Достижения и недочеты розыскной и следственной практики

Опыт анализа доказательственных улик

Пособие для органов расследования

Введение

Искусство расследования преступлений и анализ доказательственных улик

Деятельность органов, призванных законом к борьбе с преступлениями, в той части, которая относится к процессу расследования преступлений, слагается из целого ряда разнообразных и часто технически весьма сложных актов.

Эти акты или действия органов милиции, уголовного розыска и предварительного следствия в конечном итоге направлены к единой цели установления доказательств в каждом отдельном уголовном деле, находящемся в стадии расследования. Самый же процесс установления доказательств совмещает в себе отдельные моменты, относящиеся к собиранию, исследованию и оцени доказательственных фактов или улик.

Только все доказательства, установленные по делу, в их совокупности, кладутся при окончательном разрешении дела в основу приговора суда.

Отсюда понятно, какое огромное значение при расследовании преступлений, в процессе собирания, исследования и оценки доказательств, имеют как соблюдение всей сложной техники расследования, так и правильное применение методов исследования истины в уголовных делах.

Главными и наиболее общими требованиями, обусловливающими достижение истины в уголовном деле, в отношении доказательственных фактов, подлежащих проверке и исследованию на суде, учение о доказательствах признает следующие:

1) Все доказательственные факты, устанавливаемые при производстве расследования, должны иметь характер достоверности. Поэтому все фактические обстоятельства, которыми доказывается состав преступления в данном деле, должны быть выяснены и проверены настолько, чтобы наличность их существования была очевидной, и достоверность их не подлежала сомнению. Это относится как к физическим фактам, т. е. к действиям (или, наоборот, бездействию), событиям и последствиям, из которых слагается состав исследуемого социально-опасного деяния, так и к фактам психологического характера, относящимся к личности совершителя преступления или других прикосновенных к делу лиц и определяющим степень вменения и ответственности обвиняемого, степень сознательности, правдивости, правильности внутренних восприятий и, вообще, психического состояния тех или других лиц, показания которых выступают доказательствами в деле.

2) Отсюда вытекает и с этим первым требованием связано требование о надлежащей полноте доказательств. Расследование должно охватить и осветить все стороны данного исследуемого дела: все отдельные моменты преступного деяния должны быть выяснены (время, место, обстановка преступного деяния, цели и мотивы его совершения и т. п.); все вопросы, возникающие при расследовании и имеющие непосредственное или косвенное отношение к исследуемому преступному деянию, должны получить те или другие точные ответы, в пределах возможных достижений, которыми располагает аппарат расследования. Собранные по делу доказательства должны иметь исчерпывающий характер.

3) Истинность доказательств, в смысле «чистоты» источника, откуда получены эти доказательства, является третьим требованием, касающимся значения доказательственных фактов в уголовном деде, что также связано с требованием достоверности доказательств. Всякие слухи, неизвестно откуда исходящие, анонимные заявления, факты, передаваемые как сплетни или предположения, — не могут служить в деле доказательственными уликами, если они не проверены или при проверке не подтвердились. Это требование обязывает расследующий орган относиться осторожно ко всякого рода неясным, неточным, имеющим подозрительный характер или прямо лживым и подложным сведениям и источникам доказательств, и подвергать их в каждом отдельном случае серьезнейшей проверке, для установления их «чистоты» или истинности.

4) Наконец, всесторонность и объективность оценки доказательств является также существенным требованием и предпосылкой успешного и правильного расследования. Поэтому, при расследовании представляется недопустимым принятие за улику добытого факта ни на основании произвольного предположения, не подтверждаемого доказательствами, ни на основании одностороннего предвзятого предположения, которое, хотя и имеет под собой кое-какие видимые основания в известной стадии расследования, но опровергается в процессе дальнейшего хода следствия. Чтобы приобрести значение доказательства, каждый факт, допускающий альтернативное объяснение, должен получить подтверждение в ту или другую сторону — другими фактами, имеющими характер достоверности.

Только при соблюдении всех этих условий, а именно при полной достоверности собранных по делу доказательств, при условии полноты обследования всех существенных обстоятельств дела, при не вызывающей сомнения в подлинности и чистоте источников доказательств и при всесторонней объективной их оценке— расследование может дать суду надлежащий материал для правильного суждения по делу.

В соответствии с предъявленными основными требованиями к уголовным доказательствам, теория и практика расследования уголовных дел дает нам и целый ряд правил, относящихся к порядку и способам исследования доказательств, которые будут нами даны ниже при изложении отдельных казусов в очерках этой книги.

Самое применение методов и приемов уголовного расследования, как мы укажем далее, кроме того, требует некоторого искусства в пользовании ими.

Под искусством в области расследования преступлений мы понимаем уменье, в отдельных наиболее сложных случаях, собрать и закрепить в актах расследования наиболее полноценный материал по делу, использовав при этом методы, приемы и научно-технические способы исследования, дать правильное объяснение отдельным неясным и загадочным моментам в деле, дать надлежащую оценку обнаруженных фактических данных и наметить правильные начальные пути, по которым расследование может безошибочно напасть на след совершителя преступления.

К сожалению, до сих пор у нас на ряду с достижениями в области розыскного и следственного дела имеется ряд упущений и дефектов, с некоторыми из которых мы встретимся в последующем изложении. Мы поставили себе задачей в настоящей книге дать некоторое углубление практической работе этих работников и в виде опыта дать для них пособие, основанное на анализе отдельных казусов уголовной советской практики последних лет.

Нередко одни преступления, которые в момент их обнаружения казались просто объяснимыми и по которым расследование в самом начале уже давало как-будто полную картину совершившегося, в дальнейшем затемнялись целым рядом случайных побочных обстоятельств и мелочей, которые мешали точному выяснению и установлению основных моментов расследования.

С другой стороны, преступления, совершители которых в момент обнаружения этих преступлений не были найдены и бесследно скрылись, оставались совсем не раскрытыми, и дело представлялось «загадочным», или, в лучшем случае, в процессе расследования, добывались более или менее веские, а иногда и сомнительные «косвенные» улики против заподозренных лиц, на основании которых эти лица и привлекались затем к следствию в качестве обвиняемых.

Наблюдались в практике и случаи другого порядка. Одно какое-либо сложное и запутанное дело о преступлении, которое казалось вначале загадочным, быстро затем развертывалось и, благодаря усилиям агентов розыска и следствия, получало всестороннее освещение, являя в конечном итоге вполне раскрытое преступление, совершители которого были найдены и изобличены; и в результате следствие давало полную и яркую картину преступления.

В подобных случаях сравнительно различные результаты расследований, сравнительная успешность одних или неудача других, полнота обследования или, наоборот, недостаточная разработка материалов дела, наконец, ошибки или исключительные достижения в работе по расследованию — объясняются, с одной стороны, различной подготовкой лиц, принимавших участие в расследовании, их сравнительно различным опытом; с другой стороны, сложностью и трудностью исследования дел, требующих приложения к данному индивидуальному случаю правил научно-уголовной техники и установленных наукой и принятых процессуальной практикой методов исследования и оценки доказательств.

Знание этих методов и навык в приложении их на практике — таков путь к качественно-удовлетворительному следствию.

Навыки и опыт в искусстве расследования, получаемый в результате длительной разработки отдельных дел, возникающих каждое в своеобразной обстановке, все же дает возможность при изучении процесса расследования уже законченных дел прибегнуть к ряду объективных более или менее достаточных, технических приемов, обеспечивающих успешное расследование дела. Нельзя утверждать, что расследование есть только одно искусство; техника знает и здесь ряд приемов, которые более или менее обеспечивают от ошибок. Конечным идеалом является такое положение вещей, при котором следственная деятельность органов по расследованию преступлений будет, по возможности, расчищена от всяких ошибок. Это, конечно, идеал, но, тем не менее, нет никаких оснований считать, что он является недостижимым.

Указывая, с одной стороны, на важность и сложность работы по расследованию преступлений, отмечая в то же время не всегда и не везде достаточно успешную работу наших органов расследования, и учитывая, 6 другой стороны, существующую потребность в практических пособиях и руководствах в этой области, мы поставили себе задачей на основании изучения нескольких наиболее характерных уже законченных уголовных дел из практики советского пролетарского суда последних лет, сделать опыт примерного анализа оценки доказательственных улик в процессе расследования преступлений.

Так как наш труд не преследует задачи дать общее руководство по технике расследования преступлений, а имеет казуальный характер и дает в очерках примерный анализ установления доказательств по отдельным делам, в соответствии с требованиями научно-уголовной и процессуальной техники и учения об уголовных доказательствах, то естественно, что наш метод изложения материалов отличается от плана и системы изложения учебников и руководств по тем же вопросам.

В то время как в учебниках и руководствах по предметам уголовно-процессуального права и по теории и технике расследования материал располагается по предметной программе или в порядке изложения и объяснения отдельных процессуальных моментов с приведением в соответствующих главах для иллюстрации абстрактных или конкретных примеров, мы в своей книге даем изложение содержания целого ряда дел в форме отдельных очерков, при чем в каждом очерке излагаем последовательно важнейшие стадии в процессе расследования данного преступления и вместе с тем, подвергая критике методы собирания, исследования и оценки доказательств по данному делу, отмечаем в одних случаях ошибки, неправильные уклоны или процессуальные упущения, допущенные, по нашему мнению, в стадии дознания или следствия, а в других случаях указываем положительные результаты и достижения в деле установления доказательств, и попутно же в изложении даем обобщающие выводы, логически вытекающие из сделанного нами разбора и оценки розыскных и следственных действий, произведенных в целях установления доказательств по данному делу.

Из числа многих законченных дел, которые нами изучены и разобраны, мы взяли наиболее типичные казусы, которые дают или примеры образцово проведенного расследования в смысле быстрого, полного и всестороннего выяснения всех фактических обстоятельств дела и полного установления доказательственных улик, или же такие примеры, где в процессе расследования были допущены какие-либо характерные нарушения норм процессуального права, или же уклонения от нормальных методов исследования истины и установления и оценки улик.

Кроме того, в настоящее издание включены несколько очерков с анализом некоторых дел, имеющих особо актуальное значение в условиях обострения классовой борьбы.

Предлагая в указанном разрезе описание процессов расследования преступлений по отдельным уголовным делам, проходившим в практике советских судов, и отмечая то, что было сделано органами розыска и следствия по этим делам и то, что, по нашему мнению, могло и должно было бы быть сделано в пределах использования всех возможностей, которые дает нам техника розыскного и следственного процесса, мы и полагаем, что предлагаемая читателю книга может в указанном отношении оказаться полезной в деле расследования преступлений для наших следователей и органов уголовного розыска, всегда имеющих возможность столкнуться в своей практике со случаями, аналогичными с описанными в наших очерках.

Быстрота и полнота планового расследования преступлений. Достижения в практике уголовного розыска. (Дело об убийстве Ольги Чумаковой)

Выяснение событий, предшествовавших исчезновению Ольги Чумаковой, определившее дальнейшее направление розысков. — Установление промежуточных моментов исследуемого события. — Изъятие из земли трупа неизвестной убитой женщины и установление тождества личности трупа. — Корешки плацкартных билетов, как уликовый материал, осветивший существенный момент дела. — Значение повторного обыска у обвиняемого и его результаты. — Исчерпывающий характер установления доказательств в процессе дознания и розыска.

При расследовании загадочных дел об убийствах, где самое преступное событие предполагается только вероятным и где в момент начала расследования не имеется налицо объекта преступления (трупа), в задачу органов дознания и розыска входит прежде всего обнаружение жертвы преступления, нахождение трупа исчезнувшего лица.

В подобных случаях чрезвычайно трудно бывает найти исходную точку и наметить правильный путь, по которому должны быть направлены розыски, и не менее трудно бывает при этом собирать и закреплять объективные данные, которые могут в дальнейшем служить доказательственными фактами по делу. Быстрота темпа розыскных действий и вместе с тем установление связи отдельных эпизодов одного и того же исследуемого события в одну стройную цепь доказательств по намеченному плану, который указывается логикой фактов, — обычно в таких случаях обеспечивают успешность расследования.

Так было в деле об убийстве гр. Ольги Чумаковой, раскрытие которого являет образец достижений уголовно-розыскного расследования и притом такого расследования, в котором быстрота работы розыскной инспектуры сочеталась с исчерпывающей полнотой собранных по делу доказательств, увязанных общим планом, по которому естественно и логически правильно направлялось расследование, в виду чего легко и в кратчайший срок было раскрыто весьма сложное дело и были всесторонне освещены все моменты такого преступного события, начальный и конечный акты которого раскинулись на далеком протяжении двух соседних губерний.

* * *

На одной из окраинных улиц г. Москвы в конце 1923 г. проживала гр. Ольга Семеновна Чумакова, занимая совместно с другими жильцами небольшую квартирку старого дома, заселенного, как и большинство домов этого района, преимущественно рабочими, занятыми или работающими на окрестных фабриках. В соседстве с ней, в другом доме, проживала ее мать, находившаяся на иждивении другой дочери Ксении Сергеичевой, работавшей на лакокрасочном заводе.

Сама Ольга Чумакова уже давно находилась без работы, зарегистрирована бала на бирже труда, как безработная, и жила на свои имевшиеся у нее кое-какие сбережения. Около 10 лет назад Чумакова потеряла мужа и, оставшись вдовой в возрасте около 30 лет, продолжала работать на одной из фабрик, где познакомилась с демобилизованным рабочим, москательщиком по профессии, Романом Григорьевичем Григорьевым. В 1918 году Чумакова сблизилась с Григорьевым во время одной из поездок за продуктами и после того находилась с ним в связи около 5 лет. Григорьев был женат и имел 5 человек детей. Скрывая свою связь от жены, Григорьев приходил на квартиру к Чумаковой, оставаясь иногда у нее и ночевать.

Однако, в июле месяце 1923 года между Григорьевым и Чумаковой произошла ссора, закончившаяся разрывом: Григорьев самовольно взял у портного, живущего в одном доме с ним, костюм, заказанный Чумаковой из ее материи, и присвоил этот костюм себе. Чумакова подала жалобу в народный суд, обвиняя Григорьева в присвоении принадлежащего ей костюма. Так дело шло до зимы; Григорьев у Чумаковой не бывал, и связь у них прекратилась. Между тем, на 7 декабря было назначено в нарсуде дело Чумаковой с Григорьевым. Накануне этого дня Чумакова сообщила проживающим с ней в одной квартире гр. Юрасовой и Ивановой, что она помирилась с Григорьевым, так как он ей «покорился», что суд с ним она прекращает. Об этом же она сказала и своей сестре и матери, вместе с тем сообщив им неожиданную для них новость, что она уезжает с Григорьевым на его родину, в Смоленскую губ., куда он зовет ее к своим родным, где они построят себе свой дом, для чего она и берет с собой свои последние сбережения и ценные вещи.

7 декабря Чумакова на суд не пошла, а 9 декабря, в воскресенье, она упаковала в корзину свои пожитки, собрала ценные вещи, в том числе имевшиеся у нее несколько золотых монет по 10 руб., 8 червонцев денег, часы с шейной цепочкой, три золотых кольца с камнями и т. п. и уехала на извозчике на Виндавский вокзал.

Через некоторое время, однако, сестра и мать Чумаковой узнали, что Григорьев находится в Москве и никуда не уезжал.

Так как в течение трех недель с отъезда Чумаковой никаких сведений о местопребывании ее родные получить не могли, то мать Чумаковой обратилась 3 января с заявлением в отделение милиции, прося произвести розыски ее исчезнувшей дочери. Опрошенный милицией Григорьев объяснил, что он с июля месяца покончил всякие сношения с Чумаковой и с тех пор с ней не видался, и сам он никуда в декабре не уезжал. Близкие соседи Григорьева подтвердили, что Григорьев с 5 декабря никуда из дома не отлучался и не выезжал.

15 января сестра Чумаковой, Ксения Сергеичева, подала в Московский уголовный розыск новое заявление, прося произвести следствие по делу об исчезновении ее сестры, указав при этом, что хотя Григорьев и утверждает, что он с июля месяца не встречался с ее сестрой, однако есть свидетели, которые могут удостоверить, что они видели Григорьева вместе с ее сестрой накануне отъезда сестры.

В дальнейшем МУУР’у удалось установить, что Ольга Чумакова убита.

Прежде всего, как и следовало это сделать, опросами близких лиц, живших в соседстве в одной квартире с Ольгой Чумаковой, были подробно выяснены все события последних дней, предшествовавшие отъезду Чумаковой, при этом было установлено следующее.

В начале декабря к Ольге Чумаковой приходил в течение нескольких дней, почти ежедневно, племянник Григорьева, Степа, который оставался у Чумаковой до 11–12 час. ночи, играл в присутствии мальчиков, живущих в квартире Чумаковой, Кости и Миши Слуховых, на балалайке, принадлежащей одному из этих мальчиков, звал «тетю Олю» к себе в деревню. Накануне дня, назначенного в нарсуде для разбора дела Чумаковой и Григорьева, т. е. 6 декабря, тот же Степа (как оказалось, действительно, племянник Григорьева, Степан Нефедов. Кудрявцев) вечером приходил в квартиру Чумаковой, вызвал ее из комнаты, после чего Чумакова ушла с ним в пивную, откуда вернулась в 7 час. вечера и по возвращении рассказывала живущей в этой же квартире Анне Ивановой, что помирилась с Григорьевым. После того, уже 8 декабря, часов в 5 вечера, сам Григорьев приходил вместе с Чумаковой в ее квартиру, но пробыли они в квартире только минут 10, после чего вышли, а затем Чумакова, повидимому, что-то забывшая взять, сейчас же вернулась и опять ушла.

Опрошенный агентом МУУР’а Григорьев продолжал утверждать, что он с июля месяца порвал всякую связь с Чумаковой и с ней не встречался нигде, если не считать случайных встреч на бирже труда, что ничего об отъезде Чумаковой он не знает, что же касается племянника его, Степана Кудрявцева, то, действительно, последний приезжал к нему из деревни 2 декабря, в надежде здесь найти какую-нибудь службу, но 7 декабря уехал из Москвы обратно в деревню. Произведенным в квартире Григорьева 1 февраля обыском ничего подозрительного обнаружено не было и никаких вещей, принадлежавших Чумаковой, найдено не было, а свидетели, знавшие близко обиход Григорьева, продолжали утверждать, что Григорьев в декабре никуда из Москвы не уезжал. То же самое подтвердила и жена Григорьева.

Все указанные выше обстоятельства внушали основательное подозрение против Григорьева, однако, никаких прямых улик против Григорьева в убийстве Чумаковой не было, да и самый факт возможного убийства Чумаковой ничем не подтверждался: никаких сведений о нахождении в Москве трупа убитой женщины, похожей по приметам на Чумакову, не было.

Представлялось вероятным, что Чумакова могла быть убита не в Москве, а в пути, при чем в этом деле мог принять какое-то участие Степан Кудрявцев.

МУУР’ом был командирован агент уголовного розыска в Смоленскую губ, на родину Григорьева, в дер. Поповцево, Монинской вол., Бельского уезда, куда уехал приезжавший в Москву в начале декабря племянник Григорьева Степан Кудрявцев. Произведенным там дознанием и в частности опросами Степана Кудрявцева и отца последнего, Нефеда Кудрявцева, 8 февраля 1924 года удалось лишь установить, что Степан в конце ноября поссорился со своим отцом и уехал без его ведома в Москву, а когда отец его, предполагая, что сын находится в Москве, написал Григорьеву письмо, чтобы он присылал сына домой, то Степан и вернулся домой, приехав в деревню около 8 декабря. Сам Степан Кудрявцев объяснил при этом, что в бытность его в Москве он, действительно, был у Чумаковой раза три, что познакомился он с ней в этот же приезд в Москву совершенно случайно на рынке. Обыск, произведенный у Кудрявцевых, никаких результатов не дал.

Внезапное исчезновение Ольги Чумаковой 9 декабря 1923 года из Москвы оставалось, таким образом, загадкой. Предположение, что Чумакова могла быть убита на пути из Москвы при участии Григорьева и Кудрявцева, представлялось. однако, весьма вероятным. С одной стороны, не возникало сомнения в том, что Чумакова выехала из дома с намерением ехать с Григорьевым к нему на родину, куда за два дня уехал Кудрявцев, и что Григорьев и Кудрявцев виделись последние дни перед отъездом с Чумаковой. С другой стороны, представлялись чрезвычайно подозрительными объяснения Григорьева, отрицавшего почему-то свидание с Чумаковой накануне отъезда ее, и объяснение Кудрявцева о необычно странном знакомстве с Чумаковой на рынке и посещениях ее перед отъездом из Москвы.

Однако, при отсутствии в деле других улик, при отрицательных результатах обысков, произведенных у заподозренных лиц, и, наконец, при полном отсутствии сведений о смерти Чумаковой, которая бесследно исчезла, не могло быть и речи о привлечении в качестве обвиняемых в убийстве Чумаковой — Григорьева и Кудрявцева. Перед уголовным розыском стояла трудная задача обследовать путь, по которому могла направляться по железной дороге Чумакова, выяснить, с кем она могла ехать, и не выезжал ли, действительно, с ней из Москвы Григорьев, который мог вскоре и вернуться обратно. В этом направлении и были в дальнейшем произведены розыски агентом МУУР’а, командированным из Москвы на родину Григорьева.

В деревню Поповцево, Бельского уезда, Смоленской губ., путь из Москвы лежит по Московско-Белорусско-Балтийской жел. дор. от Виндавского вокзала до ст. Нелидово, а далее до деревни Поповцево по грунтовой дороге около 30 верст.

После безуспешных розысков в деревне Поповцеве агент МУУР’а путем расспросов на ст. Нелидово попытался выяснить, какие лица 10 декабря, т. е. на другой день выезда Чумаковой из Москвы, прибыли с Московским поездом на эту станцию и где обычно приезжие, направляющиеся дальше отсюда на лошадях, останавливаются для отдыха. Оказалось, что на ст. Нелидово имеется дом для проезжающих, нечто в роде гостиницы, который содержит вдова крестьянина Вера Михайловна Чумарова со своей матерью. Из расспросов Чумаровой 9 февраля удалось узнать, что 10 декабря в 7 час. утра пришли к ней двое проезжих— мужчина и женщина, которые остановились у ней напиться чаю и заняли комнату в верхнем помещении ее въезжего дома, а так как к Чумаровой обращались извозчики с предложением отвезти пассажиров, то она спросила приехавшую женщину, не нужен ли им извозчик, на что женщина ответила, что за ними приедет на лошади племянник их, и, действительно, часов в 10 утра за этими проезжими приехал молодой человек, лет 17, который спросил, здесь ли остановились москвичи — «дядя Роман», на что она, Чумарова, ответила, что какие-то приезжие находятся наверху, куда и направился этот молодой человек, а вскоре затем мужчина и женщина с этим молодым человеком и уехали. Подробное описание внешности приезжих, со слов Чумаровой, совпадало с приметами Чумаковой и Григорьева. Мать Чумаровой, старушка, объяснила, что она также видела этих проезжих, когда они выходили все вместе с молодым человеком, приехавшим за ними на лошади, и садились в сани, при чем она обратила внимание, что люди эти хорошо одеты, а лошадь, на которой они уезжали, сероватой масти или чалая, была худая.

По предъявлении агентом розыска серо-чалой лошади Кудрявцева из дер. Поповцева, мать Чумаровой категорически опознала ее за ту самую лошадь, на которой уезжали приезжие москвичи со станции Нелидово, вместе с тем обе Чумаровы признали в предъявленном им в тот же день Степане Кудрявцеве того молодого человека — «племянника», который приезжал 10 декабря за приезжими— мужчиной и женщиной.

Удачные розыски, направленные по правильному и точно намеченному пути, — сразу приблизили расследование к конечному пункту: труп убитой Чумаковой после этого можно было ожидать найти только по дороге от ст. Нелидово на пути к Поповцеву.

Еще за день до опроса Чумаровых агентом уголовного розыска по прибытии на ст. Нелидово собирались сведения, не было ли обнаружено в районе прилегающих к станции местностей в декабре месяце трупа женщины, при чем были получены сведения, что в 7 верстах от станции Нелидово, в Цоткинской волости, в стороне от дороги, близ дачи Резникова, около 10–15 декабря был найден труп неопознанной никем женщины с разрубленным черепом, который и был похоронен.

Представителем МУУР’а немедленно телеграммой было затребовано из Бельского уездного уголрозыска дознание по делу о найденном трупе неизвестной женщины.

Актами этого дознания устанавливалось, что 12 декабря проезжавшими из дер. Лепешихи к ст. Нелидово двумя крестьянами в лесу, в стороне от дороги, в 3–4 саженях от нее, за канавой был найден труп убитой неизвестной женщины. Лицевая часть головы трупа, как видно из акта, осмотра трупа, совершенно отсутствовала, повидимому, была отрублена топором, так что опознать личность трупа было нельзя; черепная кость раздроблена на мелкие куски. Верхнее платье и головной убор на трупе отсутствовали; сверх же нижнего белья на трупе оказалась одетой ситцевая белая черными точечками кофта, на шее серебряный крестик с цепочкой. Около трупа найдены женская приколка, искусственная челюсть с 14 зубами, одна сережка и женская гребенка. На шее в области гортани была обнаружена зияющая поперечная рана.

Вызванной из Москвы сестре Чумаковой Ксении Сергеичевой агентом розыска был предъявлен изъятый из земли труп этой неизвестной женщины, причем Сергеичева определенно опознала в этом трупе свою сестру Ольгу Чумакову, а в вещественных доказательствах, найденных на трупе и при нем, признала вещи, принадлежавшие ее сестре.

В дополнение к этим, достаточно веским прямым уликам, изобличающим Григорьева и Кудрявцева в убийстве Чумаковой, агентом розыска были, кроме того, добыты новые.

По возвращении в Москву с полученными результатами вполне раскрытого дела агентом МУУР’а была наведена справка по вопросу о порядке выдачи плацкарт лицам, едущим по железным дорогам, при чем было установлено, что плацкарты, выдаются пассажирам без представления ими личных документов, но с обязательным опросом их фамилий, причем билетным кассиром при выдаче билетов на скорые поезда фамилии записываются как на плацкарте, так и на корешке. После этого при осмотре 14 февраля в архиве отдела сборов правления М.-Б.-Б. жел. дороги агентом были обнаружены и приобщены к делу два корешка от плацкарт от 9 декабря на поезд № 7, ваг. № 2, на которых на обороте были карандашом помечены фамилии: на одном «Чумакова», на другом «Григорьев».

Эти доказательства, собранные в процессе расследования в пределах г. Москвы и Смоленской губ. в течение времени менее месяца путем целого ряда быстрых поверочных следственных действий, произведенных агентом МУУР’а, были вполне достаточны для привлечения Григорьева и Кудрявцева в качестве обвиняемых.

Наконец, 15 февраля агентами МУУР’а был произведен у Григорьева новый обыск, при котором в погребе под бочкой с капустой в земле было найдено спрятанными 47 штук золотых монет по 10 руб. и дамские золотые часики.

По объяснению жены Григорьева деньги золотом были нажиты лично ею еще в мирное время и спрятаны ею в погребе после ареста мужа по настоящему делу; точно также ей принадлежат и золотые часы. По предъявлении же золотых часов Ксении Сергеичевой, последняя признала их принадлежащими покойной сестре ее Ольге Чумаковой.

В дальнейшем, задержанные органами МУУР’а обвиняемые Григорьев и Кудрявцев были вновь допрошены и дали новые объяснения, причем Григорьев отрицал свое участие в убийстве Чумаковой, утверждая, что хотя он, действительно, поехал с Чумаковой к себе на родину, где хотел поселиться с ней, но при выезде со ст. Нелидово на лошади, на которой за ними приехал племянник Степан Кудрявцев, он, Григорьев, был совершенно пьян и заснул, а когда очнулся, то увидал себя лежащим в снегу на дороге у моста, недалеко от ст. Нелидово, после чего встал, вернулся на станцию и уехал обратно в Москву, думая, что ему изменила Чумакова и уехала с племянником. Кудрявцев же при новом допросе подтверждал свои прежние объяснения, отрицая свое участие в убийстве, говоря, что он даже и не приезжал на ст. Нелидово за дядей и Чумаковой. И только позднее, уже на предварительном следствии, Кудрявцев дал новое показание, объяснив, что когда они выехали со ст. Нелидово, то дядя его был пьян и заснул, и когда они проехали верст семь, то ему внезапно пришла мысль убить Чумакову за то, что она разрушила семейную жизнь дяди; в это время они ехали лесом; боясь, что дядя помешает ему убить Чумакову, он, Кудрявцев, вывалил дядю из саней, после чего ударил топором 3 раза по голове Чумакову и, заметив в это время ехавших по дороге людей, выбросил вещи Чумаковой из саней, а сам вернулся домой.

Таковы в общих чертах последовательные этапы произведенного агентом МУУР’а расследования дела об убийстве Чумаковой, окончившегося полным раскрытием этого хитро задуманного корыстного убийства.

Освещенное со всех сторон, в процессе дознания, это дело со стороны следователя, к которому поступили материалы расследования, потребовало лишь дальнейшего оформления дела и производства, в порядке 109 ст. Угол. — проц. код., отдельных следственных действий; предъявления обвинения обвиняемым, допроса их и составления обвинительного заключения. При этом, была привлечена и жена Григорьева по обвинению в укрывательстве убийства по 16 и 142 ст. Уг. код.

Смоленским губ. судом — Григорьев и Кудрявцев были приговорены к лишению свободы со строгой изоляцией — первый сроком на 10 лет, второй на 8 лет; жена Григорьева была признана по суду оправданной.

Мы остановились на этом деле, как на весьма характерном показательном примере образцово проведенного расследования.

С технической стороны, с точки зрения выполнения необходимых приемов собирания и установления доказательств лицом, производившим расследование, это дело представляет образцовый пример планомерного расследования, в котором все внимание было направлено на установление отдельных моментов исследования, которые могли иметь естественную связь между собой, и превратить только предположения, возникшие в начальный момент расследования, — в событие, безусловно достоверное. Полное обследование событий предшествовавших исчезновению Ольги Чумаковой в Москве, определило план расследования и направление, в котором нужно производить дальнейший розыск. Поездка в Смоленскую губернию наметила район, в пределах которого только и могли быть найдены концы преступного события. Установление факта проезда через ст. Нелидово 10 декабря москвичей, похожих по приметам на потерпевшую и подозреваемых, — указано место, где нужно искать труп исчезнувшей Чумаковой. Предъявление приметной лошади Степана Кудрявцева и его самого свидетельницам Чумаровым закрепляло достоверную связь между исследуемыми событиями и давало ряд новых неопровержимых доказательств, подтверждающих возникшее подозрение. Нахождение трупа и установление тождества личности убитой с личностью Чумаковой привело расследование к конечному моменту, связавшему все отдельные эпизоды исследуемого события— опять-таки в единую цепь достоверных фактов. Нужно было далее установить промежуточный момент пребывания в пути Чумаковой из Москвы до ст. Нелидово и установить, кто же сопровождал ее до ст. Нелидово, — и инспектором розыска находятся в железнодорожном архиве именные плацкарты ехавшей из Москвы Чумаковой и ее спутника — Григорьева. В результате цепь достоверных доказательственных улик тесно смыкается вокруг изобличенных подозреваемых, а новый обыск у Григорьева подкрепляет всю совокупность доказательств, давая новую улику и отрезав всякую возможность для обвиняемых отрицать факты, бесспорно установленные дознанием. Здесь, в порядке дознания и розыска не было произведено ничего лишнего, не было допущено никакого промедления, а в процессе собирания и установления доказательств неумолимая уголовная логика шла рука об руку с простейшей техникой выяснения и закрепления существеннейших моментов дела, дававших полноценный материал для установления достоверных, истинных фактов и для всесторонней оценки собранных доказательств. В следственной обработке добытых материалов расследования здесь уже почти не было надобности; вся техника раскрытия преступления простейшими методами, имеющимися в распоряжении розыскного аппарата, нашла в этом деле полное и достойное подражания отражение.

Оценка доказательств при неполноте обследования фактической стороны преступного события. Убийство или самоубийство. (Дело о смерти Марии Розановой)

Необходимость принятия мер к своевременному закреплению внешней обстановки преступления и следов, которые грозят с течением времени исчезнуть. — Существенный дефект дознания по делу Розановой: непринятие мер к выяснению вопроса о том, где и у кого находилась потерпевшая перед смертью последние 36 часов (в небольшом селении). — Серьезные упущения, допущенные при наружной осмотре трупа и производстве судебно-медицинского вскрытия. — Установление доказательств, относящихся к выяснению объективной стороны и субъективного момента исследуемого события. — Значение технически правильного фиксирования результатов исследования. — Методы фиксирования данных осмотра (протокол, глазомерная съемка, фотографирование). — Несогласованность экспертиз по одному и тому же вопросу, как результат неполноты дефектного расследования.

Если предыдущий очерк показывает нам пример планового расследования, сумевшего с самого начального момента полно и всесторонне охватить все моменты исследуемого события и конкретные методы и пути к разрешению стоявшей перед расследованием задачи, то в настоящем очерке мы хотим указать пример такого расследования, при котором с самого начала был допущен ряд таких дефектов, которые помешали закрепить в достоверных актах обстановку преступления и вместе с тем выяснить существеннейшие моменты делами которые в конечном результате крайне затруднили раскрытие истины и возможность получения твердых и вполне ясных выводов по делу.

В данном случае в значительной степени эти недочеты, как это будет видно из дальнейшего изложения, явились последствием, во-первых, отсутствия строго обдуманного плана, по которому должно было идти расследование и, во-вторых, чрезвычайно поучительной в методологическом отношении переоценки кажущейся простоты исследуемого события, допущенной при расследовании.

Вместе с этим в процессе начального расследования, когда закрепление первичных доказательств имеет особенно важное значение, мы здесь сталкиваемся с нередко наблюдаемыми упущениями как при производстве наружного осмотра трупа и осмотре места преступления, так и при производстве судебно-медицинского вскрытия, — и притом такими упущениями, которые относятся как к существу актов, так и к полноте фиксирования всего того, что этими актами устанавливалось.

Та несогласованность экспертиз, которая имела место в данном деле, с одной стороны, подчеркивает те требования, которые должны предъявляться экспертизе при разрешении спорных вопросов о причинах смерти (отравление или самоотравление), а с другой — указывает на то громадное значение, которое имеет для правильных выводов экспертизы качество начальных актов расследования в смысле их полноты, достоверности и всесторонности.

Из обширных материалов данного судебно-следственного казуса мы останавливаемся здесь на важнейших этапах дознания и следствия и на сюжете исследуемого события лишь постольку, поскольку это, по нашему мнению, безусловно необходимо для наглядного выявления указанных выше пробелов расследования и тех положительных выводов, которые вытекают из анализа актов дознания и следствия и имеют значение для установления и оценки доказательств не только для данного дела, но и для всякого сложного аналогичного случая.

* * *

В пятницу 5 июня 1925 г. в с. Грузинах Новгородской губ. в местности, известной здесь под названием Провиантской Горки, на расстоянии 50 шагов от квартиры капельмейстера N полка Цвингеля, женою последнего замечен был труп неизвестной женщины.

Дознание быстро справилось с задачей по выяснению личности покойной. Ею оказалась Мария Розанова, недавно окончившая акушерский техникум в Новгороде и 1 июня получившая назначение в Грузинскую больницу акушеркой. Дознание далее выяснило, что, приехав в Грузины утром 2 июня, Розанова остановилась у сестры милосердия Терентьевой. Вечером пришла к подруге своей Лялиной на Батановку, здесь осталась ночевать, а на другой день (3 июня) ушла на службу, а около 6 часов вечера зашла к Терентьевой, взяла из своих вещей какой-то пакетик или письмо и ушла, сказав, что скоро придет, но не пришла.

5 июня утром Розанова была найдена мертвой около дома Цвингеля, проживавшего на Провиантской Горке.

Где же была Розанова с б часов 3 июня по утро 5 июня?

Этого первоначальное дознание не установило. Более того, материалы дела показывают, что и определенных мер к выяснению данного вопроса ни дознанием, ни следствием вовремя предпринято не было.

Вовремя они, весьма вероятно, дали бы какие-либо результаты. Ведь «село Грузины настолько мало, что каждый знает, что другой делает, а тем более новый человек». А покойная именно была совершенно новым человеком в Грузинах.

Но ни в день обнаружения трупа, ни в ближайшие дни и даже недели широкого опроса граждан, на предмет выяснения возможной встречи кого-либо из них с Розановой в районе небольшого села (в среду вечером или в четверг), произведено не было.

И 35–36 часов между моментом, когда последний раз Розанову видели живой, и моментом обнаружения ее трупа на Провиантской Горке так и остались неразгаданными.

Позднейшие попытки найти ключ к загадке, естественно, уже не могли дать тех результатов, какие можно в таких случаях ожидать только при условии своевременно принятых мер.

Наружный осмотр трупа был произведен милиционером и врачом Грузинской больницы без промедления, в 9 часов 20 мин. утра 5 июня. По протоколу осмотра труп находился на открытом месте полянки, в 50 саж. от дома, в котором жила семья Цвингель. Труп лежал на правом боку, грудью и животом прилегая к земле; правая щека находилась на вытянутой правой руке, пальцы которой полусогнуты, ладонь направлена к земле. Левая рука, касаясь тела, согнута под острым углом, с согнутыми пальцами, ладонью вниз. Левая нога совершенно вытянута, а правая согнута под тупым углом. Покойная была одета в черный поношенный суконный жакет, черную поношенную юбку, лифчик, кофточку, рубашку, панталоны и чулки. Около сажени от трупа, за его спиной, лежал туфель с французским каблуком с правой ноги. Второго туфля нигде не найдено. В 1–1¼ арш. от головы лежала гребенка. В ушах серьги с красными камнями. Верхняя одежда помята, запачкана песком; нижняя часть юбки запачкана коровьим калом, кучи которого находились в расстоянии 1 четверти от трупа. «Нижние части одежды мокрые. Правый чулок мокрый, а левый сухой. Панталоны запачканы кровью, имеющей „бледный оттенок“. Окоченение трупа полное. Правая часть лица посиневшая, правая „прилегающая“ часть тела „красносинюшная“. Нижняя губа припухлая и красная. Кончик языка стиснут зубами. Изо рта сочится кровянистая жидкость. Никаких признаков насилия не обнаружено».

Производившие осмотр в конце протокола пишут: «причину смерти установить таким поверхностным осмотром не представляется возможным».

Осмотр действительно произведен в достаточной мере поверхностно. Одним из существеннейших пробелов его является отсутствие точного описания состояния одежды.

Накануне обнаружения трупа, в четверг, до глубокой ночи, лил с небольшими перерывами большой дождь. Спрашивается, в каком состоянии находилась одежда покойной? Была ли она мокрая или сухая?

В протоколе осмотра на данный вопрос, к сожалению, членораздельного ответа мы не находим.

«Нижние части одежды были мокрые?» Ну, а верхние?

Пробелы протокола осмотра впоследствии пришлось восполнять свидетельскими показаниями. Показания их, естественно, не могли восстановить картины с той точностью, как это было возможно бы сделать путем осмотра. В то время как по показанию одних свидетелей (священника Никольского, супругов Цвингель), одежда на покойной была мокрая, по показанию других, наоборот, одежда была настолько сухая, что исключала предположение о возможности продолжительного пребывания Розановой до смерти под дождем.

Производивший осмотр милиционер Клименко впоследствии на допросе показал:

«Вся одежда ее в верхней части была сырая, но не мокрая. За день до обнаружения трупа весь день и ночь шел сильный дождь. Так что внешнее состояние платья Розановой ясно указывало, что труп этот мог пробыть здесь всего лишь несколько часов».

Некоторые свидетели впоследствии указывали, что в волосах покойной были какие-то листья. В протоколе осмотра о листьях ничего не сказано. Протокол же осмотра местности вовсе составлен не был.

Каковы же условия местности? Дают ли они вероятность предположения (или, наоборот, исключают предположение) о том, что труп, если бы находился в месте своего обнаружения продолжительное время, мог оставаться никем не замеченным?

Подробный местный осмотр только и мог ответить на этот вопрос.

Но, как это ни странно, вопрос первоначально остался без всякой серьезной проработки и лишь впоследствии из крайне поверхностно составленного протокола осмотра выяснилось, что труп лежал на открытой поляне, что с крыльца дома Цвингеля его можно было, при некотором внимании, заметить; можно ли было заметить его, проходя от дома к мережам, из протокола опять-таки не понять. Вместо подробного местного осмотра в деле имеется весьма примитивный рисунок местности.

Как раз недалеко от места обнаружения трупа, как указывалось, находится пруд. На берегу его находились принадлежащие различным гражданам лодки, частью под замком, частью на привязи. Лодочники опрошены тогда же не были (это сделано позднее). Даже находившаяся вблизи лодка осмотрена не была. По крайней мере в материалах первоначального дознания и следствия никаких следов подобных изысканий нет.

Между тем, милиционер, который перевозил труп в покойницкую больницы, да и сам милиционер Клименко (производивший дознание) впоследствии, на допросе у ст. следователя показали, что у них складывалось убеждение, что труп привезли на лодке.

* * *

Вскрытие произведено в полдень 7 июня, т. е. более, чем через 18 часов после обнаружения трупа, при чем специальный судебно-медицинский эксперт, обслуживавший Новгородский уезд, приглашен не был.

Результаты вскрытия в протоколе описаны дословно так:

«Внутренний осмотр: По удалении кожных головных покровов и по вскрытии коробки черепа был вынут мозг покойной и на таковом оказалось: видимых изменений не имеется, кровоизлияний не обнаружено, но заметно наполнение вен кровью. В легких и сердце ничего ненормального не обнаружено. По вскрытии брюшной полости на желудке серозная оболочка насыщена кровью, а также вокруг привратника и желчного пузыря наблюдается излияние желчи. При насильственном открытии рта язык оказался немного высунутым и слегка прикушенным, слизистая оболочка рта бледна и цела. При выворачивании нижней губы заметны кровоподтеки как на губе изнутри, так и на вене. По вскрытии пищевода заметно в нижней его части кровоизлияние (гиперемия слизистой оболочки). При осмотре половых органов обнаружено, что девственная плева не цела, с внутренней стороны наблюдается двустороннее перерождение яичника. Матка значительно уплотнена и гиперемирована. Следов изнасилования не имеется. Для определения содержимого желудок был изъят».

Легко понять, в какой степени неудовлетворительно подобное вскрытие. Сердце, желудок, кишечник не вскрывались. О печени, почках и других органах, на которые приходится обращать сугубое внимание во всех случаях, когда возникает предположение о возможности отравления, в протоколе ни слова.

Выражение протокола «девственная плева не цела» не дает необходимого для принятия или, наоборот, для отрицания предположения о возможности изнасилования, нет представления ни и форме девственной плевы и имевшихся на ней разрывах, ни о числе их, ни о степени свежести.

Далее, что за характер имели «припухлость и кровоподтеки нижней губы и десны»?

Для химического анализа был взят желудок. И только. В протоколе забыли упомянуть о том, в каком растворе и какой концентрации консервировали желудок и внутренности трупа, что употреблено в качестве дезинфицирующей жидкости.

Результаты столь поверхностного вскрытия не замедлили сказаться. Вместо того, чтобы пролить свет на причину смерти Розановой, первое вскрытие внесло в дело воистину невообразимую путаницу. Как указывалось, для химического исследования был направлен только желудок; при химическом анализе в нем оказалось такое ничтожное количество сулемы, что возникло серьезнейшее сомнение в том, не внесена ли сулема случайно мытыми в сулеме перчатками или какими-нибудь предметами.

Прокурорский надзор вынужден был предложить произвести эксгумацию, т. е. вырытие трупа из могилы и вторичное его вскрытие, которое и было произведено губернским судебно-медицинским экспертом 9 июля, т. е. более, чем через месяц со дня обнаружения трупа на Провиантской Горке.

В летнее время не только лишний день, но и лишний час кладет на труп неизгладимый отпечаток, затемняющий истину.

Протокол вторичного вскрытия констатирует сильнейшую степень разложения трупа.

Если первый анализ показал ничтожные следы ртути, то второй, наоборот, обнаружил ртути до 2 граммов, т. е. в таком большом количестве, которое, при отсутствии к тому же заметных изменений в полости рта и кишок, по мнению губернских экспертов, доказывало случайное случайное сулемы при первом вскрытии, вследствие неопытности производившего вскрытие врача. Таким образом, исключалась возможность как отравления, так и самоотравления! Следствию пришлось усиленно заняться распутыванием того узла, который получился в силу недостатков первого вскрытия.

Какая жидкость была употреблена в качестве дезинфицирующей при вскрытии? Не была ли это сулема? В чем был консервирован труп? Производившие первое вскрытие врач и следователь отрицали употребление сулемы в качестве дезинфицирующей жидкости, и как могла попасть сулема в брюшную полость объяснить затруднялись. Сестра милосердия Терентьева на допросе в декабре показала:

«После вскрытия мы руки мыли сулемой, принесенной из больницы сиделкой Чулкиной. Сулемы был целый таз. Куда делась сулема потом — не знаю».

Что в тазу была сулема подтвердил и милиционер Клименко. Впоследствии Тереньева изменила свое показание, говоря, что вода или сулема была в тазу, она не знает, что таз принесла дежурная в тот день сиделка Чулкина. Чулкина (допрошена 27 февраля 1926 г.) показала, что она подала воду в кувшине, что же находилось в тазу — не знает.

Таким образом, вопрос о сулеме так и остается под большим сомнением.

В итоге губернская экспертиза дала следующее заключение: «Сомневаясь в возможности отравления Розановой сулемой, не может отрицать, на основании вышеприведенных данных, причину смерти и от шока, после удара кулаком в подбородок (припухание и кровоподтек нижней губы), зажатия рта (зажатый между зубами конец языка) и изнасилования (кровь на белье и острые края разрывов девственной плевы)».

В обоснование своего заключения губернский судебно-медицинский эксперт обращает внимание и на следующие подробности осмотра: 1) кровоизлияние и припухлость нижней губы вряд ли может говорить за ушиб от падения тела. Такие ушибы получаются на выступающих частях лица, как нос, скула, надбровные области; 2) острые края двух разрывов девственной плевы^[1] свидетельствуют о недавнем происхождении их; 3) измятость и запачканность в песок верхнего платья при лежании тела на поляне может говорить за пребывание Розановой в другом месте, имеющем песок; 4) мокрый чулок правой ноги с находящейся здесь же туфлей и сухой чулок с левой ноги, с потерянной и ненайденной туфлей, свидетельствуют, что покойная была принесена, а не пришла сама, потерявши в дороге левый туфель; 5) полное сохранение прически покойной трудно вяжется с представлением об отравлении сулемой, когда, согласно клинической картине, должно было бы произойти нарушение порядка не только в прическе, но и в завязках и застежках платья; 6) значительное количество сулемы, найденное во внутренностях Розановой при большом количестве жидкостей в полостях, дают основание думать за случайное попадание сулемы при вскрытии.

С другой стороны, загадочное исчезновение в течение 36 часов, нахождение трупа вдали от квартиры, припухание и кровоподтек на нижней губе и десне, зажатый между зубами и прикушенный язык, недавность разрывов девственной плевы, измятость платья при сохранении прически, кровь на белье, сухость левого чулка при потерянной туфле могут говорить за насилие, предшествовавшее смерти.

* * *

«Еще перед вскрытием трупа — заявляет следователь Б-в при допросе, — начальник милиции мне сообщил, что в числе вещей Розановой найден дневник, из коего видно, что Розанова намеревалась покончить жизнь самоубийством, а, в частности, отравиться сулемой». В дневнике имеются характерные записи.

«Читаю роман Арцыбашева, — пишет Розанова, — и вот там переживания некоей Нины. Как они похожи на мои. Такая же увлекающаяся, страстная натура, веселая, но струсившая в решительный момент. В конце-концов она все же отдалась, и вот мне кажется, что и меня ждет такая же участь».

В дневнике неоднократно упоминается о выпивках, в которых принимала участие Розанова.

В дневнике от 13 февраля Розанова пишет:

«В последнее время мучат какие-то кошмары. Хочу умереть. Много бы кажется дала за то, чтобы умереть естественной смертью, но, к сожалению, ничем меня не пробрать. Кроме насморка, ни одна болезнь не пристает. Так страшно иногда и подумать о самоубийстве. Мне кажется, что я почти должна это сделать. Думаю и о способе его. Револьвер, к сожалению, никак не могу достать. Был как-то Т. с ним, да… убрал под замок. Подожду еще удобного случая, в крайности на дежурстве в доме „Матери и ребенка“ стащу сулемы. Только вот мучиться долго от нее. Так, ведь, пожалуй, это и хорошо. Может быть, мне простит бог за мои муки. Я бы давно застрелилась, да проклятая робость мешает. Да и мама беспокоит. Что же ей останется в жизни? Почему же собственно я не хочу жить. Я хочу быть красивой, богатой, умной, любимой тем, кого я люблю. Вот это жизнь. Я же неумна и некрасива и не богата, а что главнее всего— нелюбима. Вот это так ужасно сознавать…».

Все это, естественно, порождало предположение самоубийства.

Если, к тому же, иметь в виду показание подруг покойной о том, что у Розановой находился пакет с кристалликами сулемы, которого, затем, в числе вещей не оказалось, что она 3 июня, зайдя к Терентьевой, забрала «не то письмо, не то пакетик», то мы и получим объяснение тех пробелов первоначального расследования, о которых уже было упомянуто выше. Ясно, версия о самоубийстве была принята с самого начала, как нечто почти установленное.

Создался такой объективно-предвзятый подход, когда истина дана, а не задана, когда от вывода идут к доказательствам и фактам, а не наоборот. Отсюда недостаточное внимание в выполнении элементарных требований техники расследования.

А элементарнейшие требования уголовной техники не были соблюдены не только в отношении первого вскрытия (внесшего такую путаницу в дело), но и в отношении вещественных доказательств. На покойной была рубашка с кровяными пятнами. Рубашка исчезла, а по словам одного из свидетелей, она была разорвана на куски и ею омывали труп. На вопрос: что сделать с бельем покойной, следователь советует таковое сжечь. Следы крови были и на панталонах покойной. Но и панталоны к вещественным доказательствам приобщены не были, и только потом из частных рук попали на экспертизу.

Показания лиц, близко знавших Розанову, однако, в значительной мере колеблют и эту опору, единодушно сходясь на оценке Розановой, как человека жизнерадостного, далекого от серьезной мысли о самоубийстве.

* * *

Что известно о последних днях Розановой? Розановой всего 21 год. Она только что закончила акушерский техникум. Только что пережила волнение зачетов. Наконец, наступает пора самостоятельной жизни. Об этой самостоятельности она давно мечтала, как мечтала о любви, красоте и богатстве.

Ее письмо сестре, написанное в разгаре зачетов, отражает эту жажду самостоятельности, страстное нетерпение.

«Вот весна. Ведь, эта весна принесет нам свободу от занятий, уж так надоело отсутствие самостоятельности. Скорее хочу…»

В доме К. в ночь на 29 мая собралась прощальная вечеринка.

Один из участников и организаторов вечеринки И-в серьезно увлекался Розановой. Она нравилась ему, как и многим другим, своей развитостью, жизнерадостностью, смелостью, недюжинностью. Ради нее он забывал жену и детей.

Вечеринка вызвала целую бурю сплетен и ненависти против Розановой со стороны жен К. и И-ва. Одна из них даже приходила на квартиру Розановой и ругала ее площадной бранью. Жена И-ва устроила бурную сцену не только мужу, но К-ву.

Между прочим, была произнесена угроза о том, что с Розановой еще «поговорят» в Грузинах. Все эти инциденты послужить стимулом к самоубийству не могли. Вот что показывает по этому поводу К-в, хороню знавший Розанову:

«Я далек от мысли, что те сплетни, слухи и обвинения, которые ей пришлось выслушать и переносить, могли бы сыграть решающее действие в отношении побуждения на самоубийство. По-моему, здесь хорошо обставленное убийство».

Через пару дней она направляется в Грузины на должность. Направляется по собственному желанию. Грузины для нее отнюдь не место вынужденной ссылки. Ее времяпрепровождение в Грузинах до среды 6 часов вечера нами уже было описано выше. Ей здесь пришлось пережить волнения, так как сначала ее, было, не хотели принять на службу (почему — не выяснено!). Но со службой дело вскоре уладилось.

Таким образом, до этого момента мы в следственных материалах не находим указания на какое-либо экстраординарное событие, которое могло толкнуть Розанову на самоубийство.

Если такое событие в действительности имело место, то оно, очевидно, произошло на протяжении того тридцатишестичасового промежутка, который отделяет момент, когда Розанова в последний раз заходила к Терентьевой, до момента обнаружения ее трупа на Провиантской Горке.

К сожалению, этим промежутком первоначальное расследование, как мы видели, интересовалось мало.

Что взяла из своих вещей Розанова, зайдя в последний раз к Терентьевой; взяла ли она пакетик с сулемой, или, быть может, пересланное с нею письмо на имя оставшегося невыясненным адресата в Грузинах? Куда направилась она, где была в ночь со среды на четверг, весь четверг (когда лил проливной дождь), в ночь с четверга на пятницу? Каким образом очутилась она на Провиантской Горке, у дома совершенно неизвестных ей людей? Каким образом она могла попасть туда, не будучи замеченной часовыми у складов? На все эти вопросы следствие ответа не дало.

* * *

По делу имеется утвержденное Ученым медицинским советом от 19 февраля 1926 г. заключение профессора Минакова. Заключение гласит, что Розанова умерла от самоотравления. Данное заключение и послужило основанием к прекращению дальнейшего производства по делу.

Экспертиза профессора Минакова представляет собой блестящий образец глубокого и четкого анализа всех добытых при расследовании данных. И, тем не менее, несмотря на свою глубину, несмотря на мобилизацию и соединение в одно стройное логическое целое всего того, что в деле хотя бы отдаленным образом говорило за самоотравление, рассеять описанных выше загадочных моментов и этой, несомненно блестящей экспертизе, по нашему мнению, не удалось. Основные моменты заключения профессора Минакова сводятся к следующему. Как уже было указано, результаты первого вскрытия, при химическом анализе показали крайне ничтожное количество яда, которое не могло служить причиной смерти.

Профессор Минаков оспаривает правильность заключения химической экспертизы о количестве обнаруженного яда, и, вместе с тем, дает ценные методологические указания для аналогичных случаев.

«Эксперт открыл яд в очень небольшом количестве, потому, вероятно, что не исследовал той жидкости, в которой находился желудок. Кроме того, необходимо иметь в виду, что при отравлении сулемой более или менее значительная часть ее выбрасывается наружу, вследствие повторной рвоты. Всосавшийся же яд обнаруживается при химическом анализе в наибольшем количестве обычно в почках, печени, селезенке; в желудке же его может оказаться сравнительно небольшое количество. Следовательно, нахождение в настоящем случае малого количества яда в желудке может быть также объяснено и бывшей у Розановой рвотой».

Второе вскрытие, как известно, наоборот, показало чрезмерно большое количество ртути в трупе. Но, по мнению профессора Минакова: «более или менее точное определение количества ртути во всем трупе, на основании данных анализа, невозможно. Специальное исследование показало, что при отравлении ртутью количество ее в разных органах тела бывает далеко не одинаково. Мнение эксперта, что во всем организме содержалось „примерно около 2 грамм сулемы“, является необоснованным».

Профессор Минаков отвергает случайное попадание сулемы, в виду показания врача, производившего вскрытие, о том, что сулема в качестве дезинфицирующей жидкости употреблена не была.

Но чем объяснить то, что при исследовании трупа Розановой губернским экспертом Георгиевским не обнаружено тех патолого-анатомических изменений, какие характерны для отравления сулемой. Профессор Минаков указывает, что изменения эти образуются лишь при подостром отравлении, при остром же, когда с момента принятия яда до наступления смерти проходит несколько часов, а не дней, в кишках и во рту изъязвлений не бывает.

В скобках заметим, что если яд был принят за несколько часов до обнаружения трупа, тем непонятнее становится вопрос о том, где пробыла 1½ суток Розанова.

То же обстоятельство, что в слизистой оболочке кишок, при вторичном вскрытии трупа, никаких особенностей не обнаружено, может быть всецело объяснено сильной степенью разложения трупа и «не доказывает, что никаких особенностей в слизистой оболочке в действительности не существовало перед смертью Розановой» (Здесь со всей остротой чувствуются пробелы первого вскрытия!).

По мнению проф. Минакова, нельзя быть уверенным в том, что упомянутые (в протоколе первого вскрытия) кровоподтеки были и на самом деле прижизненные кровоподтеки, а не трупная имбибиция, дающая часто повод к диагностическим ошибкам. Но если даже кровоподтеки и действительно существовали, то, ведь, нельзя доказать, что они произошли именно от удара кулаком в подбородок, а не от удара областью рта о какой-либо твердый предмет при падении покойной в болезненном состоянии, вследствие отравления. А прикушение языка наблюдается при разных видах как насильственной, так и естественной смерти.

Но не говорит ли об изнасиловании состояние девственной плевы, как его обнаружил при эксгумации трупа врач Георгиевский? Проф. Минаков считает невероятным, чтобы при исследовании гнилой плевы можно было детально рассмотреть не только ее форму и разрывы, но и даже определить, были ли края разрыва острые или неострые (тем самым, значит, вновь подчеркивается неудовлетворительность первого вскрытия, когда все эти детали могли быть установлены с точностью).

Считая, что данные дневника дают достаточное основание сомневаться в нормальности душевной деятельности Розановой, проф. Минаков еще подчеркивает то обстоятельство, что перед смертью у Розановой были менструации, во время которых у многих девушек резко меняется настроение и бывают припадки сильной тоски.

Проф. Минаков полагает, что Розанова умерла именно там, где был обнаружен ее труп, на это указывает и та поза, в которой труп был обнаружен.

«Едва ли можно допустить, чтобы принесенный откуда-либо и брошенный на землю труп принял такую позу во всех деталях».

То обстоятельство, что один чулок был мокрый, а другой сухой, по мнению проф. Минакова, чрезвычайно рискованно признать решающим в вопросе, было ли произведено над Розановой насилие и отчего последовала ее смерть. Чулок на левой ноге мог подсохнуть на ветре и солнце, отчего случайно правый мог быть более защищен. Левый туфель Розанова могла потерять. Но возможны разные предположения, и ни одному из них нельзя отдать предпочтения, за неимением в деле неоспоримых данных.

По мнению проф. А. И. Крюкова, также дававшего заключение по делу:

«Неприятность по службе могла быть той каплей, которая привела к исполнению давно задуманной мысли о самоубийстве. Можно предположить, что покойная, взяв из своего чемодана порошок сулемы, колебалась некоторое время (в ночь на 4-ое и день 4 июня), находясь в парке, затем, приняв огромную дозу сулемы, инстинктивно направилась через болото к жилью, где могла потерять вторую туфлю и, ослабев от отравления, не дошла до дома Цвингеля, легла в ложбинке, где найдена мертвой. Смерть Розановой, вероятно, произошла вечером 4 июни, судя по мацерации рук (показание Прасковьи Цвингель) и резкому трупному окоченению».

Главный судебно-медицинский эксперт Лейбович также, как и проф. Минаков, склоняется считать в данном случае наличие самоубийства. Но относительно того, где находилась гр. Розанова 36 часов и как попала на чужое ей место, по мнению Лейбовича, можно высказать только предположение… Легче предположить, что покойная умерла в каком-нибудь доме и после смерти принесена на место, где ее нашли, причем посторонняя рука привела прическу и платье в надлежащий вид. Местонахождение туфли указывает с вероятностью, что она принесена (или пришла) не со стороны болота, а с противоположной стороны.

Нельзя, наконец (замечает эксперт), отрицать и возможности того, что под влиянием мучений Розанова сама откуда-то направилась к пруду с целью утопления и по дороге умерла.

* * *

Таким образом, опыт расследования смерти Розановой с достаточной выпуклостью и рельефностью подтверждает следующие основные выводы:

1) Анализ данного казуса подтверждает необходимость для следователя отрешиться от всякой предвзятости, необходимость строжайшей проверки возникшего предположения, как бы правдоподобным оно ни казалось на первый взгляд. Собирание доказательств должно идти не только в направлении, совпадающем с предположением следователя, но попутно и с неменьшей тщательностью должны быть собираемы все наиболее существенные факты и материалы, идущие вразрез с возникшими у следователя предположениями. В данном случае, например, как мы видели, с самого начала расследования предположение о самоубийстве казалось наиболее вероятным. Но если бы при расследовании был соблюден только что упомянутый нами метод, то, без всякого сомнения, мы не стояли бы перед фактом таких крупнейших пробелов, какие нам пришлось отметить.

2) При производстве наружного осмотра трупа должно пользоваться научными указаниями, которые дает судебная медицина. Где это возможно (а в данном случае это было возможно) необходимо, чтобы при осмотре всегда находился судебно-медицинский эксперт. Когда с осмотром тела соединяется идентификация (т. е. определение тождественности), необходимо определение возраста, пола, роста и телосложения трупа. Для распознавания убийства от самоубийства, необходимо осмотру придать особо тщательный и возможно исчерпывающий характер, обращая внимание на род, характер и положение ран, на следы, на положение трупа, на так называемые раны «самозащиты» (являющиеся в результате попыток к оказанию сопротивления), на состояние обуви и т. д.; от внимания осматривающего не должна ускользнуть ни одна хотя бы самая мелкая особенность и деталь, могущие служить нитью к выяснению дела.

3) В особенности важно соблюдать все предписываемые судебной медициной правила и предосторожности при вскрытии трупа, на предмет распознавания отравления и самоотравления. В данном случае, например, для химического анализа был отослан только желудок, между тем, как для этого в подобных случаях экспертами должно быть отделено, кроме желудка с его содержимым, еще около метра тонких кишок, наиболее претерпевших изменение, с их содержимым, одна почка и вся моча из мочевого пузыря и треть печени с желчным пузырем. Совершенно недопустимо употребление таких приемов вскрытия, которые создают серьезную опасность внесения яда в процессе самого вскрытия.

4) Как при осмотре, так и при допросе недостаточно выявить все существенное для дела; не менее необходим умело зафиксировать выявленное путем составления протокола (что всегда обязательно), а в случаях, аналогичных данному, путем фотографической съемки. Только при таких условиях знакомящийся впоследствии с результатами осмотра, сможет составить о них точное и ясное представление.

В данном случае мы видели как резко протокол осмотра трупа противоречит требованиям точности, определенности и необходимой полноты. В протоколе осмотра местности, где был обнаружен труп, мы не находим сколько-нибудь достаточного освещения таких моментов, освещение которых является минимальной программой всякого протокола осмотра, как-то: а) места обнаружения трупа; б) путей, по которым покойная могла или сама придти или быть принесенной; в) места, где были обнаружены другие следы преступления; г) специфические особенности осмотра, и места.

Имеющийся в деле план местности совершенно неудовлетворителен и доказывает крайнюю желательность того, чтобы всякий, производящий дознание и следствие, усвоил технику так называемой «глазомерной съемки».^[2]

Три задачи в процессе расследования об убийстве. Обнаружение личности потерпевшей по частям трупа, нахождение убийц и выяснение мотивов преступления. (Дело Бандейкиной и Шершовой)

Методы установления личности убитой по частям трупа (идентификация). — Концентрация розыскных действий, производимых в различных районах. — Сочетание гласного расследования с агентурной разработкой. — Противоречия в показаниях свидетелей и подозреваемых и оценка этих противоречий при анализе доказательственных улик. — Психология свидетельских показаний. — Четкость и полнота расследования мотивов преступления.

В этом деле мы остановимся лишь на некоторых отдельных моментах, представляющих, на наш взгляд, выдающийся интерес с точки зрения техники расследования. Во-первых, здесь перед нами пример искусного, быстрого и точного установления по обнаруженным в различных районах частям трупа личности жертвы; во-вторых, безусловного внимания заслуживает та, почти исчерпывающая, полнота, продуманность и всесторонность собирания объективных доказательств, которая, в связи с проявленной при этом сообразительностью и инициативой, привела к блестящему результату, в смысле раскрытия личности убийц.

Наконец, выдающаяся четкость предварительного следствия, с выявлением и освещением психологии и мотивов преступления, представляет дополнительный рельефный штрих, завершающий общую картину умело проведенного следствия.

* * *

Начинаются довольно обширные материалы настоящего дела с весьма крупного упущения со стороны младшего милиционера 9 отделения Московской милиции. Стоя 23 марта 1924 г. на посту у Никитских ворот, в 8 час. вечера, он узнает, что на Малой Бронной улице подкинут ребенок. Придя по указанию сообщившего о происшествии мальчика к парадному подъезду д. № 2 на Малой Бронной, милиционер на ступеньках лестницы видит сверток, обернутый клеенкой, а в нем часть человеческого трупа. Вместо того, чтобы немедленно же через районное отделение милиции вызвать следователя, или хотя бы представителя МУУР, для производства подробного осмотра места обнаружения частей трупа и до прибытия их принять меры к сохранению обстановки, милиционер «поспешил» (по его собственному выражению при допросе) доставить находку в 9 отделение милиции.

О происшествии сообщено было ст. следователю Московского губсуда, который в тот же день, при участии судебно-медицинского врача, произвел осмотр найденных частей трупа, при чем оказалось, что они представляют собой нижнюю часть туловища от трупа женского пола, но без нижних конечностей, удаленных в тазобедерном суставе.

Того же 23 марта 1924 г., но несколькими часами раньше (в третьем часу пополудни) в другом районе (в районе 14 отделения милиции) по Кабанихину переулку у двери дворницкой сторожки обнаружена была верхняя часть туловища до живота, без головы и рук, также от трупа женского пола.

По вскрытии этих частей трупа было установлено, что обе части принадлежат одному и тому же трупу женщины сравнительно молодого возраста, при чем исследование наружных половых органов дало основание заключить о том, что покойная при жизни предавалась половым излишествам. Причину смерти, за отсутствием многих частей и особенно головы, определить не представлялось возможным; в отношении же орудия, которым было произведено разделение трупа на части, судебно-медицинский эксперт дал заключение, что таковым мог являться мясной или кухонный нож, при чем самое разделение было произведено сильной и ловкой рукой, привыкшей к этому делу.

Были также приняты энергичные, но безрезультатные меры к обнаружению недостающих частей трупа; по распоряжению ст. следователя для этой цели даже производилось обследование дна пруда на Коммунистической улице в двух имевшихся во льду прорубях, на промежуточном между ними расстоянии в 5 саженей.

Как крупный дефект дознания, при допросах лиц, имевших отношение к обнаруживанию трупа, необходимо отметить такие записи в протоколе: «мне прочитано показание моей жены Марии Степановой, которое я полностью подтверждаю».

Разумеется, оглашение показаний уже допрошенных свидетелей пред свидетелями, еще недопрошенными, чрезвычайно рискованный, с точки зрения расследования, и недопустимый, с точки зрения процессуальных требований, прием. Но, в данном случае, впрочем, он никаких ни положительных, ни отрицательных последствий не имел.

Никаких заявлений об исчезновении лица женского пола ниоткуда не поступало, и расследование стояло перед трудной задачей по выяснению личности убитой.

И задача эта была выполнена удачно. 28 марта 1924 г. МУУР обращается в десять отделений милиции г. Москвы с предложением:

«Собрать точные справки, не замечено ли где-либо в гостиницах, меблированных комнатах, постоялых дворах, ночлежных домах и т. п. местах и частных квартирах, где могли проживать или регулярно появляться женщины, занимающиеся тайной проституцией, исчезновения или длительного отсутствия кого-либо из указанных женщин, в возрасте от 20–25 л.».

Здесь обращает на себя внимание то, что угрозыск уже намечает, хотя еще достаточно широкий, но все же определенный круг лиц, как объект дальнейших изысканий. На основании данных судебно-медицинского вскрытия о том, что покойная при жизни предавалась половым излишествам, МУУР делает предположение, что убитая при жизни занималась проституцией; как указано будет ниже, МУУР здесь вплотную подошел к разгадке.

Вместе с тем, непосредственные розыски по делу продолжал инспектор МУУР. Была пущена в ход агентурная разработка, усиленно собирались сведем о жильцах домов, расположенных по соседству с теми, в которых обнаружены были части трупа. Таким путем 30 марта 1924 г. удалось получить сведения о том, что из кв. № 2, д. № 2/7 по Трехпрудному пер. в районе 15 отделения милиции 22 марта внезапно выбыла неизвестно куда проживающая там гр-ка, до сих пор на означенную квартиру не вернувшаяся. При полном отсутствии аналогичных сведений из прочих районов, а также при отсутствии заявлений об исчезновении, упомянутые сведения, понятно, приобретали огромное значение для дела. Действительно, при предъявлении жильцам этой квартиры — супругам Бандейкиным и Крыловой предметов, которыми были обернуты части трупа, а именно: столовой клеенки, сорочки, панталон и салфетки с меткой «О. Б.», последние заявили, что все эти вещи принадлежат Пелагее Николаевне Лебедевой, 22-х лет от роду, жившей в одной комнате с Бандейкиными, при чем Лебедева, уезжая из дому 22 марта в 6 часов вечера неизвестно куда, домой не возвращалась и 26 марта была выписана по домовой книге. В отношении упомянутой столовой клеенки опрошенные оговорились, что Лебедева лишь пользовалась совместно с Бандейкиными тем столом, который был покрыт этой клеенкой, — самая же клеенка являлась собственностью Бандейкиных.

Таким образом, одна часть задачи была решена; на решение ее потребовался всего недельный срок, — срок, весьма незначительный, если принять во внимание очерченную выше значительную трудность задачи.

Анализируя методы, при помощи которых удалось в данном случае достигнуть столь положительных результатов, можно сделать следующие выводы:

1) Указанному способствовало прежде всего тщательное и своевременное выяснение подробностей обнаружения частей трупа.

2) Большое значение здесь имело заключение медицинской экспертизы, не только установившее с несомненностью, что обнаруженные части трупа составляют части одного и того же трупа женщины, но и давшее ценное указание о ее возрасте и обратившее внимание на следы полового излишества.

3) Выводы МУУР’а о концентрации розысков преимущественно среди проституток можно рассматривать, как талантливую догадку, основанную в то же время на логически-правильной оценке результатов медицинской экспертизы.

4) Решающую роль сыграло умелое сочетание расследования агентурной разработки и надлежащее руководство последней, в смысле направления ее в сторону широкого и охватывающего несколько смежных районов собирания сведений, вытекавших из правильной оценки создавшейся по делу ситуации, в результате чего и удалось установить личность убитой.

* * *

Один этап следственного пути был благополучно пройден, но впереди еще не менее трудная задача — раскрыть убийцу и его возможных соучастников. Какими же приемами, спрашивается, удалось и эту задачу безошибочно решить в 3 дня?

Расследование начало с обстоятельных допросов тех людей, с которыми проживала покойная Лебедева, на предмет выяснения как образа жизни ее и взаимоотношений, так и всех более или менее существенных обстоятельств, предшествовавших смерти ее.

Первая была подвергнута допросу, как жившая в последнее время в одной комнате с Лебедевой, гр-ка Анна Бандейкина. Согласно показания Бандейкиной, квартира, в которой они проживают, была снята и отремонтирована Лебедевой в прошлом году. Лебедева нуждалась, будучи безработной, и нередко из-за безденежья обедала у кого-либо из своих жильцов. Своему сожителю Фирсову она передавала в тюрьму пищу; одновременно ее навещал некий Сергей Байков. В субботу 22 марта Лебедева отнесла передачу в тюрьму, возвратившись домой в 3 часа дня. Затем она около 6 часов вечера ушла из дому, одев на себя пальто Бандейкиной, так как собственного зимнего пальто не имела, и с тех пор более не возвращалась. Когда спустя 4 дня, 26 марта, к ним зашел Сергей Байков, то он нисколько не удивился исчезновению Лебедевой и просил их не заявлять об этом в милицию, убеждая, что взятое Лебедевой пальто Бандейкиной не пропадет, и Лебедева его пришлет. Действительно, на следующий же день, т. е. 27 марта, в их квартиру пришел какой-то мальчик, вручивший сверток с просьбой передать его «Вале», т. е. Шершовой. Когда развернули сверток, то в нем оказалось пальто Бандейкиной, а в кармане последнего записка, писанная Лебедевой, следующего содержания: «Валентина, не ждите меня, я уезжаю, прощайте, Поля». Таким образом, показание Бандейкиной бросило серьезное подозрение на гр. Байкова.

При наличии таких указаний, ничего необычного, конечно, не представляют собой дальнейшие шаги дознания, предпринятые в направлении проверки основательности возникшего подозрения против Байкова. Что здесь можно и должно отметить в качестве выдающегося момента, — это исчерпывающая полнота, с которой упомянутая поверка была осуществлена.

Нелишне, кстати, здесь отметить и один технический, хотя и мелкий, но досадный пробел, с которым приходится встречаться весьма часто. Расследование, допустим, как это мы имеем в данном случае, стремится установить точно, где, у кого, когда, в какие часы, по какому поводу бывал в течение значительного и исчисляемого несколькими днями периода времени подозреваемый. Допрашивается подозреваемый, допрашиваются свидетели, иногда в изрядном числе. Показания их разбросаны и перемежаются с другими актами расследования. Между тем потом все эти показания нужно сопоставить и сделать соответствующие выводы. В целях ясности и четкости выводов и подведения наглядных итогов следовало бы в подобных случаях эти итоги изображать графически в виде сводки или выборки из показаний обвиняемого и свидетелей на отдельном листе. Это значительно бы облегчило последующую ориентировку как суда и прокуратуры, так и самого следователя, при сопоставлении различных касающихся алиби показаний, в которых нужные по данному вопросу сведения часто тонут в море других, к нему никакого отношения не имеющих.

В данном случае проверка объяснений Байкова ослабила возникшее против него подозрение. Обыск результатов не дал, и свидетели подтвердили объяснения Байкова относительно времяпрепровождения в последние дни.

Сам Байков показал, что знает Лебедеву с 1918 года, вскоре же после знакомства он вступил с ней в половую связь, но последнее время будучи уже женатым, бывал у нее лишь как у хорошей знакомой; узнав от подруги Лебедевой о пропаже последней, он действительно заходил к ней в квартиру, но никакого разговора о пальто с Бандейкиной там не вел и ничего по поводу того, что оно было затем принесено мальчиком, — не знает.

Конечно, можно было взять под сомнение правильность и точность показаний свидетелей из числа близких товарищей Байкова; оставались некоторые провалы времени, относительно которых имелись лишь голословные заверения самого Байкова. Личность же его внушала известные подозрения.

Искусство расследования в данном случае проявилось в том, что оно не стало на чрезвычайно опасный и скользкий путь предвзятости и односторонности, и одновременно с проверкой возникшего подозрения против Байкова и вообще версии об убийстве Лебедевой вне ее квартиры, занялось проверкой и другой гипотезы, не совершено ли убийство Лебедевой в самой квартире. Расследование поставило перед собой вопрос: когда и кто последний раз видел Лебедеву живую в доме, где она жила, когда и при каких обстоятельствах и по чьему заявлению произведена выписка ее из домовой книги. Не теряя времени, 31 марта, в то самое время, когда так напряженно производилась поверка возникших подозрений против Байкова, допрашивается и управляющий домом гр-н Воронин, из показаний которого выясняется, что об исчезновении Лебедевой ему было заявлено Бандейкиной и Шершовой 25 марта и вечером того же дня ему и была последними предъявлена находящаяся в деле записка Лебедевой.

Если мы вспомним, что, по показанию Бандейкиной, записка эта, якобы, выпала из кармана ее пальто, принесенного мальчиком, лишь 27 марта, т. е. на 2 дня позже предъявления ими записки Воронину, то легко будет понять, какую громадную, можно сказать, решающую улику удалось добыть угрозыску благодаря всестороннему и инициативному характеру произведенного расследования.

Но точна ли дата, названная свидетелем? Нет ли тут тех непроизвольных ошибок, которые немало и неизбежно встречаются в свидетельских показаниях в виду ограниченности памяти, способности воспроизведения и т. д. Необходимо было проверить точность этой даты, необходимо было уделить серьезное внимание происхождению записки. И это было сделано путем сличения записки с записной книжкой, найденной в комнате Лебедевой. Оказалось, что она вырвана из этой книжки, на что ясно указывали и объем, разрыв листов и их окраска.

Метод расследования здесь поучителен и еще в одном отношении. Как мы видели, на фоне в общем правдоподобного, на первый взгляд, показания Бандейкиной имелось одно звено слабое, один момент, вызывавший сомнение — это история с принесением записки. Вот в это слабое звено расследование и «ударило», и оно, действительно, порвалось при проверке, а вместе с ним вскрылась и вся завеса. Ясно, что этот метод имеет не одно лишь специфическое значение в обстановке данного казуса. Он имеет и должен иметь более широкое применение. Он коренится в необходимости критического отношения к показаниям допрашиваемых лиц и в необходимости тщательной проверки того, что в этих показаниях сомнительного и в то же время имеет существенное значение для дела. Такая поверка часто проливает яркий свет на дело.

И, действительно, под давлением улик, сначала Шершова, а затем и Бандейкина сознались в убийстве Лебедевой.

Убийство, по объяснению Шершовой и Бандейкиной на дознании, произошло при следующих обстоятельствах.

«…В 1922 году Лебедева нашла себе комнату в д. № 15, по Б. Садовой ул., и попросила Шершову переехать к ней, так как опасалась, что ее уплотнят. Там же жил с ними сожитель Лебедевой — Фирсов, вскоре арестованный. После того их из этой квартиры выселили вследствие того, что Лебедева занималась проституцией. Лебедева подыскала квартиру в Трехпрудном пер. Сильно потратившись на ремонт таковой и задолжавшись, она сдала одну комнату в наем Крыловой, а затем Бандейкиным. При этом Лебедева продолжала заниматься проституцией, но домой к себе мужчин не водила. Шершова ходила стирать белье и занималась стиркой на дому. На почве крайней нервности и вспыльчивости Лебедевой у нее происходили с ней частые скандалы, во время одного из которых Лебедева поклялась, что убьет Шершову. Последняя ссора произошла 22 марта, около 7 часов вечера, и началась из-за того, что Лебедева, возвратившись из тюрьмы после свидания с мужем, начала упрекать Шершову за то, что она не приготовила ей обеда. Выведенная из терпения Шершова, по ее показанию, в порыве злости и гнева схватила топор и обухом его ударила по голове Лебедеву, которая, вскрикнув „ох“, припала головой к кровати коленями на полу; в волосах ее показалась кровь. В этот момент в комнату вошла Нюра Бандейкина, которой Шершова сказала, что, кажется, убила Лебедеву и тотчас стала укладывать последнюю на кровать, накрыв затем пальто, так как в квартиру вошла баба с дровами. В это же время в комнату заглянула свидетельница Бродкина, попросившая папиросу, но Шершова ответила ей: „тише“, желая этим дать понять, что Лебедева будто бы спит. Как только баба с дровами ушла, Шершова освободила корзину и уложила в нее Лебедеву. Увидев кровяное пятно на наволочке, она перевернула подушку, а зашедшей снова в комнату Бродкиной сказала, что Лебедева ушла. Далее она стала думать, что ей теперь делать, и при этом вспомнила рассказ сына бывших своих хозяев, у которых она служила бонной, студента-медика, о том, что кости скелета с целью очистить их от мяса вывариваются в растворе каустической соды. Тогда она приготовила все, необходимое для стирки, и, дождавшись, пока все в квартире улеглись спать, вынула тело Лебедевой из корзины и начала разрезать его на части по суставным соединениям. Поставив бак на железную переносную печку, она растворила в нем каустическую соду и начала вываривать части трупа Лебедевой, варила до тех пор, пока не подогнулась ножка накалившейся печки. Улегшись спать, она спала долго, до 12 часов следующего дня, т. е. воскресенья, 23 марта, а когда встала, то у нее уже не хватило духа продолжать то, что она делала ночью. Поэтому она позвала Бандейкину и предложила ей или отнести на улицу сверток с частями трупа и выбросить его в разрушенный дом, или оставаться в комнате, пока сделает это она, Шершова. Сначала Бандейкина, растерявшись, отказывалась, говоря, что боится, но потом, подчинившись ее настойчивым требованиям, понесла сверток из квартиры. Однако, поручение она выполнила плохо, сбросив сверток на дворе у дворницкой, и недовольная Шершова сказала ей, что теперь она ее „засыпала“, так как „уж лучше отнесла бы сверток прямо в уголовный розыск“. Также неумело выполнила Бандейкина поручение отнести второй сверток, не исполнив приказания Шершовой принести клеенку обратно, выбросив из нее части трупа. Что касается возвращения пальто с запиской Лебедевой, то это было искусственно подстроено самой Шершовой с целью создать улики против Байкова и тем спасти себя. Записка была старой, написанной Лебедевой когда-то перед отъездом в деревню, а пальто было ею же, Шершовой, унесено из дому и прислано обратно в квартиру с нанятым для этого на улице за 2 руб. мальчиком, которому она велела сказать, что пальто прислано „Вале“, т. е. Шершовой, молодым человеком».

Добытые при дальнейшем дознании дополнительные объективные данные не оставляли сомнения в том, что в убийстве действительно участвовали Шершова и Бандейкина. Так была решена вторая задача — раскрытие личностей убийц.

Но в данном деле предстояло еще решить и третью оказавшуюся притом еще более трудной задачу, а именно, выяснить истинные мотивы преступления. Что побудило Шершову и Бандейкину на кровавое дело? Несмотря на сознание, вопрос представлялся чрезвычайно туманным. Действительно ли убийство произошло в разгаре ссоры или драки, или оно было хладнокровно детально продумано заранее и, в последнем случае, в силу каких побуждений.

Задача по выяснению мотивов преступления выпала главным образом на долю предварительного следствия, поскольку первые две задачи были блестяще разрешены уже в стадии дознания, производившегося, попутно заметим, под непосредственным руководством ст. следователя, что также является одной из положительных и заслуживающих подражания особенностей данного расследования.

По части выявления виновников преступления предварительному следствию также удалось выяснить несколько дополнительных деталей, на которых мы здесь при всей характерности их останавливаться не можем. Но, главное, что обращает на себя внимание при анализе предварительного следствия — это четкость и тонкость его построения в смысле выявления мотивов преступления.

С одной стороны, ничего лишнего, ненужного, загромождающего в ясных и отточенных протоколах допросов свидетелей.

С другой — не упускается ни малейшей детали, которая могла бы пролить свет на истинные мотивы преступления.

Следователь устанавливает, например, такой факт, что еще до убийства Бандейкина как-то говорила своему мужу, что Шершова непременно убьет Лебедеву.

Допрашивая 12-летнюю Веру Воронову, следователь искусно выясняет ряд деталей в день убийства, и, между прочим, то, что драк вообще никаких ни в этот день, ни раньше в квартире не бывало.

Следователь интересуется мнением мужа Бандейкиной, что могло побудить Шершову на убийство, а жену на соучастие в нем; свидетель полагает, что Лебедева могла знать что-либо компрометирующее Шершову, а жена была зла на Лебедеву за обман с комнатой.

Байков совершенно не представляет себе, какая могла быть в данном случае цель убийства. Свидетель не замечал у Лебедевой значительных денег и ценностей. Но следователь все же интересуется, просит свидетеля подробно перечислить те ценные вещи, которые он замечал. Таким путем удается вскрыть, что кое-какие из вещей Лебедевой после убийства исчезли и сбывались убийцами. И так далее.

Следователь затем проявляет большую осторожность в выводах насчет мотивов преступления и пишет в обвинительном заключении, что вполне исчерпывающих результатов в этом направлении достигнуть не удалось.

Мы не может это поставить в упрёк следствию. Важно то, что максимум умелых усилий в этом направлении был приложен. А если все же в отношении мотивов преступления осталось не все разгаданным, то следует принять во внимание, что выяснение мотивов преступления обычно представляет собой наиболее трудную и сложную его часть. Тем не менее, следующие обстоятельства, установленные предварительным следствием, в значительной мере объясняют отношения, существовавшие между обвиняемой Шершовой и покойной Лебедевой.

1) С достаточной положительностью установлено было следователем, что убийство совершено не в ссоре, ибо находившиеся в момент его в квартире свидетельница Бродкина и девочка Вера, дочь свид. Крыловой, никакого шума не слышали, а между тем, по единогласному отзыву большинства допрошенных по делу свидетелей, Лебедева отличалась очень крикливым голосом, стены же квартиры при осмотре ее следователем оказались сделанными из тонких досчатых перегородок, сквозь которые легко слышен разговор;

2) с полной несомненностью установлено подавляющая зависимость обвиняемой Шершовой от убитой ею Лебедевой, исполнявшей в отношении последней обязанности прислуги, их легкое в смысле нравственности поведение, извращенность покойной Лебедевой в половом отношении, тяжелый, скандальный характер Лебедевой и спокойный нрав обвиняемой Шершовой. Суд всецело согласился с выводами следствия.

В дополнение к тем методологическим выводам, которые сделаны нами попутно с анализом и обзором последовательных этапов расследования по данному делу, не лишне подчеркнуть и следующие моменты.

В той стадии расследования, когда начало складываться серьезное подозрение (хотя и оказавшееся впоследствии ложным) против Байкова, в числе других, на первый взгляд подкрепляющих это подозрение фактов, были некоторые неточности и неполная согласованность во всех деталях показаний свидетелей, допрошенных для проверки местонахождения и времяпрепровождения Байкова на протяжении того периода времени, когда произошло убийство.

Получились известные противоречия в свидетельских показаниях, и с такими противоречиями следователю приходится встречаться довольно часто.

Каков должен быть подход при оценке значения таких противоречий и несогласованности?

Нередко можно наблюдать здесь примитивный подход, заключающийся в том, что всякая неточность и расхождения в сообщениях свидетелей с установленными по делу фактами истолковываются, как нечто безусловно опорочивающее показания свидетеля в целом. Между тем, значение свидетельских показаний в ряду доказательственных улик за последние десятилетия подверглись обстоятельному научному исследованию. И хотя оно еще далеко не может считаться законченным в своих выводах, но имеющиеся некоторые выводы уже и в настоящее время могут считаться бесспорными.

И одним из таких бесспорных выводов является тот, что неточности и некоторая несогласованность в показаниях свидетелей об одном и том же событии почти неизбежны, а, следовательно, наличие таких неточностей и различных оттенков в показаниях различных свидетелей не может быть расцениваемо, как умышленная и сознательная ложь со стороны части свидетелей.

На воспроизведение какого-либо факта или впечатления свидетеля оказывают влияние: а) способности восприятия; б) способности запоминания воспринятых впечатлений; в) способности восстановления в своей памяти того, что уже пережито (воспоминание) и г) способности передачи (репродукции) пережитых впечатлений другим людям.

На характер восприятия оказывает влияние различная у различных людей аперцепция (присоединение к непосредственным впечатлениям субъективных представлений), характер душевного состояния и пр.

Ошибки свидетельских показаний, далее, могут корениться не в процессе восприятия, а в процессе воспоминания. Одним из серьезных факторов извращения действительного положения вещей при воспоминании о тех или иных событиях является то особого рода внушение, которое заключается в наводящих вопросах и в «прижимистой» системе допроса свидетелей. Нередко стороны, реже судьи, будучи убеждены наперед, что ответ свидетеля должен быть такой, а не иной, добиваются определенного ответа и незаметно для свидетеля своими вопросами порождают в нем убеждение в правильности показания.

Вот почему существует отрицательное отношение к наводящим вопросам, как содержащим в себе внушение дать нужный спрашивающему ответ. По той же причине должны быть признаны недопустимыми и такие допросы свидетеля, когда свидетелю прочитываются показания других, и он или подтверждает, или отрицает их правильность.

По той же причине предпочтительнее свободный рассказ свидетеля, чем ответы его на вопросы.

При свободном рассказе свидетель не пытается восстановить во что бы то ни стало всех деталей, уже забытых, испарившихся из памяти; он передает то, что твердо помнит. При ответах на вопросы он восполняет «провалы памяти» догадками и умозаключениями, не желая оставить без ответа и объяснения то, что по обстоятельствам дела ему должно быть известно. Помимо того, отвечая на вопросы, он может незаметно для себя подпасть под влияние внушения со стороны лица, ведущего допрос.

Выяснение загадочных моментов в обстановке преступления и мотивах его совершения. Типичные технические дефекты в процессе расследования преступлений. (Дело об убийстве в Калмыцкой степи)

Дефектный характер расследования по делу об убийстве Бембетова. — Объяснение обвиняемого, как ненадежный первоисточник для установления доказательств. — Отсутствие топографических чертежей места совершения преступления, дающих правильную ориентировку при проверке достоверности свидетельских показаний и объяснений обвиняемого. — Значение своевременного и подробного осмотра орудия преступления и предметов, найденных на месте преступления. — Методы проверки сомнительных показаний свидетелей, близких в силу каких-либо особых отношений к обвиняемому. — Обследование побочных привходящих обстоятельств и фактов в целях выяснения и освещения субъективного момента преступления при наличности признания обвиняемый факта учиненного им исследуемого деяния и отрицания им преступных мотивов к его совершению.

Дело об убийстве в Эркетеневском уезде Калмыцкой области гр. Дага Нимгирова Бембетова представляется, прежде всего, интересным в том отношении что по этому делу при самом начале расследования совершитель преступления был налицо и сам первый заявил о факте совершенного им убийства, и, несмотря на это, на предварительном следствии не были выяснены самые основные моменты расследования и не было установлено, при какой обстановке и по каким мотивам это преступление совершено.

В то же время это дело дает для органов расследования поучительный пример, который показывает, насколько бесплодными являются усилия следователя вскрыть истину, если он ограничивается минимумом тех принятых на веру сведений, которые дают ему близкие к потерпевшему лица и обвиняемый, и не постарается проанализировать сам всех деталей дела и углубить расследование проверкой таких второстепенных, на первый взгляд, несущественных обстоятельств, сопоставление которых с другими данными дела может привести к точным и естественно логическим ответам на самые главные и основные вопросы расследования.

В этом деле, по которому обвиняемый был осужден судом на основании косвенных улик, для следователя открывался целый ряд возможностей дать полную картину события и разрешить загадку, которая осталась неразрешенной; но эти возможности не были использованы.

* * *

26 июля 1922 года рано утром выехал Дага Бембетов из своего родного хотона^[3] Дзюнгарово вместе с народным судьей Эркетеневского уезда Мангутовым по направлению к Эркетеневскому райисполкому, находящемуся верстах в 60 от его хотона.

Бембетов был одет в белую рубаху и желтые плисовые брюки, а за седлом у него был привязан суконный, цвета хаки, бемшет; никакого оружия при нем не было. Три дня назад он вернулся из Астрахани, где отбывал наказание по приговору революционного трибунала от 13 октября 1921 года, выполняя принудительные общественные работы при ЦИК’е Калмыцкой области, как осужденный за участие в бандитском движении. А теперь, по постановлению Президиума. ЦИК’а, он направлялся в распоряжение Эркетеневского райисполкома на работу для дальнейшего отбывания наказания и вез к председателю райисполкома Шараеву полученные им 19 июля в Астрахани от Президиума ЦИК воззвания к амнистированным гражданам, принимавшим участие в бандитских шайках в пределах Эркетеневского уезда, где бандитизм до последнего времени еще не был совершенно ликвидирован. В этих воззваниях амнистированные дезертиры-бандиты призывались ЦИК'ом и областным Калмыцким комитетом РКП к занятию мирным трудом, причем им давалась гарантия, что они ни к какой ответственности за бандитизм, в случае добровольной сдачи, привлечены не будут.

Получив разрешение вернуться на работу в свой уезд, Бембетов сознавал важность данного ему поручения и говорил перед отъездом свой жене Бува Бембетовой и ночевавшему у него народному судье Мангутову, что он примет все меры к тому, чтобы бандиты сдались добровольно, о чем и будет говорить с председателем райисполкома Шараевым.

На дороге Бембетов с Мангутовым разъехались: последний поехал по своим делам другой дорогой, а Бембетов поехал дальше один. Проехав около 30 верст, Бембетов часов в 12 дня сделал остановку в Дунду-Хачиновом хотоне, у своего знакомого — председателя Амтинского сельсовета Мучеряева, где попил чаю и отдохнул, а часа в 3–4 дня отправился дальше, сказав, что рассчитывает переночевать у Шараева, а завтра доедет обратно домой…

Домой, однако, Бембетов не вернулся; в этот же день, около 10–14 час. вечера он был убит, и труп его был найден на урочище Малзан, на Малзанском бугре, не доезжая 1–1½ версты от кибитки Шараева. Убит он был Нимгиром Шараевым, к которому он ехал с поручением от ЦИК’а и который сам заявил о совершенном им убийстве.

Здесь, прежде всего, следует отметить, что Бембетову после выезда его в 3–4 часа дня из Дунду-Хачинова хотона, где он делал остановку, оставалось проехать до урочища Цохта, — до кибитки Шараева, — около 30 верст, или немного меньше, причем вторая половина этого пути Бембетова лежала через степной хотон Бин-Багут, за которым находится гатлаган Кирмчик (переезд через воду) и далее Малзанский бугор. Как проехал весь указанный путь от Дунду-Хачинова хотона и до Мадзанского бугра Бембетов, заезжал ли он куда-нибудь и видел ли его кто-нибудь на этом пути между 3–4 час. дня и 10–11 час. ночи, — осталось при следствии невыясненным. И что произошло при встрече Бембетова с Шараевым, при каких обстоятельствах и по каким мотивам совершено это убийство, — осталось загадкой.

Центральным моментом в деле, освещающим обстановку преступления, явилось показание самого Шараева, по словам которого убийство произошло при следующих обстоятельствах.

Утром 26 июля он, Шараев, поехал в степные хотоны, чтобы предупредить живущих в них калмыков о готовящемся на них нападении со стороны появившейся в степи банды в 40 человек под командой главаря Костина. Он заезжал потом в урочище Утаче к отцу своему Якову Шараеву, а обратно поздно вечером он возвращался к себе домой, т. е. в урочище Цохта. После заката солнца, проезжая урочищем Заха-Теке, недалеко от Бин-Багут, он встретился с ехавшим на лошади Дага Бембетовым, которого он знал раньше; они поздоровались друг с другом, но разъехались, не останавливаясь, так как он, Шараев, в виду позднего времени, торопился домой. После этого, спустя, примерно, полчаса времени, он, Шараев, услышал позади себя конский топот, и, обернувшись мельком, увидал быстро, полным карьером скачущего за ним всадника в белой рубахе…

— Не успел я повернуть голову — говорил на следственном допросе Шараев, — как раздался сзади меня выстрел; я ухватился за револьвер и пока я вынимал его из кобуры, неизвестный верховой поравнялся со мной почти на одной параллели и дал второй выстрел по мне. В это время я выстрелил по нем, и моя лошадь подалась вперед и заскакала галопом. Я еще дал второй выстрел по всаднику; он также выстрелил в меня уже в третий раз. Затем я дал по нем еще два выстрела, после чего его и моя лошадь, напуганные стрельбой, разбежались, и я в темноте ночи потерял всадника из вида. А потом, когда мне удалось успокоить лошадь, я осторожно подъехал к тому месту, где происходила перестрелка, но здесь никого уже в темноте не нашел. Тогда я решил поехать на гатлаган, чтобы не дать неизвестному всаднику возможности перебраться через переезд.

Далее, — как объяснял Шараев, — он, не доезжая гатлагана, встретил шедших из Шин-Багутского сельсовета граждан Каталаева и Сарангова; он попросил их помочь ему в розыске стрелявшего в него всадника, но Каталаев и Сарангов отказались, так как они были пешие и у них не было оружия; потом, после тщетных розысков, он, Шараев, поехал в с. Лагань, находящееся в 8 верстах от Малзанского бугра, заявить о случившемся милиции и ГОГПУ, но, не доезжая Лагани, встретился с конной заставой ехавших красноармейцев, во главе с начальником боевого отряда Шимуртовым, с которыми и поехали цепью на розыски неизвестного всадника. И уже начало светать, когда они нашли саженях в ста от места труп убитого Бембетова.

Так рассказывал Шараев об обстоятельствах, при которых было совершено им убийство Бембетова, народному следователю 9 августа, через 2 недели после убийства. Приблизительно так же рассказывал он и начальнику боевого отряда Шимуртову еще 27 июля, через несколько часов после убийства, когда встретился с конной заставой, не доезжая с. Лагань.

Следователь приступил к следствию 9 августа, когда им было получено поручение областного ревтрибунала о производстве следствия по этому делу.

Из материалов дознания, переданных следователю, усматривается, что труп убитого Бембетова был найден шагах в 15 влево от дороги, ведущей от Шин-Багут в Лагань, на Малзанском бугре. Труп лежал без шапки вниз лицом, с вытянутой левой рукой и полусогнутой правой рукой; пальцы этой руки полусогнуты и в руке находился револьвер наган с двумя патронами и тремя пустыми выстреленными гильзами. На правой лопатке трупа имелась пулевая входная рана, другая рана находилась на правом плече, сквозная, выходящая в подмышечную ямку. Левая нога трупа была разута, и сапог с нее находился шагах в 5 от трупа, и здесь же были замечены следы лошади на песке и около следов черта, как бы от волока трупа, что дало основание первым прибывшим к трупу Шимуртову с красноармейцами заключить, что сапог мог сняться, когда лошадь тащила убитого в стремени выпавшим из седла. Отмечено в то же время, что сапог, найденный вблизи от трупа, оказался разорванным по всему шву.

В момент приступа к следствию вся обстановка нахождения и расположения трупа, по данным дознания, как-будто целиком совпадала с показанием Шараева, тем более, что свидетели Каталаев и Сарангов подтвердили факт встречи около 11 час. ночи верстах в 1½-2 от Шин-Багута с Шараевым, который заявил им о нападении на него со стороны неизвестного всадника, о перестрелке с ним, и просил их пойти с ним на розыски этого неизвестного.

Подозрение, что Бембетов был убит Шараевым при каких-то других обстоятельствах и не в условиях самообороны, возникло на основании заявления жены Бембетова— Бува Дагаевой Бембетовой, которая, как и Мангутов и Мучеряев, удостоверила, что у мужа ее, поехавшего к Шараеву, револьвера не было.

Убийство, по мнению Бува Бембетовой, совершено Шараевым с целью воспрепятствовать приведению в исполнение амнистии в отношении амнистированных бандитов, которые снабжали Шараева скотом, и, кроме того, в целях сокрытия Шараевым следов своей преступной деятельности от мужа ее, которому Шараев не доверял и с которым враждовал с 1920 года, когда он арестовал мужа и после раздела имущества мужа — разделил скот его самовольно между близкими лицами, присвоив часть скота (верблюдов) и себе.

— Шараев, — заявляла жена Бембетова, — когда арестовал мужа, рассчитывал, что он будет расстрелян, а когда этого не случилось, он имел основание опасаться, что муж ее будет требовать возвращения конфискованного имущества и, вместе с тем, может изобличить связь Шараева с бандитами.

* * *

Таковы основные моменты настоящего дела, которые в самом начале следствия намечали перспективу расследования и должны были способствовать выяснению обстоятельств, которые могли осветить это загадочное убийство.

Следствие с самого начала торопливо пошло по пути обычного шаблона закрепления и проверки тех объективных данных, которые устанавливались объяснением самого Шараева. Проверка заявления жены убитого нашла лишь поверхностное выражение в некоторых актах следствия.

В конечном результате произведенного следствия Шараев был предан суду по обвинительному заключению следователя на основании косвенных улик, недостаточно убедительных по существу, а главное — не осветивших обстановку преступления и истинные мотивы его. Этими уликами, по обвинительному заключению, являются только два существенно важных обстоятельства: 1) в руке трупа оказался револьвер, которого у Бембетова никто не видал при отъезде из дома и который как бы искусственно был вложен в руку убитого Бембетова после убийства и 2) до некоторой степени подтвердилось при следствии участие Шараева в дележе имущества Бембетова после его ареста в 1920 году и нахождение после того у него двух верблюдов Бембетова, которых видели у Шараева двое свидетелей.

Чтобы дать оценку следственному материалу по этому делу с точки зрения его полноты, ясности и доказательности, мы считаем необходимым далее остановиться на целом ряде моментов, которые при расследовании не были проработаны.

Прежде всего, весьма существенным дефектом следствия явилось отсутствие в деле плана или чертежа местности, где совершено было убийство. Топографический чертеж с указанием взаимного расположения отдельных пунктов, которые упоминаются в деле, и расстояния этих пунктов друг от друга, — в данном случае мог облегчить проверку правдивости или несообразности показаний обвиняемого и свидетелей и внести ясность в те вопросы, которые приходилось разрешать суду. Этот дефект следственного производства сознавался и судом; на суде, как видно из протокола судебного заседания, пришлось свидетельскими показаниями устанавливать расстояние между отдельными пунктами и взаимное расположение их. И, несмотря на это, никакого представления об отдельных моментах, развертывавшихся в ночь на 27 июля в районе, где был убит Бембетов, нельзя было получить. А между тем, это было чрезвычайно важно, и вот почему.

Бембетов направлялся из Дунду-Хачинова хотона от Мучеряева на урочище Цохта к Шараеву. Последний же ехал к себе, возвращаясь с урочища Утаче от отца своего, Якова Шараева. И тот и другой должны были проезжать через Шин-Багут, лежащий на пути к месту жительства Шараева. От урочища Утаче до кибитки Шараева около 20 верст: от Дунду-Хачинова хотона до кибитки Шараева, судя но неточным, правда, показаниям свидетелей на суде, около 30 верст. Дороги из этих пунктов лежат до Шин-Багут, по-видимому, в различных направлениях и сходятся лишь где-то у Шин-Багут. Спрашивается, где же и мимо каких хотонов и кибиток проезжали Шараев и Бембетов, направляясь к одному и тому же месту, и в какое время, в какие часы, приблизительно, и где именно должен был каждый из них проезжать в вечер убийства?

На эти вопросы следствие не дает ответа, и эти вопросы следователь не мог себе задать, так как он не произвел топографического обследования местности.

Если же попытаться на основании отдельных приблизительных указаний, данных свидетелями при допросах на следствии и суде, изобразить на чертеже указанный район, то можно, примерно, дать такой набросок местности, где совершено убийство (см. чертеж).^[4]

По показанию Шараева, Бембетов встретился ему после заката солнца на уроч. Заха-Теке (по-видимому, где-то недалеко от Шин-Багут, так как через полчаса, примерно, Бембетов уже вновь догнал его на бугре Малзан в 5–6 верстах от Шин-Багут и выстрелил в него сзади). Каким образом могло случиться, что Бембетов, ехавший на урочище Цохта к Шараеву, встретился ему ехавшим в обратном направлении, и затем, раскланявшись с Шараевым, проехал мимо, а через полчаса изменил путь и уже в темноте догнал вновь Шараева. Вот вопрос, который должен был поставить себе следователь, проверяя правдивость объяснения Шараева, если бы он имел протокол осмотра местности и хотя бы схематический чертеж района и дорог, ведущих в направлении к урочищу Цохта, с одной стороны, от Дунду-Хачинова хотона, с другой, — от урочища Утаче.

Показание Шараева, таким образом, вполне предопределяло план следственных действий, которые должны были быть направлены к выяснению вопроса о том, каким путем, какой дорогой ехал Бембетов от Мучеряева из Дунду-Хачинова хотона, сколько времени ему могло потребоваться, чтобы проехать до Малзанского бугра, т. е. до того места, где он найден убитым, какими пунктами и в какое время он проезжал и кто, наконец, на всем этом пути мог его видеть или встретить. Однако, ни дознанием, ни следствием не было произведено обследования пути Бембетова, не составлено чертежа указанного района и не выяснилось, мимо каких хотонов, кибиток и населенных пунктов должен был проезжать Бембетов и, таким образом, не было произведено необходимой для данного случая проверки, где и как провел время в пути Бембетов вечером 26 июля, когда уже он должен был находиться в районе Шин-Багут и урочища Цохта, а также не было сделано попытки разыскать лиц, которые, несомненно, должны были где-нибудь видеть Бембетова на этом пути после 3–4 часов дня и до 11 часов ночи.

А между тем несообразность показания Шараева о встрече его с Бембетовым и затем о нападении на него Бембетова давали следователю, кроме того, новый путь проверки и показания самого Шараева о времяпрепровождении его в день 26 июля. Шараев объяснил, что утром в этот день он выехал из дома, чтобы оповестить степные хотоны о готовящемся налете бандитов, о чем он будто бы узнал случайно от некоторых лиц.

Действительно ли был Шараев на уроч. Утаче, что он там делал, и в какие часы оттуда уехал, мимо каких стенных хотонов лежал путь Шараева и куда он заезжал на пути, — также осталось невыясненным, и органам милиции поручений о производстве дознания для выяснения всех указанных обстоятельств дано не было.

Между тем при допросе уполномоченным ГОГПУ на другой день после убийства Шараев назвал лиц, от которых он будто был получил сведения о готовящемся нападении банды Костина, а именно Анка Кичикова и Бакта Мочеряева, а далее, Шараев рассказывал о том, что, приехав к отцу в уроч. Утаче и желая предупредить о нападении банды, он вызвал к себе четырех членов совета; при этом Шараев в числе их назвал опять Анка Кичикова (того самого, от которого сам же Шараев будто бы получил сведения о банде Костина?). И тем не менее момент пребывания Шараева на уроч. Утаче у отца его, цель приезда к отцу и характер бесед с вызванными лицами, и с кем именно, — следствием совершенно не освещены.

Если только допустить, что Шараев мог знать о том, что Бембетов возвратился в Эркетеновский уезд и едет к нему, что он имеет намерение изобличить его преступную деятельность, может обнаружить у него собственный скот, которым незаконно завладел Шараев, что Бембетов может разоблачить его связь с бандитами (а такой осведомленности Шараева, как председателя райисполкома, имевшего связи и влияние в своем районе, нельзя исключить), то возникает возможное предположение, что поездка Шараева к отцу до приезда к нему Бембетова могла иметь какую-то другую цель, а потому обследование пребывания Шараева в урочище Утаче могло дать ключ к разрешению вопроса о мотивах убийства Бембетова при крайне загадочной обстановке, вблизи хотона Шараева в 1–1½ верстах от последнего.

Несколько загадочным представляется также, что кроме брата Шараева, Эсхена, который возвращался домой отдельно от Нагира Шараева и будто бы тоже видел Бембетова, проехавшего навстречу им, а потом вернувшего следом за его братом, Нагиром Шараевым, — главными свидетелями в деле фигурируют заместитель председателя Шин-Багутского сельсовета Сарангов и член того же сельсовета Каталаев. Указанные Сарангов и Каталаев объяснили, что Шараев, разыскивая в темноте стрелявшего в него Бембетова, около 11–12 часов ночи, встретил их, не доезжая переезда гатлаган, верстах в 2-х от Шин-Багута, когда они возвращались из Шин-Багута с работы домой. Первый из них живет на ур. Заха-Теке, второй — на уроч. Малзан. Оба они после встречи с Шараевым пошли в хотон к Каталаеву, кибитка которого находится в 1–1½ верстах от местонахождения трупа Бембетова, т. е. в близком соседстве с кибиткой Шараева. Эти же два свидетеля рано утром 27 июля участвовали в розысках трупа с начальником боевого отряда Шимуртовым и осмотре трупа; они же утром привели и лошадь убитого Бембетова, будто бы пойманную ими в степи. Наконец, эти же свидетели участвовали и при осмотре трупа убитого Бембетова на Малзанском бугре уполномоченным ГОГПУ при участии фельдшера вечером 27 июля.

Где и когда могли поймать лошадь Бембетова Сарангов и Каталаев, которые ночью после 11 час. шли ночевать в хотон Каталаева, а рано утром успели уже с лошадью Бембетова явиться на осмотр трупа, — также осталось невыясненным.

В связи с отсутствием в деле чертежа местности, все описанные выше обстоятельства, подтверждаемые лишь свидетелями Саранговым и Каталаевым, показания которых приняты на веру без проверки их, наводят на размышления и в то же время не дают ключа к разгадке событий, которые произошли в ночь на 27 июля в районе Шин-Багут, Малзан и урочище Цохта.

Между тем, при следствии уже в сентябре того же года были получены от свидетеля Чучинова весьма важные указания о встрече вечером 26 июля Бембетова с Шараевым в хотоне, где находится Шин-Багутовский сельсовет. По показанию этого свидетеля дня через три после убийства при выезде из Шин-Багута вместе с начальником волостной милиции Петиновым, они встретили Каталаева и спрашивали об обстоятельствах убийства Бембетова, при чем Каталаев будто бы говорил им, что Бембетов в день убийства перед закатом солнца приехал в Шин-Багут и хотел ночевать в этом хотоне; спустя некоторое время, через этот хотон проезжал и Шараев; он поздоровался с Бембетовым, о чем-то поговорили, после чего Бембетов стал седлать свою лошадь, а Шараев поехал вперед, а затем, оседлав лошадь, вслед за Шараевым поехал и Бембетов.

Эти сведения, правда, не получившие достаточного подтверждения другими данными, также, в связи с вышеизложенными обстоятельствами, давали основание для следователя произвести более широкое обследование в хотоне Шин-Багут для выяснения вопроса о том, действительно ли останавливался в Шин-Багуте Бембетов, в какое время, кто его там видел и имел ли он там встречу с Шараевым.

Если принять во внимание, что Шараев пользовался большим влиянием в своем райисполкоме, расследование этого дела, в целях выяснения истины, не могло ограничиваться допросами свидетелей, которые выступали для подтверждения тех или иных обстоятельств лишь по ссылкам обвиняемого Шараева.

Далее обстоятельством, чрезвычайно затемняющим дело, представляется история с револьвером, обнаруженным при трупе Бембетова. В акте осмотра трупа, произведенного ранним утром 26 июля начальником боевого отряда Шимуртовым в присутствии Шараева и указанных выше Саратова и Каталаева, сказано, что труп лежал вниз лицом, «в правой руке на вытяжке вперед держал наган (с двумя патронами и тремя порожними гильзами), указательный палец лежал на курке револьвера»… Акт этот, как оказалось, составлялся в кибитке Шараева и написан рукой самого Шараева, хотя и подписан присутствовавшими при осмотре лицами. На предварительном следствии милиционер боевого отряда Милованов, который также был при осмотре трупа, удостоверил, однако, что на правой руке трупа, на кисти ее был найден кнут, а в руке находился револьвер «наган»; пальцы же правой руки были вытянуты и лежали на спусковой части револьвера, но не на самом спусковом крючке, каковое обстоятельство сразу бросилось ему, свидетелю, в глаза. Милованов видел, что револьвер из руки Бембетова взял Шараев, а когда составлялся акт в кибитке Шараева, то он, Милованов, взял в руки револьвер и, осмотрев его, увидел в нем старый, уже покрывшийся ржавчиной нагар, заявив тогда же т. Шимуртову, что из этого револьвера стреляли давно и что об атом надо отметить в акте, но Шимуртов сказал, что не надо…

Несмотря однако на то, что при следствии в самом начале возникло подозрение, что револьвер был вложен убитому в руку после убийства, револьвер ни при дознании уполномоченным ГПУ не был осмотрен, ни следователем не было произведено экспертизы для установления указанных выше обстоятельств. Приложенный же к делу в качестве вещественного доказательства револьвер не фигурировал на суде, так как он… пропал в здании улусного военкомата, где хранились вещественные доказательства до отсылки дела в областной суд народным судом Яндыко-Можачского уезда, куда первоначально было направлено по подсудности дело Шараева.

Судебный эксперт, — врач, осматривавший 31 августа труп Бембетова, изъятый из земли, давая на суде заключение о свойстве повреждений, причиненных Бембетову, констатировал, что смерть Бембетова последовала от выстрела из нагана, произведенного на расстоянии 3–4 сажен в лопатку, что пуля, попавшая в правое легкое, вызвала сильное кровотечение, и смерть последовала через 3–5 минут, и что если бы Бембетов держал в руке револьвер в то время, когда в него был произведен выстрел, то от физического и морального потрясения и от боли он инстинктивно должен был выпустить револьвер из правой руки; на это могла повлиять и сила лошади.

В виду изложенных выше моментов, отмеченных при следствии, револьвер, найденный при трупе в руке убитого, приобретал огромное значение в качестве вещественного доказательства. И, тем не менее, при дознании и следствии не только не было произведено во время надлежащего осмотра и экспертизы его через эксперта по оружию, но и не было сделано попытки установить, кому же принадлежал этот револьвер. А между тем даже номер револьвера был отмечен. Револьвер никому из близких к Шараеву по службе лиц не предъявлялся и запросов в органы, регистрирующие оружие, сделано не было.

Наконец, следствием не было в достаточной степени обстоятельно проверено заявление жены убитого Дага Бембетовой.

Заявление Бембетовой о том, что Шараев после ареста ее мужа разделил его скот между близкими лицами и часть даже присвоил себе, только отчасти подтвердилось. Двое свидетелей, как сказано выше, удостоверили, что они видели у Шараева двух верблюдов Бембетова. Шараев отрицал это обстоятельство. И, тем не менее, хозяйство Шараева не было обследовано, и состав его живого инвентаря при следствии проверен не был. А это обстоятельство могло также иметь важное значение для установления возможного мотива убийства Бембетова.

Некоторые другие, не менее важные обстоятельства, также не были проверены: слухи о связях Шараева с бандитами никакой проверке не подвергались, и никаких справок и сведений о Шараеве у местных органов ГОГПУ и милиции не было затребовано, и характеристика личности Шараева, как общественного работника, обладавшего известными полномочиями и пользовавшегося по службе большими возможностями и влиянием в своем районе, осталась неосвещенной.

Точно также остался неосвещенным и вопрос об обстоятельствах, при которых Бембетов был отправлен ЦИК’ом из Астрахани в Эркетеневский уезд к Шараеву и не выяснено, почему ему лично были вручены воззвания к бандитам, наконец, за каких семерых бандитов хлопотал Бембетов (о чем также показывала жена Бембетова) и не было ли у этих лиц, действительно, связи с Шараевым. Если бы это было выяснено, логически последовательно можно было заключить, что убийство могло быть совершено Шараевым с целью уничтожить в лице Бембетова опасного для него человека, в надежде избежать при этом всякой за это ответственности, так как осужденный трибуналом Бембетов, — хотя и бывший, но заведомый контрреволюционер и бандит…

Следует отметить еще один чрезвычайно важный дефект следствия, который был обнаружен уже на суде. Протокол осмотра вещественных доказательств, приобщенных к делу, содержал в сущности простой перечень предметов, найденных при убитом Бембетове и около трупа, причем относительно найденного вблизи трупа сапога с левой ноги было лишь сказано в протоколе, что сапог этот «разорван на икре по шву». Ни длина разрыва, ни характер его, которые бы указывали на происхождение этого разрыва, описаны при осмотре не были. На суде же представители обвинения и гражданского истца, при осмотре сапога, обратили внимание, что нитки по шву все имели ровные края, из чего было сделано заключение, что сапог был прорезан по шву, а не разорван.

Если, наконец, принять во внимание, что в деле имеется отношение председателя ЦИК’а, адресованное еще до начала следствия в отдел юстиции о том, что «граждане Эркетеневского улуса подтверждают факт убийства и выражают просьбу об изоляции Шараева», — надо думать, что в районе Эркетеневского исполкома имелись какие-то свидетели, которые могли бы дать по делу об убийстве более ценные сведения при более тщательном обследовании дела, и следовательно, в связи со всеми указанными выше обстоятельствами, нужно признать, что органами дознания и следствия были недостаточно использованы все возможности раскрытия и всестороннего освещения этого дела.

Мы остановились на этом деле, имея в виду, на основании анализа отдельных доказательственных моментов и разбора ошибок и недочетов расследования, сделать лишь вытекающие отсюда выводы о необходимости в процессе расследования сложных дел — детального разбора и оценки доказательств, установления естественно логической связи между главными и второстепенными фактами, выявляющимися в деле, учета психологических факторов, влияющих на живых лиц, фигурирующих в деле, тщательного своевременного осмотра вещей и предметов, обнаруживаемых на месте преступления, и технически-правильной, ясной, подробной и точной зарисовки всей внешней обстановки и местности, где совершено преступление, чтобы эта зарисовка могла давать вполне определенные ответы на вопросы, возникающие при следствии, относительно последовательности прохождения отдельных моментов во времени и пространстве.

Главнейшие из этих выводов мы считали бы возможным формулировать так:

1) В тех случаях, когда при следствии требуется точное установление времени пребывания в том или другом месте прикосновенных к делу лиц или определение местонахождения их в известные моменты исследуемого события, а наличность имеющихся в распоряжении следователя сведений не дает ответов на эти вопросы, когда при этом приблизительный учет времени, протекшего между моментами нахождения этих лиц, на основании их показаний, в отдельных смежных и разбросанных в различных направлениях пунктах, где происходили исследуемые события, дает провалы (пустые места) и вызывает сомнение в точности и правдивости даваемых прикосновенными к делу лицами показаний, — следователь обязан не только составить протокол осмотра, но и дать чертеж и планировку местности с обозначением всех отдельных пунктов или путей, где происходили на протяжении известного времени те или другие события и где находились те или другие лица, выступающие в деле в качестве свидетелей или подозреваемых лиц, а также отметить взаимное расположение этих пунктов и расстояний между ними. В дальнейшем, только руководствуясь этим чертежом или планом, следователь сможет проверить правильность данных ему объяснений и показаний прикосновенных лиц и наметить план дальнейшего обследования промежуточных или смежных мест, где могли быть в данный момент те или другие лица, оказавшиеся в близком соседстве к месту преступления.