«Когда придет Антихрист, он во всем будет подобен Христу. И наступит великий голод, и Антихрист будет ходить из страны в страну и раздавать хлеб неимущим. И будет у него много последователей». (Сицилианское народное предание).

I . Видение цезаря.

Во времена, когда Август был римским цезарем, а Ирод — царем иудейским, на землю спустилась великая святая ночь. Никогда еще не было такой темной ночи; можно было подумать, что вся земля провалилась в подземелье. Было невозможно отличить воду от земли и легко было сбиться на хорошо знакомой дороге. Да иначе и быть не могло, потому что с неба не светил ни один луч. Все звезды оставались у себя дома, а кроткий месяц отвернул от земли свой лик.

И такими же глубокими, как мрак, были тишина и молчание. Реки остановились в своем течении, не было ни малейшего дуновения ветра, и даже листья осины перестали дрожать. Волны не катились к морскому берегу, и песок не шелестел в пустыне.

Все замерло и окаменело, чтобы не нарушить святости ночи. Трава перестала расти, туман не падал, и цветы не осмеливались изливать свои ароматы.

В эту ночь хищные звери не охотились, змеи не жалили, и собаки не лаяли. Но чудеснее всего было то, что и безжизненные предметы не хотели нарушать святости этой ночи, и их нельзя было потребить ни на какое дурное дело. Ни одной отмычкой нельзя было бы взломать замка, и ни один нож не был бы в состоянии пролить кровь.

Как раз в эту ночь в Риме небольшая группа людей вышла из дворца цезаря на Палатине и направилась через Форум к Капитолию. В только что истекший день государственные мужи обратились к цезарю с вопросом, разрешит ли он воздвигнуть ему храм на священной горе Рима. Август не дал им на это ответа, так как не знал, будет ли угодно богам, если ему воздвигнут храм рядом с их святилищами, и сказал, что ночью он принесет жертву своему гению и узнает его волю.

И вот теперь в сопровождении близких ему людей он отправлялся совершать жертвоприношение.

Августа несли на носилках, так как он был уже стар и ему трудно было подниматься на многочисленные ступени Капитолия. Он сам держал в руках клетку с голубями, которых хотел принести в жертву. С ним не было ни жрецов, ни государственных людей, ни стражи, были только его близкие друзья. Впереди него шли факельщики, словно расчищая дорогу в ночном мраке, а за ними следовали рабы, несшие треножный алтарь, жертвенные сосуды, ножи, священный огонь и разные другие принадлежности жертвоприношения.

Дорогой цезарь весело беседовал со своими друзьями, и поэтому никто из них не замечал бесконечного покоя и тишины ночи. И только когда они поднялись на вершину Капитолия и достигли открытой площадки, предназначенной для нового храма, им стало ясно, что происходит что-то необычайное.

Эта ночь не была похожа на обычные, потому что на вершине горы они увидали странное явление. Сначала они приняли это за старый высохший ствол маслины, потом им показалось, что это древнее каменное изваяние вышло на гору из храма Юпитера. Наконец, они поняли, что это не мог быть никто другой, кроме старой сибиллы.

Они никогда еще не видали существа более древнего, иссохшего и более громадного. Эта старая женщина наводила ужас. Если бы с ними не было цезаря, они все разбежались бы по домам.

— Это она! — шептались они между собой. — Та, что насчитывает столько же лет, сколько песчинок на морском берегу ее родины. Почему она именно в эту ночь вышла из своей пещеры? Что хочет она возвестить цезарю и государству, она, которая пишет свои пророчества на листьях деревьев и знает, что ветер донесет вещее слово тому, кому оно предназначено?

Они были так испуганы, что, сделай сибилла хоть одно движение, они все упали бы, распростершись, на землю. Но она сидела неподвижно, словно неживая. Она сидела, скорчившись, на выступе скалы и, держа ладонь над глазами, всматривалась во мрак. Можно было подумать, что она поднялась на самую вершину, чтобы лучше разглядеть то, что происходить где-то вдали. Так, значит, она могла видеть и в такую ночь!

Тут только цезарь и его спутники заметили, какой глубокий мрак царит вокруг. На расстоянии протянутой руки ничего не было видно. И какая тишина! Какое молчание! Не слышно было даже глухого шума Тибра. Хотя воздух был душный, холодный пот выступал у них на лбу, и руки их были вялы и бессильны. Они ожидали, что должно произойти что-нибудь ужасное.

Но никто не хотел показать своего страха, и все говорили цезарю, что это добрый знак: вся природа затаила дыхание, чтобы приветствовать нового бога.

На самом же деле старая сибилла была так поглощена своим видением, что и не заметила, как цезарь Август поднялся на Капитолий. Душа ее перенеслась в далекую страну, и ей казалось, что она бредет по громадной равнине. В темноте она все время спотыкалась о что-то, казавшееся ей кочками. Она наклонялась и ощупывала рукой. Нет, это были не кочки, а овцы. Она шла между больших стад спящих овец.

Наконец, она заметила огонь костра. Он горел среди поля, и она побрела к нему. Пастухи спали вокруг костра, а рядом с ними лежали их длинные остроконечные посохи, которыми они защищали стада от диких зверей. A разве не шакалы были эти маленькие зверки с блестящими глазами и пушистыми хвостами, которые пробирались к огню? Но пастухи не бросали в них посохами, собаки продолжали спокойно спать, а овцы не шевелились, и хищные звери спокойно легли рядом с людьми.

Все это видела сибилла; но она ничего не знала о том, что происходит сзади нее на горе. Она не знала, что там воздвигли алтарь, зажгли уголь, воскурили фимиам и что цезарь вынул из клетки голубя, чтобы принести его в жертву. Но руки его так ослабли, что он не мог удержать птицы. Голубь вырвался одним взмахом крыльев и исчез в ночном мраке.

Когда это случилось, спутники цезаря недоверчиво взглянули на старую сибиллу. Они думали, что она причинила это несчастье.

Они не знали, что, сибилле все еще казалось, что она стоит у костра пастухов и прислушивается к легким звукам, нарушающим мертвую тишину ночи. Она долго вслушивалась, прежде чем заметила, что они поднимаются не с земли, но доносятся из облаков. Наконец, она подняла голову и увидала светлые, сверкающие существа, проносящиеся во мраке. Это были маленькие группы ангелов, которые пели радостными голосами и, словно ища чего-то, носились взад и вперед над огромной равниной.

Как раз в эту минуту, когда сибилла прислушивалась к пению ангелов, цезарь готовился принести новую жертву. Он омыл руки, очистил алтарь и велел подать себе второго голубя. Но, как ни старался он держать его крепче, стройное тело скользнуло из его рук, и птица исчезла в непроницаемой ночи.

Цезаря охватил ужас. Оп пал ниц перед пустым алтарем и молил своего гения. Он просил дать ему силу избегнуть несчастья, которое, по-видимому, возвещала эта ночь.

Но и этого тоже не слыхала сибилла. Она всей душой вслушивалась в пение ангелов, которое становилось все громче. Наконец, оно стало так могуче, что разбудило пастухов. Они приподнялись на локтях и смотрели на блестящие толпы серебристо-белых ангелов, которые проносились во мраке длинными, колеблющимися рядами, подобно перелетным птицам. У одних в руках были лютни и скрипки, у других — цитры и арфы, и их пение было радостно, как детский смех, и беззаботно, как пенье жаворонка. Когда пастухи увидали все это, они пошли в горный городок, из которого они были родом, чтобы рассказать там о чуде.

Они с трудом поднимались по узкой извилистой тропинке, и старая сибилла шла за ними. Вдруг высоко на горе стало светло. Большая яркая звезда горела над горой, и город на вершине ее сверкал как серебро в лучах звезды. Все ангелы с радостными криками спешили туда, и пастухи ускорили свои шаги и почти бежали. Подойдя к городу, они увидали, что ангелы окружили низкий сарай близ городских ворот. Это было жалкое строение с соломенной крышей, и холодная скала заменяла его заднюю стену. Как раз над ним светила звезда, и сюда слетались ангелы. Одни опускались на крышу или на отвесную, скалу позади дома, другие, трепеща крыльями, реяли вокруг. И высоко-высоко в воздухе было светло от их сверкающих крыльев.

В то мгновенье, как звезда воссияла над горой, проснулась вся природа, и люди, собравшиеся на вершине Капитолия, тоже ощутили это. Они почувствовали дуновение свежего, но мягкого ветра, нежное благоухание разлилось вокруг, листья на деревьях шелестели, слышно было течениѳ Тибра, звезды засияли, и месяц вдруг поднялся высоко на небе и осветил землю. С облаков слетели вниз два голубя и опустились на плечи цезаря.

Когда совершилось это чудо, Август поднялся в гордой радости; но его друзья и рабы бросились ниц. Ave, Caesar! — восклицали они, — боги ответили тебе! Ты — божество, которому будут поклоняться на вершине Капитолия!

И люди, охваченные восторгом, так громко славили цезаря, что это услыхала и старая сибилла. Это пробудило ее от ее духовного видения. Она покинула свое место на отвесе скалы и подошла к людям. Казалось, что темное облако поднялось из глубокой бездны и окутало вершину горы. Она была ужасна своей древностью. Растрепанные волосы жидкими прядями висели вокруг ее головы, сухожилия утолщились, а потемневшая кожа покрывала ее тело, как древесная кора, морщина к морщине.

Но властно и внушительно подошла она к цезарю. Одной рукой она схватила его за руку, а другой указала ему на далекий восток.

— Смотри! — приказала она. Цезарь поднял свой взор и взглянул. Все исчезло перед его глазами, и взоры его проникли до отдаленнейшей местности востока. И он увидал жалкое строение у отвесной скалы и у открытых дверей несколько коленопреклоненных пастухов. Внутри он увидел молодую мать, стоявшую на коленях пред младенцем, который лежал на полу на связке соломы.

И длинные костлявые пальцы сибиллы указали ему на этого бедного младенца.

— Ave, Caesar! — язвительным смехом произнесла сибилла. — Вот Бог, которому будут поклоняться на вершине Капитолия.

Август отступил от нее, как от безумной. Но сибиллу охватил великий дух пророчества, ее угасшие глаза засверкали, руки поднялись к небу, голос изменился, словно он был не ее, и стал таким звучным и сильным, что его можно бы было слышать во всем мире. И она произнесла слова, которые она как бы читала среди звезд:

— На высотах Капитолия будут поклоняться обновителю мира, Христу или Антихристу, но не смертному человеку.

Произнеся это, она прошла между расступившимися в ужасе людьми, медленно сошла с горы и исчезла.

Август на следующий же день строго-настрого запретил народу воздвигать храм на вершине Капитолия.

Вместо того он поставил там жертвенник в честь новорожденного младенца и назвал его: «Алтарь неба» (Ara coeli).

II. Святой младенец Рима.

На высотах Капитолия возвышался монастырь, в котором жили монахи-францисканцы. Но строения его походили скорее на крепость, чем на монастырь. Словно сторожевая башня на морском берегу, с которой стерегут и высматривают приближающегося врага.

Близ монастыря находилась великолепная базилика Sancta Maria in Ara coeli. Базилика была построена в воспоминание того, что на этом месте сибилла показала Августу младенца Христа. А монастырь воздвигли, так как боялись, что исполнится предсказание сибиллы и на Капитолии будут поклоняться Антихристу.

И монахи чувствовали себя воинами. Отправляясь в церковь петь и молиться, они воображали, что идут на укрепления и осыпают тучей стрел нападающего Антихриста.

Они жили с непрестанной мыслью об Антихристе, и все их служение Богу было в стремлении не допустить Антихриста на Капитолий.

Они низко надвигали своп капюшоны, прикрывая глаза, и зорко всматривались в мир.

От постоянного напряжения взоры их стали лихорадочными и беспокойными, и им непрестанно казалось, что они видят Антихриста.

— Он здесь! Он там! — восклицали они. И они сбегались и готовились к бою, похожие в своих темных рясах на воронов, столпившихся на вершине скалы, завидя орла.

Но одни говорили:

— К чему служат молитва и покаяние? Сибилла предсказала: Антихрист должен прийти!

A другие возражали:

— Бог может совершить чудо. Если бы борьба была бесполезна, он не предостерег бы нас через сибиллу.

Из года в год охраняли францисканцы Капитолий покаянием, делами милосердия и проповедью слова Божия.

Они защищали его целые века, но чем дальше шло время, тем бессильнее и слабее становились люди. Монахи говорили между собой:

— Мир не может так стоять дольше. Должен явиться обновитель мира, как во времена Августа.

Они рвали на себе волосы и бичевали себя, так как они знали, что обновителем будет Антихрист и что он водворит возрождение мечом и силой.

Как немощных преследует мысль об их болезнях, так и они терзались мыслью об Антихристе. И они видели его: он был богат, насколько Христос был беден, был злобен, насколько Христос добр, и почитаем, насколько Христос был гоним.

Он приведет сильное воинство и пойдет во главе кровожадных злодеев. Он разрушит церкви, умертвить священнослужителей, возбудит людей к битве, и брат восстанет на брата, и каждый будет бояться другого, и нигде не будет мира.

И при каждом появлении сильного и могучего человека, совершающего победное шествие, на сторожевой башне Капитолия поднимался крик: «Антихрист! Антихрист!»

И каждый раз, как человек этот исчезал или погибал, монахи восклицали: «Осанна!» и пели «Те Deum». И они говорили:

— По нашей молитве гибнут злые, прежде чем они успевают достигнуть Капитолия.

Но для монахов прекрасного монастыря было большим мучением, что они никогда не знали покоя. Ночи их были еще тревожнее, чем дни. Им чудилось, что хищные звери входили в кельи и растягивались на ложе рядом с ними. И каждый дикий зверь был Антихрист. Одним монахам он являлся в виде дракона, другим — в виде грифа, а некоторым он казался сфинксом. И, вставая от сна, они чувствовали себя изнуренными, как после тяжелой болезни.

Единственным утешением этих бедных людей было чудодейственное изображение Христа, хранившееся в базилике Ara coeli. Когда кто-нибудь из монахов доходил в своем ужасе до отчаяния, он шел туда искать утешения. Он проходил через всю базилику и входил в запертую часовню возле главного алтаря. Там он зажигал священные восковые свечи и совершал молитву — прежде чем отпереть алтарный шкаф с железными дверцами и двойным замком. И он не поднимался с колен все время, пока созерцал святое изображение.

Это было маленькое спеленутое дитя с золотой короной на голове и золотыми башмачками на ногах, все сверкающее драгоценностями, которые приносились ему в дар молящимися. А стены часовни были покрыты картинами, в которых изображалось, как оно спасало от огня и морских волн, исцеляло больных и помогало во всевозможных несчастьях. Видя все это, монах торжествовал и говорил:

— Да славится имя Господне! На Капитолии еще поклоняются истинному Христу!

Монах видел, как лицо младенца улыбалось ему с мистическим выражением сознания своего могущества, и душа его возносилась к священным областям успокоения.

— Что может победить тебя, могущественный? — восклицал он. — Перед тобой склоняет колена вечный город. Ты святой младенец Рима. Ты царь, которому поклоняются народы. Ты сильный, несущий с собой помощь, поддержку и утешение. Тебе одному должно поклоняться на вершине Капитолия.

Монах видел, как корона на голове младенца превращается в золотое сияние, лучи которого расходятся по всему миру. И куда бы ни взглянул он по направлению лучей, всюду он видел множество храмов, в которых славили Христа. Казалось, что могущественный военачальник показывал ему все крепости и замки, охраняющие его государство.

— Нет никакого сомнения, ты не можешь пасть, — говорил монах. — Твое царство — вечно!

И каждый монах, приходивший искать помощи у святого изображения, чувствовал себя на несколько часов утешенным и успокоенным, пока страх снова не охватывал его. Но если бы монахи не владели этим изображением — их души не знали бы ни одного мгновенья покоя.

Монахи Ara coeli все свое время проводили в молитвах и покаянии, и монастырь никогда не терпел недостатка в защитниках. Едва только один ослабевал от постоянного страха, как другие спешили занять его место.

И хотя большинство поступающих в этот монастырь впадало в безумие или умирало преждевременной смертью, в нем никогда не было недостатка в монахах, потому что считалось большой заслугой перед Господом бороться за него на Ara coeli.

Шестьдесят лет тому назад борьба была в полном разгаре, и, благодаря слабости времени, монахи боролись еще с большим усердием, чем когда-либо, и ждали Антихриста еще с большей уверенностью, чем прежде.

В это время в Рим приехала одна богатая англичанка. Она поднялась на Ara coeli и увидала святое изображение, и оно так понравилась ей, что ей казалось, что она не может больше жить, не обладая им. Она часто отправлялась в базилику любоваться на него и, наконец, стала просить монахов, чтобы она продали ей это изображение.

Но если бы она даже выложила весь мозаичный пол золотыми монетами, монахи и тогда не продали бы ей изображения Христа, бывшего их единственным утешением.

Англичанка так сильно полюбила святое изображение, что, не видя его, не имела ни радости, ни покоя. А так как она не могла достигнуть своей цели никаким другим путем, то она и решила его украсть. Она не думала о совершаемом ею грехе; ее влекло неудержимое желание, и она лучше соглашалась погубить свою душу, чем отказать своему сердцу в наслаждении обладать желаемым. Для достижения своей цели она заказала сделать изображение, вполне схожее с тем, которое находилось в Ara coeli.

Младенец Христос в Ara coeli был вырезан из оливкового дерева, взятого из Гефсиманского сада; но англичанка решила заказать изображение из вяза, похожего па оливковое дерево. Святое изображение было раскрашено не рукой человека. Когда монах, вырезавший его, приготовил кисти и краски, он заснул за работой. А когда он проснулся, изображение было уже раскрашено. Оно само раскрасило себя в знамение того, что оно угодно Богу. Но у англичанки хватило дерзости отдать раскрасить свое изображение из вяза смертному живописцу, который сделал его весьма схожим с святым младенцем.

Этому поддельному Христу она заказала корону и башмачки, но они были не из золота, а из позолоченной жести. Она заказала украшения, накупила колец и ожерелий, и цепочек, и браслетов, и других драгоценностей — но все это было из меди и стекла; и она обвешала его ими, как ищущие утешения украсили истинное и неподдельноѳ изображениѳ Младенца.

Когда изображение было готово, она взяла булавку и нацарапала на короне: «Царство мое лишь на земле». Как будто она боялась, что сама не отличит одно изображение от другого. И словно этим она хотела успокоить свою совесть.

— Я совсем не хотела делать подложного изображения Христа. Ведь я написала на короне: мое царство лишь на земле!

Потом она завернулась в широкий плащ, спрятала под ним свое изображение и отправилась на Ara coeli. Она попросила, чтобы ее допустили поклониться святому Младенцу.

Ее провели в святилище, зажгли свечи, открыли железные дверцы, и перед ней засияло святое изображение. Тогда она задрожала и зашаталась, и у нее был такой вид, что она готова лишиться чувств. Монах, бывший с ней, поспешил в ризницу за водой, и она осталась одна в часовне. А когда он вернулся, она совершила уже святотатство. Она овладела чудодейственным изображением, а поддельное и бессильное поставила на его место.

Монах не заметил подмена. Он запер фальшивое изображение железными дверцами и двойным замком, и англичанка со своим сокровищем удалилась домой. Она поставила его в своем дворце на мраморный постамент и была так счастлива, как никогда в жизни.

На холме в Ara coeli ничего не подозревали о понесенной потере и продолжали чтить подложное изображение, как истинное; и, когда наступило Рождество, ему, по обыкновению, построили в церкви великолепную пещеру. Тут лежал он, весь сверкая, на коленях Марии; а кругом были расставлены пастухи, ангелы и волхвы. И пока стояла пещера, дети из Рима и всей Кампаньи сходились в церковь, поднимались на маленькую кафедру, воздвигнутую в базилике, и славили милосердие, любовь и могущество младенца Христа.

Но англичанка жила в большой тревоге, что кто-нибудь откроет, что она похитила изображение Христа из Ara coeli. И поэтому она никому не признавалась, что изображение, которым она обладала, было настоящее.

— Это поддельное изображение, — говорила она. — Оно так схоже с настоящим, как только возможно быть; но оно только сделано по его образцу.

Случайно у нее в услужении была итальянская девочка. Проходя однажды через комнату, она остановилась перед изображением и заговорила с ним:

— Бедный поддельный Христосик, если бы ты знал, в какой пышности лежит истинный младенец в пещере Ara coeli, а Мария, св. Иаков и пастухи стоят перед ним на коленях. Если бы ты видел, как дети поднимаются на маленькую кафедру, склоняются перед ним, посылают ему поцелуи и так хорошо славят его, как только могут!

Несколько дней спустя, маленькая служанка опять подошла к изображению и сказала:

— Бедный поддельный Христосик, ты знаешь, я была сегодня наверху в Ara coeli и видела, как несли в процессии истинного младенца, над ним держали балдахин, и весь народ падал на колени, пел и играл перед святым изображением. Ты никогда не будешь участвовать в таком великолепии!

И еще несколько дней спустя, подошла девочка к изображению и сказала:

— Знаешь, поддельный Христосик, тебе лучше стоять здесь! Потому что истинного Христосика призывают к больным и везут к ним в золотой карете; но он не может им больше помочь, и они умирают в отчаянии. И начинают говорить, что святой младенец потерял свою силу творить добро и что молитва и слезы больше не трогают его. Для тебя лучше, что ты стоишь здесь, чем если бы к тебе обращались за помощью, а ты не мог помочь.

Но в следующую ночь совершилось чудо. В полночь раздался сильный звонок у ворот монастыря Ara coeli. А так как привратник не очень спешил отпереть — ворота начали стучать. Стук был резкий, как от звучного металла, и он раздавался по всему монастырю. Все монахи разом проснулись. Все мучимые ужасными снами побросали свои постели, думая, что уже пришел Антихрист.

Но когда открыли — на пороге стояло святое изображение! Его маленькая ручка дергала колокольчик, а маленькая, обутая в золото, ножка была протянута, чтобы постучать в ворота!

Привратник поднял святого младенца на руки. И тут он увидал, что у Христа на глазах были слезы. Ах, бедное святое дитя, ему пришлось ночью идти через город! Что только пришлось ему видеть! Сколько бедности, горя, несчастья и сколько преступлений. Страшно было подумать, что должен он был вынести при этом!

Привратник отправился сейчас же к настоятелю и показал ему изображение. И они удивлялись, как могло оно выйти ночью.

Настоятель велел звонить в колокола и сзывать монахов на богослужение. И все монахи собрались в большую полутемную базилику, чтобы со всей торжественностью поставить изображение на его место.

Изнуренные и измученные, шли они туда, дрожа под своими тяжелыми капюшонами. Многие из них плакали, словно избегли смертельной Она сности.

— Что было бы с нами, — говорили они, — если бы у нас отняли наше единственное утешение? Не Антихрист ли выманил святого младенца Рима из безОна сного святилища?

Но, когда они хотели положить изображение Христа в священный шкаф часовни, они увидали там фальшивое изображение, на короне которая стояла надпись: «Царство мое лишь на земле!»

И, когда они ближе рассмотрели изображение, они увидали надпись.

Тогда настоятель обернулся к монахам и сказал:

— Братья, пропоем «Те Deum», обовьем шелком колонны храма, зажжем все свечи и лампады и справим великое празднество. — Все время своего существования монастырь был местом страха и проклятия, но ради страдания тех, кто жил здесь, Господь явил нам свою милость. Теперь мы избегнули всех Она сностей!

— Господь увенчал битву победой, и то, что вы сейчас видите, есть знамение, что Антихристу никогда не будут поклоняться на Капитолии.

— Ибо, чтобы пророчество сибиллы не осталось невыполненным, Господь послал это поддельное изображение Христа, хранящее на своей короне слова Антихриста, и заставил нас поклоняться ему, как великому чудотворцу.

— Но теперь мы можем успокоиться в мире и радости, потому что мрачное пророчество сибиллы исполнилось: здесь поклонялись Антихристу.

— Велик Господь Всемогущий, рассеявший наш безумный ужас и исполнивший свою волю, не допустив мир до поклонения ложному образу Христа.

— Счастлив монастырь Ara coeli, находящийся под покровительством Господа, творящий его волю и осененный его неисчерпаемыми милостями!»

Произнеся эти слова, настоятель взял ложное изображение Христа, прошел с ним весь храм и отворил главный вход. Здесь он вышел на паперть. Перед ним спускалась длинная широкая лестница в сто девяносто мраморных ступеней, которые словно вели от Капитолия в прОна сть.

Он поднял изображение высоко над головой и громко воскликнул:

— Anathema Antichristo! — и сбросил его вниз в мир с высоты Капитолия.

III . На баррикадах.

Проснувшись на следующий день, богатая англичанка заметила исчезновение святого изображения. Она не знала, где же ей искать его. Но она подумала, что только монахи Ara coeli могли похитить его. И она поспешно отправилась на Капитолий в надежде вернуть себе потерю.

Так дошла она до высокой мраморной лестницы, ведущей к базилике. Сердце ее сильно забилось от радости, когда она увидала, что на нижних ступенях лежит то, что она ищет. Она подняла святое изображение, закутала его в плащ и поспешила обратно домой. И она опять поставила его на прежнее место в парадной зале.

Погрузившись в созерцание своего сокровища, она заметила, что корона была слегка помята. Она сняла ее с изображения, чтобы поглядеть, сильно ли она попорчена, и взгляд ее упал на надпись, которую сама же она и нацарапала: «Царство мое лишь на земле!» И тут она поняла, что это было поддельное изображение, а истинное вернулось обратно в монастырь.

Она отчаялась вернуть его себе и решила на следующий же день покинуть Рим, где она не хотела больше оставаться, не имея возможности обладать изображением младенца Христа.

Но, уезжая, она взяла с собой поддельное изображение, так как оно напоминало ей истинного Христа, которого она так полюбила, и она брала его с собой во всех своих путешествиях.

Она нигде не находила покоя и все время переезжала с места на место, и, таким образом, изображение объехало весь свет.

И всюду, где бы оно ни появлялось, власть Христа уменьшалась, и никто не мог объяснить причину этого; таким жалким и ничтожным казалось это изображение из вяза в оловянной короне и стеклянных камнях.

Когда умерла богатая англичанка, обладавшая изображением, оно перешло со всем ее наследством к другой богатой англичанке, которая тоже все время путешествовала, а от нее — к третьей.

Однажды — это было еще при жизни первой англичанки — она приехала с изображением в Париж. Когда она въезжала в город, там было восстание. Толпы народа с дикими воплями ходили по улицам и требовали хлеба. Они громили лавки и бросали каменья в дворцы богачей. Войска выступили против них; тогда они начали выворачивать камни из мостовой, стаскивать экипажи и домашнюю утварь и строить баррикады.

И вот, когда богатая англичанка ехала в своей большой дорожной карете, толпа бросилась на экипаж, заставила ее выйти из него и потащила карету к одной из баррикад.

При попытке втащить экипаж на груды разных вещей, составлявших баррикаду, из него вывалился большой сундук, крышка его отлетела, и среди других предметов из него выпало и изображение Христа.

Народ бросился грабить покрывавшие его драгоценности, но все сейчас же заметили, что украшения поддельны и не имеют никакой цены, и тогда все стали смеяться и потешаться над ним.

Оно переходило из рук в руки мятежников, пока один из них не начал пристально рассматривать корону. И тут он увидел нацарапанные на ней слова: «Царство мое лишь на земле!» Он громко возгласил их, и все закричали, что маленькое изображение должно быть их знаменем. И они укрепили его на вершине баррикады, как флаг.

Среди защитников этой баррикады находился один человек, который был не бедным рабочим, а ученым, всю жизнь проведшим в своем кабинете. Он знал все беды, тяготеющие над людьми, сердце его было преисполнено жалости, и он непрестанно изыскивал средство облегчить их участь. Тридцать лет он думал и писал об этом и не мог найти выхода. Услышав призывный набат, он не мог устоять и вышел на улицу.

Он схватил оружие и вступил в ряды сражавшихся, потому что он думал, что неразрешенный им вопрос, быть может, можно разрешить силой и оружием и что бедные смогут отвоевать себе лучшую участь.

Так стоял он и сражался целый день; люди падали кругом, кровь брызгала ему в лицо, и все людское горе казалось ему еще больше и ужаснее, чем когда-либо.

Но каждый раз, как рассеивался дым выстрелов, перед его глазами сверкало маленькое изображение, невредимо стоявшее в суматохе битвы на вершине баррикады.

Каждый раз, как оно мелькало перед ним, в душе его звучали слова: «Царство мое лишь на земле!» Наконец, ему стало казаться, что слова эти начертаны в воздухе, и они являлись перед его глазами то в огне, то в крови, то в дыму.

Он остановился. Он перестал стрелять и опустил ружье. Вдруг он понял: это были слова, которых он искал всю жизнь. Теперь он знал, что скажет людям; это жалкое изображение разрешило его задачу.

Он пойдет в мир с вестью: «Царство ваше лишь на земле. Поэтому вы должны заботиться только об этой жизни и жить, как братья. Вы должны разделить ваши богатства, чтобы не было ни богатых, ни бедных. Вы все должны работать, земля должна принадлежать всем, и вы все должны быть равны.

Никто не должен голодать или утОна ть в излишестве, и никто не должен терпеть нужду в старости!

И вы должны думать о всеобщем благе, так как вас не ждет никакое вознаграждение. Царство ваше лишь на земле!»

Все это проносилось у него в мыслях, когда он стоял на баррикаде и когда это стало ему ясно, он бросил оружие и не поднимал его больше для борьбы и кровопролития.

Вскоре после этого баррикада была разрушена и взята. Войска одержали победу и подавили восстание, и к вечеру порядок и спокойствие воцарились во всем городе.

Тогда англичанка послала слуг отыскивать ее имущество, и они отыскали разные вещи, хотя и не все. Первое, что они нашли на баррикаде, было изображение, изгнанное из Ara coeli.

A человек, разрешивший свои вопросы благодаря изображению, начал проповедовать в мире новое учение, названное социализмом, но в сущности, нечто иное, как антихристианство.

Оно учит любви, самоотречению и страданию, как и христианство, и во всем оно подобно ему, как поддельное изображение в Ara coeli было подобно истинному изображению Христа.

И, как поддельное изображение, оно говорить: «Царство мое лишь на земле!"

И хотя изображение, распространившее это учение, ничтожно и неизвестно, учение широко разлилось в мире, стремясь освободить и пересоздать его.

Со дня на день оно распространяется все дальше. Оно переходит из страны в страну и носит много названий, и привлекаем к себе людей тем, что обещает им земное счастье и наслаждение. И оно имеет последователей больше, чем всякое другое учение, возникавшее со времен Христа.

Книга первая.

«И тогда наступит великий голод».

I. Монджибелло.

В конце семидесятых годов жил в Палермо один бедный мальчик по имени Гаэтано Алагона. И это имя было его счастьем, потому что, если бы он не принадлежал к древнему роду Алагона, ему, вероятно, пришлось бы умереть с голоду. У него не было ни денег, ни родителей. Благодаря его имени, иезуиты Santa Maria in Gesu из сострадания поместили его в монастырскую школу.

Однажды, когда он был занят приготовлением уроков, к нему вошел патер и позвал его в приемную, где его ждала родственница. Родственница! Он всегда слышал, что все его родственники умерли. Но патер Иосиф утверждал, что это была настоящая живая синьора, которая приходилась ему родней и хотела взять его из монастыря. Это было всего хуже! Она хочет взять его из монастыря? Но на это она не имеет никакого права! Ведь он хочет быть монахом.

Он совсем не желает видеть этой синьоры. Почему патер Иосиф не сказал ей, что Гаэтано никогда не покинет монастыря и что совсем напрасно просить его об этом.

Нет, патер Иосиф сказал, что не следует, чтобы она уехала, не повидавшись с ним, и он почти силой вытолкнул Гаэтано в приемную.

Она стояла там у одного из окон. У нее были седые волосы, смуглое лицо, а глаза черные и такие круглые, как жемчужинки. На голове у нее была кружевная накидка, а черное платье ее было поношенное и выцветшее, как самая старая сутана патера Иосифа.

Увидя Гаэтано, она перекрестилась.

— Слава Богу, он истинный Алагона! — сказала она и поцеловала его руку.

Она говорила, как ей горько, что Гаэтано дожил до двенадцати лет, а никто из его родни ни разу не осведомился о нем. Но она не знала, что сохранилась еще в живых вторая линия их рода.

А как же она узнала об этом?

Да Лука прочел его имя в газетах в списке учеников, получивших награды. Это было полгода тому назад. Но до Палермо так далеко! Ей пришлось долго экономить, чтобы скопить денег на поездку. Она никак не могла приехать раньше. Но все-таки она должна была поехать повидать его. Santissima Madre! Она так обрадовалась. Она, донна Элиза, тоже из рода Алагона, ее покойный муж был Антонелли. Есть еще один Алагона, ее брат. Он тоже живет в Диаманте. Но Гаэтано, наверное, не знает, где лежит Диаманте.

Мальчик покачал головой.

Нет, конечно, она так и думала, и она засмеялась.

— Диаманте лежит на Монте-Киаро. А ты знаешь, где находится Монте-Киаро?

— Нет!

Она подняла брови и лукаво взглянула на него.

— Монте-Киаро находится на Этне, если ты знаешь, где Этна.

Она произнесла это так озабоченно, как будто было слишком много требовать от Гаэтано, чтобы он знал что-нибудь об Этне. И все трое рассмеялись — она, патер Иосиф и Гаэтано.

Она стала совсем другой после того, как ей удалось рассмешить их.

— Хочешь поехать со мной, посмотреть Диаманте, Этну и Монте-Киаро? — вдруг спросила она. — Ты должен видеть Этну! Это самая большая гора в мире. Этна — король, а все окружающие горы лежат перед ней на коленях и не осмеливаются поднять на нее взора.

Тогда она начала рассказывать ему про Этну всякие чудеса. Она, наверное, думала, что это соблазнит его.

И ведь, действительно, Гаэтано до сих пор никогда не думал, какая это гора Этна. Он не знал, что у нее снег лежит на темени, лес растет бородой, вокруг пояса идут виноградники, а ноги до колен тонуть в апельсиновых рощах. А посреди нее стремительно текут большие, широкие, горные потоки. Эти потоки были действительно замечательны: они текут без шума, волнуются без ветра, и самый плохой пловец может перейти их без моста. Он догадался, что она говорить о лаве. И она обрадовалась, когда он догадался. У него смышленая голова. Он настоящий Алагона.

Он еще не знает, как велика Этна! Надо потерять три дня, чтобы объехать ее вокруг, и три дня, чтобы подняться на ее вершину и спуститься вниз! Кроме Диаманте, на ней пятьдесят городов, четырнадцать больших лесов и двести маленьких гор, которые, собственно, совсем не малы, но в сравнении с Этной кажутся кучей мух на церковной крыше. Там были еще пещеры, в которые могло вместиться целое войско, и старые дуплистые деревья, в которых могло укрыться от непогоды большое стадо овец!

Все, что есть чудесного на свете, можно встретить на Этне. Там есть реки, которых надо остерегаться. Вода в них так холодна, что умрешь, если выпьешь ее. Есть реки, которые текут только днем, а другие только зимой, а есть еще и такие, которые почти беспрерывно вытекают прямо из-под земли. Там есть теплые источники и серные ключи, и вулканы, извергающие глину.

Жалко, если Гаэтано не увидит горы — она так прекрасна. Подобно роскошной палатке высится она в небе. А пестра она, как карусель. Пусть бы он посмотрел на нее утром или вечером, когда она вся красная, или как она белеет ночью. Он, вероятно, не поверит, что она может принимать всевозможные окраски: то голубую, то черную, то коричневую, то лиловую? Или что она носит вуаль, как синьора? Что она похожа на стол, покрытый плюшевой скатертью? Что на ней туника из золотых нитей и мантия из павлиньих перьев?

И ему, наверное, интересно знать про короля Артура, который живет в одном из ее гротов. Донна Элиза уверяла, что он еще живет на Этне, потому что однажды, когда епископ из Катании переезжал через гору, у него убежало три мула, и слуга, отправившейся на поиски их, нашел беглецов в пещере короля Артура. И король велел слуге передать епископу, что раны его зажили, и он скоро появится со своими рыцарями Круглого Стола уладит все непорядки в Сицилии. И всякий, у кого есть глаза, прекрасно знает, что король Артур еще не покинул своего грота.

Гаэтано не хотел дать увлечь себя этими рассказами; но он подумал, что ему следовало быть с ней поласковее. Она все еще стояла; теперь он пошел и принес ей стул. Но только она не должна заключать из этого, что он поедет с ней.

На самом деле ему очень нравились ее рассказы о горе. Было так весело, что в ней таится столько чудесного. Разумеется, она не похожа на Монте-Пеллегрино у Палермо, которая так и стоит на одном месте. Этна может дымить, как труба, и выбрасывать пламя, как факел. Она может греметь, дрожать, извергать лаву и выбрасывать камни, сыпать пепел, предсказывать погоду и собирать дождь. Если Монджибелло только колыхнется — города пОна дают один за другим, словно постройки их — карточные домики.

«Монджибелло» — так называлась Этна. Она была названа Монджибелло потому, что это озпачает: гора гор. Она заслуживает это название.

Гаэтано казалось, что она была уверена, будто он не может устоять против нее. У нее все лицо было в морщинках, и, когда она смеялась, они собирались в сеточку. Это было так странно, что он не мог оторвать от нее глаз. Но сам он еще не пОна л в ее сети.

А она спрашивала теперь, действительно ли у Гаэтано хватит мужества поехать на Этну? Ведь в горах там много скованных великанов и, кроме того, черный замок, охраняемый многоголовым псом. Еще есть там большая кузница и хромой кузнец, у которая только один глаз посреди лба. A страшнее всего, что в глубине гор находится серное озеро, которое кипит, как масло в котле, и в нем лежать Люцифер и все осужденные. Нет, у него, наверное, не хватить смелости отправиться туда, — говорила она.

A кроме этих, там нет других Она сностей, потому что жители горы чтут святых. Донна Элиза говорила, что они чтут многих святых, а больше всего святую Агату из Катании. Если бы жители Катании всегда с должным благоговением относились к святой, им нечего было бы бояться ни землетрясения, ни лавы.

Гаэтано стоял возле нее и смеялся на все ее рассказы. Зачем приехала она сюда и почему он не может слушать ее без смеха. Она была удивительная женщина.

И вдруг он сказал, не желая обманывать ее:

— Донна Элиза, я хочу быть монахом!

— Да, ты так хочешь? — произнесла она. И потом снова продолжала рассказывать про гору.

Она говорила, что теперь он должен слушать ее внимательно, так как она подходит к самому важному. Он должен следовать за ней на южный склон горы и спускаться почти до огромной равнины Катании, и тут они достигнуть большой, широкой, полукруглой долины. Она была совсем черной от стекавшихся в нее со всех сторон потоков лавы. В ней лежали только камни, и не росло ни травинки.

А что Гаэтано думает о лаве? Ему, наверное, кажется, что она лежит на Этне гладко и ровно, как на улице. Но ведь на Этне так много чудесного. Пусть он только представит себе, что все змеи, драконы и ведьмы, которые лежали и кипели в лаве, были выброшены вместе с ней во время извержения. И они лежали, цепляясь, извиваясь и переплетаясь одни с другими, стараясь выкарабкаться на землю и еще больше затягивая себя, пока лава не окаменела вокруг них. И им уже больше не выбраться. Нет, никогда!

Да и лава совсем не так бесплодна, как он думает. Хотя на ней и не растет трава, но зато можно видеть нечто другое. Но ему, конечно, не догадаться, что это такое. Оно цепляется и падает, изгибается и ползет кверху то на коленях, то на голове, то на локтях; оно то поднимается, то спускается по склонам долины и все покрыто колючками и шишками; на нем плащ из паутины; и на парике у него пыль, и оно извивается и выгибается, словно червь. Что это такое? Что же другое, кроме кактуса? Знает ли он, что кактус растет на лаве и обрабатывает землю, как любой земледелец? Никто другой, кроме кактуса, не сумел овладеть лавой.

Она взглянула на патера Иосифа и весело засмеялась. Кактус — это лучший колдун из всех находящихся на Этне; но колдун так и остается колдуном. Кактус — это сарацин, потому что у него много рабынь. Как только кактус утвердится где-нибудь крепкой ногой, он требует возле себя миндалевого дерева. А миндалевые деревца были как стройные, прелестные синьорины. Они едва решаются выступить на черном поле, но им ничто не поможет; они должны расти здесь, несмотря ни на что. О, чего бы не увидал Гаэтано, если бы поехал туда! Когда миндалевые деревца стоят весной осыпанные белым цветом на черном поле, среди серых кактусов, они кажутся такими невинными и прекрасными, что о них хочется плакать, как о похищенных принцессах.

Но теперь он, наконец, узнает, где лежит Монте-Киаро. Она поднимается как раз посреди этой черной долины. — Она попробовала поставить свой зонтик на полу. — Вот так стоит и гора. Совсем прямо. И насколько черна долина, настолько зелена Монте-Киаро. Пальма к пальме, лоза к лозе. Она была похожа на господина в халате с крупным узором цветами; это был король с короной на голове, вокруг чела которого лежало Диаманте.

Гаэтано вдруг сильно захотелось взять ее за руку. Удобно ли это? Отчего же нет… Он потянул к себе ее руку, словно украденное сокровище. Но что же с ней делать? Может быть, погладить? Если он тихонько погладит ее одним пальцем, она, может быть, и не заметит! Она, может быть, не обратить внимания, если он погладит ее и двумя пальцами, а, пожалуй, даже если он и поцелует ее руку. Она все говорила и говорила. Она ничего даже не заметила.

Ей еще столько надо рассказать ему. Да к тому же рассказ о Диаманте такая веселая история!

Она рассказывала, что сначала город лежал внизу в долине. И вот лава однажды подкралась и окинула долину огненным взором. Что случилось? Уж не наступил ли последний день? Город поспешно взвалил все дома себе на спину и на голову, забрал их под мышки и бросился вверх по Монте-Киаро, которая как раз находилась поблизости.

Город бежал по горе зигзагами. Взобравшись довольно высоко, он бросил городские ворота и кусок городской степы. Потом он побежал спирально вокруг горы, разбрасывая по пути дома. Дома бедняков сыпались как ни пОна ло. Некогда было заботиться о них. Да и чего можно было требовать в такой суматохе… От этого и создалась такая теснота, беспорядочность и кривые улицы. Главная улица шла спирально вокруг горы по тому пути, как бежал город, и по бокам ее то падала церковь, то дворец. Порядка все-таки было настолько, что лучшие здания пОна ли выше. Достигнув вершины горы, город раскинул площадь и расставил на ней ратушу, собор и старый палаццо Джерачи.

Вот если Гаэтано Алагона поедет с ней, она поведет его с собой на площадь на вершине горы и покажет, какими участками земли старинные Алагона владели на Этне и на равнине Катании и где они воздвигали свои укрепленные замки на возвышенностях. Оттуда все это было видно, да еще и многое другое; видно было все море!

Гаэтано не казалось, что она говорит слишком долго; но патер Иосиф, всегда такой терпеливый, ласково заметил ей:

— Вот мы дошли и до вашего дома, донна Элиза!

Но она начала уверять патера Иосифа, что у нее в доме нет ничего замечательного. Прежде всего ей хотелось показать Гаэтано большой дом на Корсо, который назывался Летним дворцом. Он не был так прекрасен, как палаццо Джерачи, но дворец был большой, и во времена власти и богатства старинных Алагона они переезжали в него на лето, чтобы быть поближе к снегам Этны. Да, так она уже сказала, что с улицы он не представляет из себя ничего особенного; но внутри у него великолепный двор, на который с обеих сторон выходят открытые галереи с колоннадами. А на крыше находилась терраса. Она была выложена синими и белыми плитами, и на каждой плите был выжжен герб Алагона. Неужели ему не хочется поехать и посмотреть на все это?

Гаэтано пришло в голову, что донна Элиза, вероятно, привыкла, что дети, слушая ее рассказы, сидят у нее на коленях. Может быть, она не заметит, если и он поступит так же? Он попробовал сесть. Так оно и было. Она привыкла к этому, и не обратила никакого внимания.

Она продолжала рассказывать о дворце. Там были большие парадные залы, где старые Алагона танцевали и играли. Там была большая зала с хорами для музыкантов, стояла старинная мебель и часы в форме маленьких белых алебастровых храмов, стоявших на подставках из черного дерева. В парадных комнатах никто не жил, но она покажет ему их. Может быть, он думает, что она сама живет в летнем дворце? Ах, нет! В нем живет ее брат, дон Ферранте. Он купец, у него лавка в нижнем этаже дома, а так как он еще не женат, то верхний этаж оставлен так, как он есть.

Гаэтано мысленно спрашивал себя, следует ли ему дольше сидеть у нее на коленях. Прямо удивительно, как она ничего но замечает. Да это и к счастью, а то она, пожалуй, подумала бы, что он раздумал быть монахом.

Но она продолжала свой рассказ все с большим увлечением. Щеки ее покраснели, несмотря на смуглый цвет лица, и несколько раз она так смешно поднимала брови кверху. Потом она начала рассказывать о том, как живет она сама.

Оказалось, что донна Элиза живет в самом крошечном домике в городе. Он стоит как раз против летнего дворца; но это и было его единственным достоинством. У нее была маленькая лавочка, в которой она продавала образки, восковые свечи и все нужное для богослужения. Но — пусть не гневается на нее патер Иосиф — в настоящее время торговля эта не приносит большого дохода, как, может быть, было раньше. Позади лавки помещалась маленькая мастерская. Там ее муж вырезывал святые изображения и шарики для четок — ведь синьор Антонелли был художником. А рядом с мастерской находились две мышиные норки, в которых едва можно было повернуться и приходилось сидеть сгорбившись, как в старинных королевских темницах. А потом лестница ведет наверх, в два курятника. В одном из них она уже положила немного соломы для гнезда и сделала насест. Там и будет жить Гаэтано, если он поедет к ней.

Гаэтано захотелось погладить ее по щеке. Она, наверно, сильно огорчится, когда он откажется ехать с ней. Быть может, ему следует ее немножко приласкать. Он искоса поглядел на патера Иосифа. Но патер Иосиф сидел, глядя в землю, и вздыхал по своему обыкновению. Он не обращал внимания на Гаэтано, а она по-прежнему ничего не замечала.

Она говорила о том, что у нее есть служанка, по имени Пачифика, и работник — Лука. Но от них было мало помощи, потому что Пачифика была стара, а с тех пор, как она оглохла, она стала так раздражительна, что не может больше помогать донне Элизе в лавке. А Лука, который был, собственно, резчик по дереву и должен был вырезать изображения святых, никогда не сидел спокойно в мастерской, а все время уходил в сад и ухаживал за цветами. Да, ведь у них есть и сад на груде камней на Монте-Киаро. Но пусть он не думает, что сад представляет из себя что-нибудь особенное. Гаэтано, конечно, понимает, что у нее все не так, как в монастыре. Но ей так бы хотелось, чтобы он поехал к ней: ведь оп последний из древнего рода Алагона. А дома и она, и Лука, и Пачифика говорили между собой: «Разве мы будем жаловаться, если нам прибавится немного заботы, когда он переедет к нам». Нет, видит Мадонна, они не стали бы жаловаться на это. Теперь весь вопрос в том, согласится ли он поехать с ней,

Наконец, она замолчала, и патер Иосиф спросил Гаэтано, что он ответит на это.

— Настоятель хочет, — сказал патер Иосиф, — чтобы Гаэтано сам решил этот вопрос. Они не имеют ничего против того, если он уйдет в мир, потому что он последний в своем роду.

Гаэтано тихонько соскользнул с колен донны Элизы. Но ответить! Это было не так-то легко! Было очень трудно ответить ей отказом.

Патер Иосиф пришел ему на помощь.

— Попроси синьору, чтобы она подождала твоего ответа несколько часов, Гаэтано. — Мальчик всегда хотел сделаться монахом! — сказал он в пояснение донне Элизе.

Она встала, взяла зонтик и старалась принять веселый вид; но на глазах ее стояли слезы.

— Конечно, конечно, пусть он подумает, — говорила она, — но если бы он звал Диаманте, ему не о чем было бы раздумывать. Правда, теперь там живут только крестьяне; но прежде там жил епископ и много священников и великое множество монахов. Теперь их там нет, но память о них сохранилась. Диаманте с давних пор считается священным городом. В нем больше праздников святых, чем в другом месте; там очень много святых, и еще и теперь приходят целые толпы богомольцев. Кто живет в Диаманте — не может забыть Бога. Уж одним этим он становится наполовину священнослужителем. Поэтому он вполне спокойно может поехать с ней. Но пусть он обсудит, если хочет. Она вернется завтра.

Гаэтано повел себя очень невежливо. Он отвернулся от нее и выбежал за дверь. Он не сказал ей ни слова благодарности за ее приезд. Он знал, что патер Иосиф ждал, что он поблагодарит ее; но он не мог этого сделать. Он думал о громадной Монджибелло, которую он никогда не увидит, о донне Элизе, которая больше не вернется, о школе, о запертом монастырском дворе и о всей замкнутой жизни! Патер Иосиф мог ожидать от него чего угодно. Гаэтано должен был убежать.

Да и было пора. Пройдя за дверью шагов десять, Гаэтано расплакался. Ему было так жаль донну Элизу! Ах, ей придется возвращаться одной! Гаэтано не может ехать с ней!

Он слышал шаги патера Иосифа и прижался лицом к стене. Если бы ему удалось подавить рыдания!

Патер Иосиф шел к нему, вздыхая и бормоча что-то по своей привычке. Подойдя к Гаэтано, он остановился и вздохнул глубже обыкновенного.

— Ах, Монджибелло, Монджибелло, — произнес патер Иосиф, — никто не может устоять против Монджибелло.

Гаэтано вместо ответа заплакал еще сильнее.

— Гора манит его к себе, — пробормотал патер Иосиф. — Монджибелло подобна всему миру; на ней собраны все красоты и прелести земли, все растения, все течения воздуха и все чудеса. Да, весь мир подошел к нему и манит его.

Гаэтано чувствовал, что патер Иосиф говорит правду. Казалось, что земля протягивает руки, чтобы схватить его. Он чувствовал, что должен ухватиться за стену, чтобы не быть унесенным.

— Пусть лучше он увидит мир, — сказал патер Иосиф. — Он будет сильнее тосковать по нем, если останется в монастыре. Если он увидит землю — быть может, он снова вернется к небесам.

Гаэтано не понял еще, что хочет сказать патер Иосиф, но тот взял его на руки, отнес в приемную и положил на колени донны Элизы.

— Возьмите его с собой, донна Элиза, — вы завоевали его, — сказал патер Иосиф. — Покажите ему Монджибелло и постарайтесь удержать его у себя.

Очутившись снова на коленях донны Элизы, Гаэтано почувствовал себя таким счастливым, что не был уж в состоянии бежать от нее. Он был в плену, как если бы он вошел в Монджибелло и гора сомкнулась за ним.

II . Фра Гаэтано.

Гаэтано жил у донны Элизы уже целый месяц и был так счастлив, как только может быть счастлив ребенок. Путешествие с донной Элизой было погоней за газелями и райскими птицами, а живя у нее, ему казалось, что его носят на золотом троне под балдахином из солнечных лучей.

В это время в Диаманте приехал знаменитый францисканец патер Гондо, и донна Элиза с Гаэтано отправились на площадь послушать его. Патер Гондо никогда не проповедовал в церкви, но собирал вокруг себя народ на площади или у городских ворот.

Площадь была полна народа, но Гаэтано, сидевший на перилах лестницы, ведущей в ратушу, ясно видел патера Гондо, который стоял на срубе колодца. Его, главным образом, занимала мысль, правда ли, что монах под сутаной носить власяницу и что веревка, которой он был подпоясан, вся была в узлах и железных шипах и служила ему для самобичевания.

Гаэтано не мог понять, что говорил патер Гондо; но его охватывала дрожь при одной мысли, что он видит святого.

Проговорив около часа, патер показал движением руки, что он хочет немного передохнуть. Он сошел с колодца, сел и опустил голову на руки. И, когда монах так сидел, Гаэтано услыхал какой-то глухой шум. Он никогда не слыхал ничего подобного. Он оглянулся, желая понять, что бы это могло быть. Это народ, собравшийся на площади, повторял одни и те лее слова: «Будь благословен, будь благословен, будь благословен!» Одни шептали, другие бормотали эти слова, и никто не восклицал их громко: так велико было их благоговение. И все сразу нашли одно и то же слово: «Будь благословен, будь благословен!» — носилось над площадью: «Да будут благословенны твои уста, да будет благословен твой язык, да будет благословенно твое сердце!»

Голоса звучали глухо, словно подавленные рыданием и волнением; и все-таки казалось, что по воздуху проносится могучая буря. Это было подобно шуму тысячи морских раковин.

Это было для Гаэтано гораздо понятнее, чем проповедь монаха. Он не знал, что он должен сделать, но это тихое бормотанье наполняло его таким сильным волнением, что, казалось, он задохнется от него. Он взобрался на железную решетку над всеми другими и начал восклицать те же слова, но так громко, что голос его ясно звучал над всеми.

Донна Элиза, услышав это, казалась очень недовольной. Она стащила Гаэтано вниз и, не желая больше оставаться, отправилась с ним домой.

Но ночью Гаэтано вдруг вскочил с постели. Он оделся, связал все, что у него было, в узелок, надел шапку и забрал башмаки под мышку. Он решил бежать. Он не мог дольше оставаться у донны Элизы.

После того как он услышал патера Гондо, Диаманте и Монджибелло перестали существовать для него. Для него ничто не могло сравниться с участью патера Гондо, на которого сыплются благословения народа. Гаэтано не хочет больше жить, если он не может тоже сидеть на площади у колодца и рассказывать народу легенды.

Но, если Гаэтано останется у донны Элизы и будет продолжать гулять по саду и есть персики и апельсины, ему никогда не услышать вокруг себя рокота народного моря. Он должен уйти и жить отшельником на Этне, он поселится в одной из огромных пещер и будет питаться кореньями и плодами. Он не будет общаться с людьми, не будет стричь волос, а тело будет прикрывать только грязными лохмотьями. И через десять-двадцать лет он будет выглядеть как зверь, а говорить будет как ангел.

Это совсем не то, что носить бархатное платье и красивую шапочку, как он носит теперь. Это будет совсем не то, что сидеть в лавке у донны Элизы, снимать с полки святых одного за другим и слушать рассказы об их чудесах. Не раз брал он в руки нож и кусок дерева и пробовал вырезать святого. Но это было трудно, а еще гораздо труднее было стать самому святым. Но он не страшился перед трудностями и лишениями.

Он проскользнул из своей комнаты на чердак, а оттуда на лестницу. Ему оставалось только выйти через лавку на улицу; но на последней ступени он вдруг остановился. Налево от лестницы сквозь щели в дверях виднелся слабый свет.

Эта дверь вела в комнату донны Элизы, и Гаэтано не решился идти дальше, пока в комнате его приемной матери еще виден свет. Если она не спит, она услышит, как он будет отодвигать тяжелый засов на дверях лавки. Он сел потихоньку на ступени, решив подождать.

Ему вдруг пришло в голову, что донне Элизе приходится так долго сидеть и работать, чтобы доставлять ему еду и одежду. Он растрогался при мысли, как она любит его и заботится о нем. И он понял, какое горе он причинит ей своим побегом.

Эта мысль заставила его расплакаться. Но сейчас же он рассердился на донну Элизу. Как можно быть такой глупой, чтобы печалиться об его уходе. Какая будет для нее радость, если он станет святым! Это будет ей наградой, потому что ведь она приехала в Палермо и увезла его.

Он плакал все сильнее, стараясь в мыслях утешить донну Элизу. Ему было так сильно жаль ее, потому что она не понимала, какая награда ждет ее.

Ей совсем не о чем грустить. Гаэтано проживет в горах только десять лет и потом вернется прославленным отшельником фра Гаэтано. И тогда он придет сюда по улицам Диаманте в сопровождении большой толпы народа, как патер Гондо. Улицы будут украшены флагами, а дом — коврами, материями и венками. Он остановится перед лавкой донны Элизы, но донна Элиза не узнает его и готова будет опуститься перед ним на колени. Но он не допустить этого. Он сам упадет перед ней на колени и будет просить у нее прощенья за то, что бежал от нее десять лет назад. «Гаэтано, — ответит тогда донна Элиза, — ты даришь мне целое море радости за маленький ручеек горя. Неужели я не прощу тебя?»

Гаэтано видел перед собой всю эту картину; и это было так прекрасно, что он расплакался еще сильнее. Он боялся только, что донна Элиза услышит его всхлипыванья, выйдет из своей комнаты и найдет его. И тогда она не отпустит его.

Он должен поговорить с ней рассудительно. Разве он сможет доставить ей большее счастье, чем уйдя от нее теперь?

Но дело шло не только о донне Элизе; ведь были еще Лука и Пачифика, которые так же будут радоваться, когда он вернется святым.

Они все последуют за ним на площадь. Здесь флагов будет еще больше, и Гаэтано скажет проповедь с лестницы ратуши. И со всех улиц и закоулков будет стекаться народ на площадь.

И Гаэтано будет говорить так хорошо, что все упадут на колени и воскликнуть: «Благослови нас, фра Гаэтано, благослови нас!»

И тогда он останется в Диаманте. Он поселится под большой лестницей возле лавки донны Элизы.

И к нему будут приносить больных, и страждущие будут искать у него утешения.

И, когда синдик Диаманте будет проходить мимо, он остановится и поцелует у Гаэтано руку.

Донна Элиза будет продавать в своей лавке изображения Гаэтано.

А крестница донны Элизы, Джианнита, будет низко кланяться Гаэтано и не назовет его больше глупым монастырским мальчишкой.

И донна Элиза будет так счастлива…

* * *

Ах!…

Гаэтано вздрогнул и проснулся. Было совсем светло. Донна Элиза и Пачифика стояли и смотрели на него. Гаэтано сидел на лестнице со шляпой на голове, башмаки лежали у него на коленях, а возле валялся его узелок. Донна Элиза и Пачифика плакали.

— Он хотел убежать от нас! — говорили они. — Зачем ты здесь сидишь, Гаэтано?

— Донна Элиза, я хотел убежать!

Гаэтано отвечал так смело и храбро, как будто дело шло о самой обыкновенной вещи.

— Убежать? — повторила донна Элиза.

— Я хотел уйти на Этну и сделаться отшельником.

— A зачем же ты сидишь здесь?

— Я не знаю, донна Элиза, я, вероятно, заснул.

Теперь только донна Элиза показала все свое огорчение. Она прижимала руки к сердцу, как бы испытывая сильную боль, и горько плакала.

— Но теперь я останусь, донна Элиза, — сказал Гаэтано.

— Ты останешься! — воскликнула донна Элиза. — Ты можешь отправляться куда угодно! Посмотри на него, Пачифика, посмотри на этого неблагодарного! Это не Алагона. Это какой-то бродяга!

Кровь бросилась в лицо Гаэтано, он вскочил и сделал рукой жест, приведший в изумление донну Элизу. Это было движение, присущее всем мужчинам ее рода. Она узнала в нем своего отца и деда, и всех гордых предков рода Алагона.

— Вы так говорите, потому что не знаете, в чем дело, донна Элиза, — сказал мальчик. — Нет, нет, вы ничего не знаете, вы не знаете, почему я должен служить Богу. Но теперь вы это узнаете! Слушайте! Это уж было давно. Отец и мать мои были так бедны, что нам нечего было есть, и тогда отец отправился искать работы, но больше не вернулся, а мать и мы, дети, едва не умирали от голода. Тогда мать сказала: «Пойдемте искать отца!» И мы пошли. Был уже вечер, в этот день шел сильный дождь, и в одном месте дороги образовалась целая река. Мать просила в одном доме пустить нас переночевать. Нет, они прогнали нас прочь. Мать и мы, дети, стояли на дороге и плакали. Тогда мать подвязала высоко платье и решила перейти поток. Она несла на руках младшую сестренку, старшую вела за руку, а на голове у нее лежал большой узел. Я шел сзади, стараясь не упасть. Я видел, как мать оступилась. Узел упал у нее с головы, она хотела подхватить его и выронила сестренку. Она бросилась за ней, но в это время от нее оторвало старшую сестру. Мать кинулась за ними, и поток поглотил и ее. Я испугался и выпрыгнул на берег. Патер Иосиф сказал мне, что я спасся для того, чтобы служить Богу и молиться за умерших. И поэтому прежде я собирался быть монахом, а теперь хотел удалиться на Этну и стать отшельником. Ничего не поделаешь, донна Элиза, я должен служить Богу!

Донна Элиза была потрясена.

— Да, да, Гаэтано — говорила она — но мне так грустно! Я не хочу, чтобы ты покидал меня!

— Нет, я не уйду больше — сказал Гаэтано. Ему было так весело, что он готов был смеяться. — Я не уйду!

— Может быть, ты хочешь поступить в семинарию? — просила покорно донна Элиза. — Я поговорю с настоятелем.

— Нет, вы ничего не понимаете, донна Элиза, совсем ничего! Ведь я говорю, что хочу остаться с вами. Я придумал себе другое.

— Что же ты придумал? — грустно спросила она.

— Как вы думаете, чего я делал здесь на лестнице? Я спал, донна Элиза, и мне снился сон: мне снилось, что я собираюсь бежать. Я стоял в лавке и хотел уже отворить двери; но я никак не мог их отпереть, потому что на них висело множество замков. Я стоял в темноте и отпирал замок за замком, но их оставалось еще много. Я страшно гремел ими и думал: «Я наверное разбужу донну Элизу!» — Наконец, двери распахнулись, и я хотел выбежать на улицу; но в эту минуту я почувствовад, как ваша рука схватила меня за ворот и потащила назад, а я отбивался от вас и руками и ногами. Но у вас в руках, донна Элиза, была свеча, и я увидел, что это были совсем не вы, а моя мать. Я не смел больше сопротивляться и сильно испугался, потому что мать моя умерла. Но мать взяла мой узел и начала вынимать из него все вещи. И мать при этом смеялась, и лицо у нее было веселое, и я тоже был рад, что она не сердится на меня. И как странно: она вынимала из узла все те изображения святых, какие я вырезывал, сидя у вас в лавке, и все они были одно прекраснее другого. «Можешь ты теперь вырезывать такие прекрасные изображения, Гаэтано?» — просила мать. «Да» — ответил я. — «Так ты можешь этим послужить Богу», — сказала мать. — «Значит, мне не надо уходить от донны Элизы?» — «Нет», отвечала мать. — И как раз в эту минуту вы разбудили меня!

Гаэтано торжествующе взглянул на донну Элизу.

— Что этим хотела сказать мать?

Донна Элиза задумалась.

Гаэтано откинул голову назад и засмеялся.

— Мать хотела сказать, донна Элиза, что вы должны меня отдать научиться вырезывать прекрасные изображения ангелов и святых, и этим я послужу Богу!

III. Крестовая сестра.

На благородном острове Сицилии, где сохранилось древних обычаев больше, чем где-либо на юге, принято, что каждый человек еще в детстве выбирает себе «крестового брата» или «крестовую сестру», и впоследствии они крестят друг у друга детей.

Но не в этом только заключаются их обязанности. Крестовые братья и сестры должны любить друг друга, помогать один другому и мстить друг за друга. Крестовому брату можно доверить сокровеннейшую тайну. Ему можно поручить деньги и возлюбленную, не боясь быть обманутым. Крестовые сестры так же верны друг другу, как если бы они были рождены одной матерью, потому что союз их заключен перед Сан-Джиованни Баттиста — святым, которого боятся больше всего.

В обычае также, что бедные люди приводят своих детей к богатым и просят принять в крестовые братья своих сыновей или дочерей. А какое прелестное зрелище, когда в день святого маленькие по-праздничному одетые дети проходят по улицам города и ищут себе крестового брата или сестру! Когда родителям удается найти своему сыну богатого крестового брата, они так радуются, словно оставляют своим детям в наследство целое поместье.

Когда Гаэтано приехал в Диаманте, в лавке донны Элизы постоянно вертелась маленькая девочка. На ней была красная пелерина и остроконечная шапочка, из-под которой выбивалось восемь крупных черных локонов. Это была Джианнита, дочь донны Оливии, торговавшей зеленью. Донна Элиза была ее крестной матерью и часто думала о том, что бы она могла сделать для нее.

Поэтому, когда наступил Иванов день, донна Элиза заказала экипаж и поехала в Катанию, отстоявшую в четырех милях от Диаманте. Она взяла с собой Джианниту, и обе они были в лучших праздничных одеждах. На донне Элпзе было черное шелковое платье, отделанное стеклярусом, а на Джианните — белое кисейное с цветной каймой. В руках Джианнита держала корзинку с цветами, на которых сверху лежала спелая граната.

Путешествие прошло благополучно для донны Элизы и Джианниты. Когда они, наконец, приехали в Катанию, сверкавшую своей белизной на черной почве лавы, экипаж их подъехал к самому великолепному дворцу во всем городе.

Это было такое величественное и огромное здание, что маленькая Джианнита совсем оробела при одной мысли войти в него. Но донна Элиза смело вошла в дом, и ее провели к кавальеро Пальмери и его жене, которым и принадлежал дворец.

Донна Элиза напомнила синьоре Пальмери, что они были подругами детства, и просила позволить Джианните выбрать себе в крестовые сестры их дочь.

Синьора Пальмери дала свое согласие и велела позвать маленькую синьорину. Это была маленькая куколка из легкого шелка и венецианских кружев, с большими черными глазами и длинными вьющимися волосами. Ее маленькое тельце было такое тонкое и хрупкое, что его почти не было заметно.

Джианнита протянула ей корзинку с цветами, и она милостиво приняла ее. Она долго задумчиво смотрела на Джианниту, обошла ее вокруг, и ей страшно понравились ее гладкие, ровные локоны. Она сейчас же побежала за ножом, разрезала пополам гранату и подала половину Джианните. Они ели гранату и, держась за руки, говорили вместе:

«Сестрица милая моя!

Я — твоя, а ты — моя!

Твой — мой дом и очаг,

Твой — моя удача и успех,

Твой — мой уголок в раю!»

Потом они поцеловались и назвали друг друга крестовыми сестрами.

— Ты всегда мне будешь верна, сестрица, — сказала маленькая синьорина, и обе девочки были серьезны и взволнованы.

И они так подружились, что заплакали, когда пришлось расставаться.

С тех пор прошло уже двенадцать лет, и крестовые сестры жили каждая своей жизнью и никогда не видались. Все это время Джианнита мирно жила в родительском доме и ни разу не была в Катании.

Но тут случилось нечто чудесное.

Однажды после обеда Джианнита сидела в комнате позади лавки матери и вышивала. Она была искусная работница и часто была завалена работой. Но от вышиванья глаза быстро устают, а в комнате Джианниты было темновато. Поэтому она приоткрыла дверь в лавку, чтобы к ней проходило больше света.

Только что пробило четыре часа, когда мимо лавки прошла вдова мельника Роза Альфари.

Лавка донны Оливии производила с улицы очень приятное впечатление. В полуоткрытую дверь виднелись корзины со свежей зеленью и спелыми плодами, а в глубине вырисовывалось очертание красивой головки Джианниты. Роза Альфари остановилась и начала болтать с донной Оливией только потому, что лавка ее выглядела так приветливо.

Роза Альфари вечно жаловалась и плакалась. И теперь она стонала о том, что ночью ей придется ехать одной в Катанию.

— Какое несчастье, — говорила она, — что почтовая карета проходит через Диаманте ночью. В дороге я засну, и у меня украдут деньги. И что мне делать в Катании в два часа ночи?

Джианнита вдруг крикнула из лавки: