьке небольшой прозрачный камешек. – Что это за порода?

– Эка невидаль, – сказал дед. – Галька.

– Нет, – сказал Федька, рассматривая галечку и отбиваясь от Крака, который пытался вернуть свою игрушку. – По-моему... Да отвяжись ты, нечистая сила!.. По-моему, это горный хрусталь.

Завязался спор. Ограбленный ворон летал над головами спорящих и возмущенно каркал. Подошел Ян. Взглянув на камешек, он взял его, почистил, внимательно осмотрел, поскоблил ножом, потом взглянул на ребят, на деда и улыбнулся.

Крак перелетел к нему на плечо и, с тревогой вытянув голову, с каким-то комичным испугом и ехидством следил за каждым движением Яновой руки, державшей его находку. Крак выжидал удобного момента, чтобы выхватить камешек. Пимка глядел на него и надрывался от смеха.

– Видать, что мы живем на Урале, – сказал Ян. – В краю, где еще не знают всех своих богатств. Где лесные птицы клюют драгоценные камни и носят в зобу как песок. Друзья мои, это несомненный...

Он остановился и улыбнулся.

– Угадайте, что?

Ребята молчали.

– Да это же – алмаз^[9].

С изумлением смотрели теперь и ребята и дед на светлую «галечку», лежавшую на ладони Яна.

– А сколько раз я находил эки же у птиц да все выбрасывал, – пробормотал дед. – По-моему, галька, галька и есть.

Ребята расхохотались. Ян улыбнулся. Крака за экспроприированную драгоценность вознаградили глухариными лапами.

– Урал сказочно богат, – продолжал Ян. – Чего-чего нет в нем! Золото, платина, драгоценные камни, серебро, никель, свинец, кобальт, цинк, богатейшие в мире железные руды, каменный уголь, графит, залежи мрамора, поваренной соли, асбеста, вольфрамита, огнеупорных глин... Всего не перечтешь!

– Разве не во всех горах такие богатства? – спросил Пимка.

– В иных много есть, но находятся глубоко и трудно добывать. А Урал сильно разрушен временем и доставать ближе.

– А что древней – Альпы, Кавказ или Урал? – спросил Федька.

– Урал старше всех их, – ответил Ян. – По своему геологическому возрасту он гораздо древней их.

Задетая за живое, любознательность молодежи была неистощима. Вопросы сыпались один за другим.

– Какая самая высокая вершина?

– Гигант Тельпос-Ис на Северном Урале. Северный Урал вообще самая высокая часть хребта. Здесь главные вершины: Денежкин Камень, Конжаковский Камень.

– А мы увидим их? – заинтересовался Пимка.

– На Денежкин Камень мы будем даже подниматься, – ответил Ян. – Оттуда ты увидишь и горный хребет... Надо сказать, что в свои молодые годы Урал был выше раза в три, чем теперь, но и сейчас, например, с Денежкин а Камня далеко видно кругом.

– А когда в нем создались эти богатства? – задал вопрос Федька.

– О, это история долгая. Я сейчас отвечу тебе, пожалуй, только о золоте. Вы знаете, в каком виде его находят?

– В двух видах, коренное месторождение, или «жила», и вторичное, или золотые россыпи, – ответил быстро Федька. – Но россыпи – это просто разрушенные временем и водой золотоносные жилы. А вот что такое по существу самые «жилы»?

– Кварцевые жилы, содержащие в себе золото, – самородное или в виде золотосодержащих колчеданов, – вы, конечно, видали? – опросил Ян.

– Золотоносный кварц – кристаллический, белый, как молоко, – ответил Федька.

– Иногда прозрачный, – вставил Тошка.

– Да, – добавил Ян. – Обычно в нем встречается множество пустот, наполненных бурыми окисями железа.

– И золото в нем точно кристалликами сидит! – воскликнул Федька. – Иногда кварц прорастает им точно мхом или прожилками. В трещинах блестит желтоватыми искорками. А где – точно широкие блестки приклеены.

– А я видел, – вскричал Пимка, – в кварце точно боб сидит – золото!

– Самородка, значит... Прахтикованный парень, – одобрительно кивнул головой дед.

Федька подал Яну кусок кварца из своей коллекции, и Ян стал показывать в нем ребятам блестки золота.

– Скажите, Ян Яныч, – неожиданно спросил Пимка, думавший о чем-то своем. – Почему горы называются здесь «камнями»?

– А вот почему. На Урале возвышенности имеют большей частью вид холмов, состоящих из наносной почвы, и называются горами. Но кое-где горные породы так обнажены и скалисты, что самое подходящее название для них – «камни».

VIII. Каменный гигант

Восхождение на одну из величайших вершин Северного Урала, Денежкин Камень, было намечено еще дома.

Дед хорошо знал дорогу к Камню и ехал вместо проводника, предупредив ребят заранее, что доведет их только до подъема, а дальше, на самую вершину, экспедиция должна идти одна, так как скалистый подъем ему не по силам.

Июньское утро стояло ясное и бодрое. Лесная тропа пролегала через большое торфяное болото, и на ребят немилосердно насело комарье. Лето в этом году выдалось комариное.

Против гнуса заранее приняли меры. На голове у каждого была надета волосяная сетка, а у пояса болталась дымокурка. Несмотря на все эти ухищрения, ребятам жутко было глядеть друг на друга. Головы и плечи у каждого чуть не на вершок покрылись черным живым слоем гнуса. Он пробирался в мельчайшие отверстия. От укусов, от нестерпимого зуда даже Ян ругался и стонал.

– Вогулы недаром говорят: «От гнуса и медведь плачет», – смеялся дед.