Париж

1930

Предисловие к русскому изданию

Книга моя «Als Expert im Sowjetdienst, появившаяся в Берлине в июне 1929 г., рассчитана на иностранного читателя. Она написана под свежим впечатлением Шахтинского процесса, имевшего место в Москве летом 1928 г. и вскрывшего весь трагизм положения беспартийного «спеца» в советской России.

В качестве специалиста, занимавшего на советской службе крупные государственные должности, мне приходилось работать или встречаться по делам с самыми видными руководителями и представителями советской власти: с Крестинским, Пятаковым, Гуковским, Зиновьевым, Менжинским, Урицким, Чичериным, Иоффе, Литвиновым, Караханом, Красиным, Ломоносовым, Сокольниковым, Раковским, Ганецким, Стомоняковым, Шейнманом и со многими величинами меньшего калибра. Мне приходилось активно участвовать в крупнейших экономических переговорах и сделках.

После Шахтинского процесса ярко определилась тенденция советского правительства сваливать вину за неудачу своих экономических экспериментов на козлов отпущения — на спецов, якобы составляющих грозную контр-революционную организацию для уничтожения достижений Революции.

Ввиду этого я счел своим долгом рассказать, каково в действительности положение «спеца», каковы те камни преткновения, кои делают плодотворную работу «спеца» при «советских условиях» фактически невозможною, кои убивают энергию и порыв к работе даже у самых лояльных специалистов, готовых служить России во что бы то ни стало, готовых искренно примириться с существующим строем, готовых закрывать глаза на ту атмосферу невежества и тупоумия, угроз и издевательства, подозрительности и слежки, самодурства и халатности, которая их окружает и с которою им приходится ежедневно и безнадежно бороться.

Живой отклик, который моя книга нашла в германской, английской и в зарубежной русской прессе, побуждает меня издать эту книгу и на русском языке, хотя для русского читателя, вероятно, многое в ней и окажется известным.

Я в этой книге не намерен ни преподносить научного труда, ни делать какие-либо разоблачения или сообщать сенсационные сведения. Я только хочу представить те фактические обстоятельства, при которых приходится работать специалисту в советской действительности, и буду изображать их объективно, без всякого прикрашивания, такими, как я их видел.

Все разговоры, факты и цифры, приведенные в этой книге, переданы совершенно точно. Однако, мне приходилось по разным причинам воздерживаться от сообщения многих других характерных бесед, событий и данных.

Правдивость моих сообщений не отрицается и с советской стороны. «Die Kommunistische Internationale» (издающийся в Берлине официальный орган Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала) пишет по этому поводу следующее:^[1]

«Мы не хотим и не можем заняться здесь проверкою правдивости всего того, что Ларсонс рассказывает… Но если даже допустить, что все то, что он рассказывает — сущая правда, то все же всякий, кто знает положение советских учреждений и советских порядков, отношение к ним спецов и имеющийся по поводу спецов опыт, всякий, кто беспристрастно об этом судит, должен будет согласиться с тем, что все те явления, которые Ларсонс описывает, собственно говоря, совершенно естественны и находят свое оправдание в особых обстоятельствах».

На языке советской прессы, это полупризнание означает, что сообщенные мною факты верны и не могут быть опровергаемы.^[2]

Автор

Париж, декабрь 1929 г.

Глава первая

1914–1918. Всемирная война и революция

В начале войны я был управляющим делами правления Акц. О-ва Сысертского Горного Округа в Петербурге, крупного русско-английского горно-промышленного предприятия, имевшего свои рудники (медь, железо, золото) на Урале. В 1915 году наше Общество, так же как и остальные промышленные и горные предприятия, должно было посвятить себя задачам войны и принять на себя правительственные поставки.

С самого дня, когда началась война, я был ее ожесточенным противником.

Первые дни после объявления войны протекли в Петербурге при огромном возбуждении населения. Не то что бы внезапно прорвалась наружу действительно существовавшая ненависть против Германии, но ожесточенная националистическая травля, поднятая военной кликой, также как и в других странах Европы, ввергла население в патриотический экстаз и повела к манифестациям и демонстрациям с криками «ура» и кликами победы.

20-го июля старого стиля — через день после объявления войны — когда я стоял на Невском проспекте, подобная процессия прошла мимо меня. Впереди несли царские портреты, пели национальный гимн, махали шапками и т. д. Около меня стоял знакомый мне средних лет социал-демократ, который, возбужденный общим настроением, вдруг заявил мне, что он тоже пойдет на войну.

— Почему? — спросил я его.

— Дабы Германии, этому европейскому городовому, так разбили кости, чтобы она не могла больше встать.

— А дальше что? И что ж тогда? Тогда вы вероятно захотите передать России роль европейского городового? Где же ваше политическое мировоззрение? Неужели вы хотите бороться за царизм против германского монархизма!

Логические аргументы тогда не достигали цели. Общее настроение, массовый психоз увлекли население. Я имел возможность испытать на себе самом действие этого психоза. Целые месяцы прошли, а война, «веселая кавалерийская атака», еще далеко не заканчивалась. Серьезность положения многим уже приходила на ум.

Студенчество Петербурга, в количестве нескольких тысяч человек, в пасмурный октябрьский день, прошло по Невскому в направлении Зимнего Дворца, чтобы засвидетельствовать свой патриотизм и выразить свою готовность послужить отечеству в час нужды. Я видел проходящую мимо меня человеческую массу и чувствовал, как меня физически влекло, влиться в нее, быть заодно и шагать вместе с нею. Я должен был сделать большое усилие над собой, чтобы следовать за шествием на троттуаре и не смешаться с толпой. Я следовал за ней до самого Зимнего Дворца. Придя на огромную площадь, обращенная лицом к Зимнему Дворцу, вся масса внезапно упала на колени и пропела «Вечную память» по убитым во время войны. Я стал за одну из громадных колонн Зимнего Дворца, имел перед собой эту толпу и спокойно мог наблюдать за нею.

Хотя я знал, что моя точка зрения на войну была диаметрально противоположна настроению студенческой массы, и хотя я не сомневался в том, что эта толпа, ныне стоящая на коленях, в один из роковых дней прозреет от своего ослепления и вместо того, чтобы стоять на коленях, занесет грозный кулак против того же Зимнего Дворца, несмотря на все это я должен был делать усилия над собою, чтобы не влиться в эту массу и не упасть на колени вместе с ней.

Как все в моем положении, я и в моем предприятии волей неволей работал на войну, на истребление народов, на уничтожение людей во цвете лет, вовлеченных в борьбу ради чуждых им и узких интересов. Чем дольше тянулась война, чем более она расширялась и чем больше новых стран она вовлекала в катастрофу, чем глубже голод и нужда охватывали широкие слои населения, тем более крепло во мне убеждение, что русский царизм, который нес на себе большую часть вины в этом страшном несчастьи народов, должен погибнуть от последствий этой самой войны. Но, ожидая эту гибель, я в то же время не менее опасался и военной победы императорской Германии.

Если в этой войне был хоть какой-нибудь смысл, если многие миллионы человеческих жизней не должны были напрасно погибнуть, то это могло случиться только при условии, что результатом войны явилось общее сближение народов и понимание ими общности их интересов. И это должно было неизбежно сопровождаться низвержением и крушением как царизма, так и германского монархизма. Чем больше длилась война, тем яснее становилось для всякого разумного человека, что в этой войне не будет победителей, а будут только побежденные.

Между тем в России все грознее сгущались тучи. Первоначальное увлечение войной скоро угасло и уже вначале 1916 года начались голод и нужда в самых необходимых жизненных припасах, в особенности в крупных городах.

Роковое влияние, которое сибирский мужик, «святой дьявол», Григорий Распутин возымел на императора Николая II и императрицу Александру Феодоровну, а через то и на судьбы России, возрастало все более. Распутин жил в Петербурге и всюду рассказывалось о его пьянстве, бесстыдных оргиях, взяточничестве и о его власти над царем. Распутин низлагал и назначал министров и архиепископов и сажал свои креатуры на самые важные административные посты. Такое положение не могло длиться и Распутин в середине декабря 1916 года был застрелен во дворце князя Юсупова в Петербурге князем Феликсом Юсуповым и правым членом Думы Пуришкевичем. Труп его был брошен в Неву.

Смерть Распутина произвела на население, в особенности столичное, глубокое впечатление. Императрица была тогда очень непопулярна в России. Указывалось постоянно на то, что она германская принцесса и ей не прощалось, что она, по народной молве, отдала Россию в руки Распутина. Ее сравнивали с Екатериной II, также германской принцессой, и иронизировали, что она имела много общего с великой Екатериной, за исключением ее великого ума.

Общее возбуждение овладело умами. Известия с фронта были плохи и лишь слабо приукрашивались официальными военными сводками. Нужда в жизненных припасах все более обострялась и все длиннее становились хвосты и очереди перед хлебными и мясными лавками. В середине февраля 1917 года начались рабочие беспорядки в Петербурге. 23-го февраля старого стиля возбуждение было уже столь велико, что Петербургская биржа была закрыта. Военные патрули разъезжали по улицам. Невский проспект во многих местах был во всю ширину загражден жандармами. Уже было очевидно и никто не сомневался в том, что произойдут кровавые события.

28 февраля ст. ст. (12 марта н. ст.) революция действительно вспыхнула. Был ясный солнечный зимний день. Далеко над замерзшею и покрытой снегом поверхностью Невы виднелось зарево подожженного Окружного Суда, громадного здания, стоявшего на берегу Невы. В Таврическом Дворце собрались председатель и другие видные члены Думы и обсуждали совместно с «Советом рабочих депутатов» — состоявшим из специально избранных представителей профессиональных союзов и других партийных и профессиональных организаций — вопрос об образовании нового правительства. Тысячи народа собирались ежедневно около Таврического Дворца и оглашали воздух восторженными кликами в честь представителей нового правительства. Через короткие промежутки из Дворца появлялись то члены Совета рабочих депутатов, то члены Думы и обращались с краткими речами к собравшемуся народу. Восемь дней Петербург был без газет. Лишь скудные сообщения расклеивались ежедневно на столбах.

После того как Россия низвергла царское правительство и образовалось Временное Правительство, общественно-политическая жизнь пробудилась в стране в невиданных до тех пор размерах.

Инженер П. И. Пальчинский^[3], член правления Акционерного Общества Лысьвенского Горного Округа (так наз. Шуваловского Общества) — директором торгового отдела коего я тогда состоял — был назначен товарищем министра торговли и промышленности. Некоторые из моих друзей заняли должности на новой государственной службе, а я сам посвятил себя вопросам городского хозяйства.

В марте 1917 года я быль избран в качестве гласного в Адмиралтейскую Думу г. Петрограда. В июне 1917 года я, в качестве представителя Адмиралтейской Думы, стал гласным Центральной Петроградской Городской Думы, а в ноябре 1917 года, когда вспыхнула большевистская революция, был председателем Адмиралтейской Думы. В районе моей Думы находились Зимний Дворец, многие другие дворцы, картинные галереи и музеи Петрограда.

25 октября (7 ноября) 1917 года началась осада большевистскими полками Зимнего Дворца, в котором укрылось Временное Правительство.

Временное Правительство погибло главным образом потому, что оно не обратило своевременно должного внимания на желание армии и народа кончить с войной во что бы то ни стало и какой угодно ценою. Напротив, некоторые члены Временного Правительства настаивали на безусловном продолжении войны до «победного» конца. Армия устала от войны, она не хотела и слышать о войне. Поэтому пропаганда большевиков, обещавших немедленное и безусловное окончание войны, нашла в армии живой отклик. Воодушевленная этой мыслью, армия поднялась против Временного Правительства и низвергла его, не встретив почти никакого сопротивления. В междуцарствии, наступившем после большевистской ноябрьской революции, т. е. в дни приблизительно с 7 по 17 ноября, городская власть в Петрограде всецело находилась в руках «Центрального Комитета Общественной Безопасности», состоявшего из гласных Думы и имевшего свое местопребывание в здании Петроградской Центральной Думы. В качестве предстателя Адмиралтейской Думы я одновременно состоял и членом этого Центрального Комитета. Так как Временное Правительство было низвергнуто, а министры были частью арестованы, частью спаслись бегством, то этот Центральный Комитет был единственным органом в Петрограде, который во время переходных дней совещался с новым правительством, защищал нужды городского населения, продолжал самые необходимые работы и заботился об общественном порядке и спокойствии. Городская Дума в Петрограде, как и вообще все городские думы, были для нового правительства бельмом на глазу. Уже в ноябре 1917 года новое правительство начало преследования городских дум и продолжало таковые до начала 1918 года, когда петроградская Центральная Дума и районные думы были окончательно «ликвидированы».

7-го ноября 1917 года вечером большевистские войска штурмовали Зимний Дворец. Стоявшие на Неве военные суда одновременно его бомбардировали. Войска легко преодолели сопротивление юнкеров и Женского Батальона, защищавших Зимний Дворец, и вторглись в него. До полудня следующего дня, в течении многих часов, утратившие дисциплину солдаты и матросы и разбушевавшаяся народная масса хозяйничали в Зимнем Дворце.

Только к полудню следующего дня Зимний Дворец был занят войсками по приказу нового правительства и ворвавшиеся в него массы были удалены силою. В течение всей ночи все окна обычно темного Зимнего Дворца были ярко освещены. Издали можно было подумать, что Дворец горит.

Петроградская центральная дума узнала, что ворвавшаяся во дворец народная масса разграбила дворец и что многие предметы, похищенные из дворца, продаются в городе. По моему предложению, была учреждена следственная комиссия из пяти членов, получившая от Центральной Думы поручение осмотреть Зимний Дворец и выяснить размер грабежей. Я был председателем этой комиссии и 12 ноября 1917 года (т. е. 5 дней после штурма) совместно с другими членами комиссии посетил Дворец.

Страшна была та картина разгрома, которая представилась нашим глазам. Не говоря уже о тех помещениях, которые были разрушены бомбардировкой и в которых ветер бушевал сквозь открытые окна, толпа разграбила все то, что только могла унести с собой, а то, что взять было невозможно — разгромила. Ярость разрушения была ужасна. Тяжелые дубовые большие ящики, в которых сохранялись сервизы и фарфор императорского двора и на которых имелись соответственные надписи, были разбиты и проколоты штыками солдат. Висящим в кулуарах дворца большим масляным, хотя и не представляющим особого интереса с художественной точки зрения, портретам военных и придворных были проколоты глаза. С находившихся в залах кресел и стульев были срезаны кожаные сиденья. В комнатах Александра II и последнего императора разрушение не поддавалось описанию. Весь пол комнат Александра II был покрыт всякого рода вещами. Мы не могли сделать ни шагу, не приняв мер предосторожности, чтобы не раздавить валявшихся на полу предметов. Под нашими ногами лежали ценные миниатюры, рамы от картин, иконы, фарфор, книги, разбитая мебель и т. д. Комнаты последнего императора были совершенно опустошены, шкафы с платьями вскрыты, большая часть гардероба исчезла.

Несмотря на все это мы должны были констатировать, что действительно ценные художественные предметы, за немногими исключениями, не были уничтожены. Правда, было уничтожено и похищено много предметов дорогих, но не имевших, однако, никакого отношения к искусству. Мы убедились при этом случае, что последний император и императрица не отличались художественным вкусом и окружали себя в своих частных жилых комнатах самыми обыденными и безвкусными вещами. На стене висела плохая увеличенная фотография императора Александра III в охотничьем костюме. Остальные стены были украшены весьма посредственными акварелями. В шкафах стояли дешевые фигурки из белого и цветного фарфора, которые обычно приходилось видеть лишь на этажерках в мещанских домах. В общем пришлось установить, что Зимний Дворец хотя и был сильно разгромлен, но в смысле предметов искусства потерял немного.

В Зимнем Дворце находился также и винный погреб царя, в котором имелось несколько тысяч бутылок вина. Необходимо было прежде всего охранить этот винный погреб, дабы солдаты не перепились и от этого не пострадал Зимний Дворец. Я имел разговор по этому поводу с начальником стражи, после чего вход в винный погреб был замурован. Но замурование ни к чему не привело. Кирпичи выламывались снова и вход в винный погреб приходилось в течение нескольких дней неоднократно вновь замуровывать. В виду этого возникла мысль продать винный погреб, представлявший из себя ценность в несколько миллионов золотых рублей, какой-нибудь иностранной финансовой группе. Но фактически оказалось невозможным найти войсковую часть, которая была бы в состоянии осуществить надежную охрану транспорта вина от Зимнего Дворца до Финляндского вокзала в Петербурге. Слух о винном погребе настолько уже распространился, что как-то в конце ноября громадная толпа народа собралась у берега Невы, на который выходили подвальные окна длинного погреба. После долгих усилий толпе удалось настолько разогнуть несколько толстых прутьев подвальных решеток, что туда мог пролезть молодой парень, который уже снизу стал подавать бутылки толпе, ставшей в очередь в виде длинного хвоста. Эта работа продолжалась много часов. За одним парнем пошли другие. Много людей напивались тут же на месте, так что снег на берегу был окрашен в красный цвет от пролитого вина. Не оставалось ничего другого, как решиться, для предотвращения катастрофы, уничтожить винный погреб. Винные бутылки были расстреляны ружейными пулями и вино ручьями разливалось по погребу.

В первое время после октябрьской революции безопасность на улицах Петербурга была мало обеспечена и после наступления темноты обыватели по возможности на улицу не выходили. Дома закрывались уже в 7 часов вечера и жители организовывали на подмогу дворникам домовую стражу, которая была приставлена к воротам домов, сменялась каждые 2 часа и состояла из жильцов данного дома.

В пасмурный сырой ноябрьский вечер я должен был выйти по срочному делу, задержался и около 11 вечера с опаскою спешил домой. Улицы были совершенно вымершими и я уже находился в непосредственной близости от моего дома. Был густой туман, редкие фонари слабо мерцали, как вдруг в полумраке уличного фонаря двое подвыпивших матросов предстали передо мной. Они заградили мне дорогу. К несчастью я, по рассеянности, имел на голове вместо рабочей фуражки или смятой мягкой шляпы, черный фетровый котелок. Один из матросов закричал мне:

— Господин котелок, господин котелок, остановись. Знаешь ли ты, что я могу пристрелить тебя как собаку и ничего мне за это не будет?

— Да, я это знаю.

— Ну так живи. Знай душу русского матроса.

И они поплыли дальше. Через несколько минут я был дома и имел повод погрузиться в размышления о бренности человеческой жизни. После этого, выходя вечером на улицу, я имел всегда при себе заряженный револьвер и проходя через отдаленное или уединенное место всегда шел посредине улицы, а не по троттуару.

Пришел январь 1918 года и с ним исчезли последние надежды на демократическое развитие страны. Подготовленное в течение полугода и в январе 1918 года наконец собравшееся Учредительное Собрание было насильственно распущено и разогнано новой властью. В стране начались повсюду демонстрации в пользу Учредит. Собрания, но демонстранты разгонялись военной силой и движение это было грубо подавлено. В Петербурге демократически настроенные народные слои организовали в начале января грандиозную демонстрацию в честь Учредительного Собрания. Многими тысячами манифестанты проходили через главные улицы города к Таврическому Дворцу, местопребывание Учредительного Собрания. В демонстрации участвовали представители всех районных дум Петербурга.

Я принимал участие в этой демонстрации с двумя другими членами Адмиралтейской Думы. Когда мы уже были недалеко от Таврического Дворца и проходили через Фурштадтскую улицу, манифестанты внезапно остановились, так как войска заградили доступ к улице, ведшей к Таврическому Дворцу. Против места, на коем столпились манифестанты, находилась казарма саперов. Солдаты появились в окнах и разразились ругательствами как по адресу Учредительного Собрания, которое презрительно называлось «Учредилкой», так и по адресу манифестантов и проклятых «буржуев».

Я почуял недоброе, но вернуться уже было невозможно. Началось препирательство между солдатами и некоторыми манифестантами, соответственно отвечавшими им на их ругательства. Вдруг раздались выстрелы из казарм и манифестанты рассыпались по всем сторонам. Я бросился со многими другими во двор противолежащего дома. Выстрелы продолжались. Мы все побросались на землю, и я лежал в снегу с разбитыми очками среди других. Когда выстрелы прекратились, мы стали пытаться как нибудь спастись. Мы были твердо убеждены, что если мы останемся во дворе, то будем пристрелены каждый в отдельности разнузданной солдатчиной. Многие выбежали вновь на улицу, потому что они себя там чувствовали все таки лучше, чем в закрытом дворе. Другие бросились на черную лестницу дома и искали спасения в квартирах. Но несмотря на отчаянный стук, никто нам не отворял. Только в одной квартире отперли дверь, и когда увидели в чем дело, сейчас же ее захлопнули. Я бросился вниз по лестнице, сильным ударом ноги распахнул дверь подвала и оказался вдруг в молочной. Когда владелец пинками хотел меня выгнать, то я показал ему кулак и заявил, что во всяком случае останусь здесь. Несмотря на его энергичный протест, я привел в молочную всех других. Передние окна подвала, в котором находилась молочная, выходили на улицу. Мы изредка выглядывали в окно, чтобы видеть, что происходит на улице. Выстрелы раздавались все реже и в конце концов стало тихо.

Для меня было ясно, что теперь «спасайся — кто может». Необходимо было уйти из молочной незамеченным. Я вышел на двор, где не встретил никого и через ворота вышел на улицу. Как только я оказался на улице, то увидел пятерых мужчин, которые с возбужденными лицами размахивали древками от флагов. Это были трофеи, которые они захватили у манифестантов. Флаги были сорваны, растоптаны в грязи, а древки достались победителям. Я был одет в длинное пальто с черным меховым воротником. Как только они меня увидели, один из них закричал:

— Ах ты, проклятый буржуй. Ты вероятно тоже демократ. Проваливай, сволочь.

Я ничего не ответил, поднял воротник и пошел по улице. За моей спиной были эти люди. Я знал совершенно определенно, что если побегу, то буду расстрелян. Я вообще не сомневался в том, что не дойду живым до следующего угла, но все же напряг всю силу воли, чтобы дойти до этого следующего угла спокойным и размеренным шагом. Я не поворачивался, так как твердо знал, что они следят за мною. Я был единственным человеком на всей улице. Никого кроме меня не было ни на троттуаре, ни на панели. Я думала только об одном: «куда попадет пуля — если в затылок, тогда конец немедленный». Я дошел до угла, повернул направо и облегченно вздохнул. Но я все еще не бежал, так как я опасался, что они за мной следят. За вторым углом я повернулся, увидел, что никто не следует за мною, но тогда и моей выдержка наступил конец. Я побежал за извозчиком, проезжавшим полной рысью, впрыгнул в коляску и когда он меня спросил, куда поехать, я ответил:

— Поезжай к черту, поезжай куда ты хочешь, только прочь отсюда.

После получаса бесцельной езды, я опять пришел в себя. Я остановил извозчика у дома моего приятеля и поднялся туда. Мои знакомые были потрясены. Демонстрация прошла через их улицу и они видели из своего окна, как стреляли в манифестантов и как они падали.

Манифестация имела в результате много раненых, но мало убитых. Учредительное Собрание было разогнано и этим актом новое правительство устранило главное препятствие для утверждения своей власти.

Глава вторая

Мой уход с должности — Забастовка банковских служащих — Совещание при Государственном банке — Национализация банков и торговли

В январе 1916 года я был назначен директором торгового отдела Шуваловского Общества в Петербурге, имевшего свои рудники (железо, платина) и заводы на Урале. После октябрьской революции, мне пришлось прилагать большие усилия к тому, чтобы те многие тысячи рабочих, которые работали у нас на Урале, получали своевременно свою заработную плату. В рудниках и на заводах нашего Общества работало около 29.000 человек. В Лысьвенском Горном Округе, принадлежавшем Обществу, проживало население около 106.000 человек, включая в том числе всех членов семей рабочих и служащих.

Правление Шуваловского Общества фактически более не существовало. Директор-распорядитель, инж. Ф. Ф. Фосс, отправился уже в июне 1917 года по государственному поручению, в Вашингтон, в качестве коммерческого советника при Российском чрезвычайном после Бахметьеве. Второй член Правления, инж. П. И. Пальчинский, был брошен в тюрьму новым правительством, в качестве члена Временного Правительства. Члены Совета отсутствовали. Технический директор, инж. Г., человек пожилой, также исчез, так что я остался в Петербурге единственным членом администрации.

Начался переворот. Наши рабочие начали, так-же как и другие рабочие промышленных и горных предприятий Урала, принимать на себя управление производством и Обществом. Лишь путем насильственных продаж готового товара (белой жести) и благодаря моим личным отношениям с правлением Государственного Банка, мне удавалось переводить рабочим своевременно причитающуюся им заработную плату в Пермь. На наших заводах повсюду шло брожение.

Один из наших инженеров, Леончуков, был убит рабочими. Другие инженеры также считали свою жизнь под угрозою. Инженер Л. Л., управляющей механическим заводом в Лысьве, человек большого мужества, поддерживал порядок в Лысьве только с крайним трудом и благодаря своему особому личному авторитету.

Мой уход с должности

Между тем в Петербурге в нашем правлении образовался совет из служащих, состоявший из пяти служащих (помощника бухгалтера, секретаря правления, двух стенографисток и архивариуса). Этот совет носил название «деловой совет». После того как был учрежден этот деловой совет, мне было заявлено, что я имею остаться на моей должности и пребывать в распоряжении делового совета. Другими словами, я был обязан сидеть в конторе от 9 до 5 часов. Я не получал в руки ни почты, ни документов, и проявлял свое существование только тогда, когда какой-нибудь член делового совета или деловой совет в совокупности изъявлял желание спросить мое мнение или мой совет по какому либо деловому вопросу.

Такое положение было для меня совершенно невыносимым. Я просил о немедленном моем увольнении, но мне в этом было отказано.

В начала февраля 1918 года приехала в Петербург депутация наших рабочих, состоявшая из трех лиц, а именно из двух рабочих и одного служащего бухгалтерии. Председатель этой депутации назывался Белоусовым.

Депутация эта имела со мной подробное совещание и в общем относилась ко мне довольно дружественно. Конечно, мол, я являюсь представителем бывших владельцев, но как раз в труднейшие три месяца я все-же позаботился о том, чтобы рабочие получали свою заработную плату своевременно. Кроме того, известно, что я политически левый. Но в данное время я, собственно говоря, совершенно лишен.

Весьма характерным является разговор, который Белоусов имел со мной в моей комнате:

Б. — Вы собственно что тут делаете? Вы получаете чертово жалованье, почти 18.000 рублей ежегодно, а что вы делаете? Вы сидите на американском кресле и вертитесь. Ведь это не искусство!

Я. — Да, тов. Белоусов, но ведь и вам в прошлом году, как мне известно, также уплачено было 17.000 рублей заработной платы.

Б. — Ведь я же высоко квалифицированный рабочий, я же «лекальщик», я изготовляю точные инструменты. Ведь это совершенно другое дело. А вы то что знаете?

Я. — Тов. Белоусов, хотя я и окончил два факультета, говорю на нескольких иностранных языках, имею долголетний коммерчески стаж и кроме того, был присяжным поверенным, но вы совершенно правы, я здесь действительно излишен. Сделайте для меня одолжение и увольте меня. Ведь вы же знаете, без вашего разрешения я не вправе оставить эту должность.

Депутация дружественно согласилась уволить меня. Мне предоставлено было право немедленного ухода, и 3 (16) марта 1918 года я перестал быть директором торгового отдела Шуваловского Общества.

Забастовка банковских служащих

Общее положение между тем стало весьма затруднительным. Немедленно после начала октябрьской революции последовала общая забастовка государственных служащих. К этой всеобщей забастовке, кроме служащих Государственного Банка, присоединились и все служащие частных банков.

Новому правительству пришлось поэтому бороться с огромными затруднениями, и теперь представляется почти непонятным, как ему удалось эти затруднения преодолеть и просуществовать в течение первых месяцев без опытного состава чиновников.

Нервом всякой государственной власти являются деньги. Государственному Банку в Петербурге, следовательно, необходимо было работать при всех обстоятельствах. Из состава служащих Государственного Банка лишь низшие служащие (артельщики, счетоводы и т. д.) приступили к работе после октябрьской революции, остальные должности пришлось поневоле замещать партийными людьми, приносившими с собой, правда, добрую волю и прилежание, но не имевшими ни малейшего понятия о деле.

С самого начала октябрьской революции я — вопреки моей политической ориентации, отделявшей меня от нового правительства — был убежденным противником саботажа государственных служащих. Я счел бы целесообразным, если бы служащие главнейших государственных учреждений протестовали путем однодневной или двухдневной демонстративной забастовки против грубейшего попрания демократических свобод. Но забастовку государственных служащих, объявленную на неопределенный срок, я считал не только совершенно бесцельной и непригодной в качестве средства борьбы против нового правительства, но и чрезвычайно вредной, как для интересов всей страны, так и для интересов самих бастующих.

Мое мнение, к сожалению, подтвердилось ходом событий. Забастовка банковых служащих длилась уже более четырех месяцев. Все попытки посредничества, предпринятые за это время, оказывались безуспешными, а результат был тот, что шесть тысяч банковых служащих голодало. В конце концов, все устали от забастовки и с наслаждением взялись бы опять за работу.

Немедленно после моего ухода из Шуваловского Общества, я решил по возможности положить конец этому невыносимому положению вещей и предложил Н. Н. Крестинскому, — стоявшему тогда во главе финансов страны и знакомому мне с давних лет, еще со времен адвокатуры, — мои услуги в качестве посредника. Он охотно принял мое предложение.

В Государственном Банке по этому поводу мы имели совещание, в коем участвовали Крестинский, управляющий Государственным Банком Пятаков и его помощник Спунде. Означенные лица хотели вновь принять лишь две тысячи банковых служащих, по их выбору, так как в течение этого времени в национализованных и слитых вместе частных банках было принято уже множество новых служащих. Я объявил это условие совершенно неприемлемым, ибо бастовало около 6.000 банковых служащих и потребовал приема вновь на службу по меньшей мере 4.000 служащих, и притом по выбору забастовочного комитета. После долгого препирательства, это условие было принято как Н. Н. Крестинским и Государственным Банком, так и забастовочным комитетом. Были приняты вновь все профессиональные банковые служащие, так что остались за бортом либо те лица, которые прежде в банках имели лишь подсобную работу, либо женщины, которые в течение войны были приняты на службу в целях замены мужского персонала. В конце марта 1918 года банковые служащие опять вернулись в банки, и работа банков могла быть возобновлена.

Совещание при государственном банке

К сожалению вышеозначенное событие не имело тех последствий, какие я ожидал, так как тем временем новое правительство решило осуществить на практике принцип национализации банков и торговли, объявленный в программе партии.

Так как для меня было совершенно ясно, что понятие национализации банков и торговли было до сих пор лишь теоретической формулой, в которую практика не влила еще никакого содержания, то я предложил Государственному Банку созвать в Петербурге при Государственном Банке совещание представителей промышленности, банков, торговли, пароходства и других промыслов, дабы помочь правительству претворить теорию в практику. Я указал на то, что для меня ясно, что это совещание при данных политических условиях не должно заниматься лишь критикой теоретических принципов национализации банков и торговли, но что оно имеет целью, поскольку возможно, сделать практические предложения для проведения предстоящей национализации.

Это предложение также было принято и 10 (23) апреля 1918 года началось совещание при Государственном Банке. Я принял на себя устройство совещания и мне удалось, путем долгих уговоров, привлечь оставшихся еще в Петербурге крупнейших представителей банков, торговли, промышленности и пароходства к участию в этом совещании. Председательствовал помощник управляющего Государственным Банком Спунде, я же взял на себя заместительство председателя. Совещание, разбившееся на ряд секций, работало усердно по установленной программе над решением поставленных ему задач, но к сожалению эта работа оказалась напрасной.

Национализация банков и торговли

Государственные учреждения (между ними и народный комиссариат торговли и народный комиссариат финансов) переселились в Москву. Национализация торговли и банков в конце апреля 1918 года была просто объявлена путем декрета, и московские высшие власти абсолютно не считались с решениями какого-то созванного при Государственном Банке совещания. Частные банки были национализованы, а Государственный Банк и частные банки были смешаны в одно.

Началась инфляция. Ценность бумажных денег падала с каждым днем и в течение 1919-21 г.г. Россия являлась страной, которая прокламировала принцип нуллификации, т. е. отмены денег и полагала просто обойтись без всяких банков. Это было временем элементарного т. н. «военного коммунизма», самых отчаянных и безумных экономических экспериментов, страшной гражданской войны, ужасной нужды и неописуемого голода.

Когда правительство наконец убедилось что так долее продолжаться не может и что экспериментам приходится положить конец, то оно решилось к повороту направо, к переходу от «военного коммунизма» к «новой экономической политике», сокращенно называемой «Нэп». В конце 1921 года было решено восстановить исчезнувшие с горизонта банки и было приступлено энергично к восстановлению Государственного Банка.

Глава третья

Советское посольство в Берлине — Обратная отправка в Москву — Арест в Борисове

Успешное посредничество, проведенное мной при ликвидации забастовки банковых служащих, приобрело мне доверие некоторых руководящих представителей советского правительства. Был заключен мир в Брест-Литовске и первое советское посольство должно было быть послано в Берлин.

11 апреля 1918 года меня вызвали в гостиницу «Астория» в Петербурге, где я познакомился с новым послом в Берлине А. А. Иоффе. При нашем разговоре присутствовали Н. Н. Крестинский и Спунде. Означенные лица имели со мной подробный разговор и Иоффе предложил мне сопровождать его в Берлин в составе посольства, а именно в качестве советника посольства.

Я знал, что стою на перепутьи моей жизни и склонен был принять это предложение, так как дипломатическая карьера меня интересовала и я не сомневался в том, что смогу быть полезным для новой России.

Сам Иоффе производил на меня благоприятное впечатление. Он был спокоен и холоден в своих деловых рассуждениях, вежлив и корректен в обращении.

Отъезд в Берлин должен быть иметь место уже через три дня, 14 апреля. Поэтому, мне необходимо было принять решение обязательно до следующего утра.

Я посоветовался с двумя моими ближайшими друзьями, которые высказались против этого предложения самым резким и отрицательным образом. Приводимые ими аргументы были понятны, если считаться с настроениями того времени. Я, мол, не должен путем принятия этой должности покрывать собой гнусный договор, заключенный в Брест-Литовске, и вообще не должен участвовать во всей этой политике авантюр. Ведь совершенно немыслимо, чтобы такое правительство могло долго продержаться, ведь подобное насилие над общественным мнением не может длиться годами и т. д.

После зрелого обсуждения, я решился отклонить предложение Иоффе.

Решающими для меня были не вышеприведенные аргументы, но то обстоятельство, что я не принадлежал к коммунистической партии и что я, вследствие моей политической ориентации, никоим образом не мог пассивно относиться к грубой и все более и более обостряющейся антидемократической политике нового правительства. Я поэтому опасался, что мне придется, хотя бы и в качестве только специалиста, иметь постоянные политические разногласия с послом.

Я сообщил Иоффе о моем решении. Иоффе меня вполне понял. Он хотя и объявил мне, что совершенно убежден, что я смогу исполнить поручаемые мне задачи совершенно лояльно и без всякого насилия над совестью, но воздержался от того, чтобы оказать на меня прямое давление.

Лето 1918 года я провел частью в Петербурге, частью в Москве, где искал работы и надеялся ее найти. Но события следовали друг за другом с умопомрачительной скоростью. Уже в июне 1918 года было совершенно ясно, что банки, частная промышленность и частная торговля обречены на исчезновение и что в этой области не приходится больше искать работы. Число темных дельцов, торговцев из под полы, «маклеров в кофейнях» увеличивалось в устрашающем размере. Ясно было, что кроме государственной службы для меня лично другого поля деятельности не было.

Материальные условия моей жизни в Петербурге за это время чрезвычайно обострились.

Согласно декретам, объявленным в декабре 1917 года, все счета в банках были закрыты, сейфы в банках опечатаны, а все частное имущество (государственные займы, облигации, акции, страховые полисы, иностранная валюта, драгоценные металлы, драгоценные камни, фабрики, заводы, рудники, недвижимости и т. д.) аннулировано, конфисковано, национализовано и секвестровано.

Законных возможностей к заработкам не существовало, с банкового счета можно было снимать ежемесячно лишь самые незначительные суммы, картины и предметы искусства не находили покупателей и могли быть проданы лишь по смехотворным ценам.

Жизненные припасы, уголь, дрова, поднимались ежедневно в цене. Лавки закрывались, торговцы исчезали один за другим. О мясе, масле, жирах, молоке, сахаре, кофе — в Петербурге не могло быть и речи ни в свободной продаже, ни по карточкам. Эти съестные припасы могли быть приобретаемы теперь лишь людьми, которым удалось своевременно припасти крупные наличные средства, и то лишь из под полы и по неслыханным ценам. Общие условия питания были в Петербурге летом 1918 года невероятно тяжелы. Тарелка водянистого супа, приготовленного из сушенной воблы, кусок этой гнусной рыбы, несколько ломтей весьма скверно испеченного кислого ржаного хлеба, содержавшего массу острых зерен ячменя, немного скверного чаю — было питанием в течение всего дня.

В Москве условия были несколько лучшими. Иногда удавалось получить немного мяса, немного сала.

Последствием этого недоедания было постоянное мучительное чувство голода, общая усталость и слабость и странное отупение по отношению к окружающему и событиям повседневной жизни.

Советское посольство в Берлине

В виду всего этого я принял предложение отправиться в Берлин в качестве финансового советника при после Иоффе, которое мне было сделано в Москве в сентябре 1918 года, Н. Н. Крестинским, ставшим за это время народным комиссаром финансов.

8 октября 1918 года я уехал из Москвы с моим секретарем и одним бухгалтером и прибыл в Берлин 11 октября после утомительной поездки через западную Россию, занятую германскими войсками. Нужда берлинского населения сразу бросалась в глаза. Многие лавки били закрыты, в свободном обращении не было ни молока, ни масла, ни хлеба, ни мяса, все это получалось лишь по карточкам. Но по сравнению с Москвой, в особенности же с Петербургом, Берлин находился в несравненно лучших условиях.

А. А. Иоффе принял меня любезно и моя совместная работа с ним наладилась без всяких трений.

Моя задача в Берлине состояла главным образом в том, чтобы осуществить ликвидацию формально еще существовавших в Германии (а именно в Берлине, Кенигсберге и Данциге) отделений бывшего русского частного «Соединенного Банка».

Кроме того, мне было поручено, вести переговоры с Имперским Банком (Reichsbank) в Берлине по поводу миллиардного кредита, который Германия, согласно Брест-Литовскому мирному договору, обязалась предоставить России.

Я начал переговоры с тогдашним начальником Имперского Банка, г. фон-Глазепан, причем с русской стороны эти переговоры велись тогдашним генеральным консулом советской республики в Берлине, Рудольфом Вячеславовичем Менжинским^[4] и мной. Переговоры эти не вышли за пределы подготовительной стадии. Для того, чтобы Германия пошла навстречу, приходилось делать известные предложения с русской стороны и я был чрезвычайно сдержан в смысле заявлений относительно возможных русских уступок. Менжинсюй — человек с образованием и с любезными приемами в обращении — удивлялся этому и однажды сделал мне соответственное указание.

Я ему ответил, что я смотрю на свою задачу совершенно серьезно, что переговоры также являются серьезными и что поэтому необходима крайняя осторожность, когда приходится обещать уступки в ответ на немецкая требования. Менжинский тогда заявил мне улыбаясь:

— Ну, мой дорогой, я вас не понимаю. Покуда еще существуют идиоты, которые серьезно считаются с нашей подписью и ей доверяют, нужно обещать все, что угодно и сколько угодно, лишь бы сейчас добиться чего-либо осязаемого.

Я никоим образом не мог присоединиться к такой точке зрения и решил запросить телеграфно народного комиссара финансов Крестинского, является ли моя тактика правильной.

Имел место телеграфный разговор с Москвой. Менжинский и я говорили из посольства в Берлине, а Крестинский отвечал на каждый отдельный наш вопрос из Москвы по аппарату Юза. На мой вопрос, следует ли вести переговоры с Имперским Банком всерьез или лишь формально, Крестинский ответил совершенно ясно: «Переговоры должны вестись вами серьезно».

Моя точка зрения, следовательно, вполне совпадала с точкой зрения народного комиссара финансов, между тем, как тактика ведения переговоров, принятая Менжинским, была отвергнута.

Мое пребываше в Берлине оказалось весьма коротким. В конце октября 1918 года, политическое положение Германии чрезвычайно обострилось. Карл Либкнехт был выпущен из тюрьмы, и в честь его был дан большой банкет в русском посольстве. 4 ноября, имела место демонстрация на улице Унтер ден Линден, перед зданием русского посольства. Раздавались возгласы в честь Ленина, Троцкого, советской России. Я стоял во время демонстрации в моей комнате у окна, в нижнем этаже посольства, и наблюдал демонстрацию. Конный полицейский поместился со своей лошадью на троттуаре лицом ко мне, прямо перед моим окном. Из некоторых нижних окон советского посольства некоторыми служащими были выброшены маленькие красные флажки. Когда посол узнал об этом, он немедленно велел забрать флажки и закрыть все окна посольства.

5 ноября после обеда, я имел деловой разговор в гостиннице Бристоль, Унтер ден Линден. Вдруг, страшно бледный, ворвался мой секретарь и доложил мне, что ему только что было сообщено, что советское посольство со всеми своими служащими, прикомандированными к нему специалистами и со всем личным составом обязано выехать завтра из Германии. Это меня поразило как молния. Я немедленно отправился к послу, который подтвердил это сообщение и заявил мне, что высылка посольства производится вследствие требования союзников. Я просил инструкций, где мне оставаться с моим секретарем и моим бухгалтером. Посол мне ответил, что секретарь и бухгалтер должны вернуться в Москву, что-же касается меня, то он меня уведомит завтра утром, должен-ли я вернуться в Москву, или отправиться в Копенгаген. Ибо перерыв дипло- [отсутствуют страницы 44–45, - valeryk64]

Обратная отправка в Москву. — Арест в Борисове.

В 8 час. вечера я прибыль на вокзал Шарлоттенбург, где уже собрались все остальные занятые в посольстве эксперты, специалисты, и др. служащие. На вокзале присутствовали два представителя министерства иностранных дел, которые контролировали каждого прибывающего, согласно особому списку личного состава. Нас разместили в вагонах второго класса и невольная поездка началась. Этот экстренный поезд не останавливался в Берлине ни на станциях «Зоологический Сад», «Фридрихштрассе», «Александер-Платц», ни на «Силезском» вокзале. Он безостановочно проехал через эти станции, и остановился 7 ноября утром в Инстербурге. Вокзал был совершенно загражден солдатами в стальных касках. На перроне были только должностные лица. Мне было еще разрешено отправить служебную депешу в Берлин на немецком языке, и поезд, после нескольких минут остановки, отправился дальше, за Эйдткунен, в русскую область, занятую германскими войсками.

Я чувствовал себя нехорошо еще при отходе поезда, и совсем захворал в поезде с сильным повышением температуры. На станции Минск, занятой тогда немцами, наш поезд догнал предыдущей поезд с послом и с прочим личным составом, и нас всех разместили в посольском поезде. Я еле помню об этом, так как меня перевели в полусознательном от болезни состоянии из одного поезда в другой. Поездка продолжалась, и мы прибыли 7 ноября, ночью, на станцию Борисов, также занятую немцами.

Там мы остановились и должны были отправиться в Москву в самые ближайшие дни. Оказалось, что советское правительство, по какой-то причине, задерживает германского консула в Москве, Гаушильда, с прочим посольским и консульским составом, и германское правительство, в виду этого, соглашалось на наш отъезд лишь при условии, что мы будем обменены на германский посольский состав. Началось время надежд и догадок, — когда-же мы, собственно, отсюда уедем. Наш поезд состоял из пяти вагонов, двух вагонов второго класса, трех вагонов 3-го класса, в коем всего помещалось 106 человек. Вагоны были очень плохие, страшно грязные и лишенные необходимого комфорта. Меня, как больного, поместили в маленькое купэ 2-го класса, совместно с инж. P. Л. — прежним директором департамента в министерстве торговли и промышленности, а в то время экспертом по морским вопросам и по судоходству, при после Иоффе. Женщины и дети также были помещены во 2-ом классе, большинство-же мужчин, в особенности помоложе, все размещались в 3-м классе. Наша стража состояла из пожилых запасных солдат, и мы, в сущности, были арестованы, хотя и имели разрешение, разгуливать вокруг наших вагонов и внутри кордона наших постов, столько, сколько хотели. Однако, нам было строжайше запрещено переходить через кордон или оставлять его. Ежедневно нас водили два раза, в 1 час дня и в 7 час. вечера, маленькими группами, под охраной солдат, в буфет станции Борисов в 5 мин. ходьбы, где нас и кормили. К утреннему чаю, мы собирались в 9 часов утра в вагон 3-го класса, где нам раздавали кипяток для варки чая и хлеб.

В поезде находился также представитель министерства иностранных дел, совершенно молодой человек, граф Заурма. Он был довольно любезен, но, конечно, не мог исполнять наших требований об улучшений условий нашего пребывания. Иоффе была предоставлена возможность сноситься с Москвой по прямому телеграфному проводу, чем он ежедневно и пользовался. Мы первоначально думали, что все это продлится только три дня. Но наше пребывание в Борисове затягивалось все более, и только 22 ноября мы наконец узнали, что можем выехать.

Наш поезд двинулся 22 ноября вечером на лежащую поблизости нейтральную зону, но вскоре опять вернулся, так как оказалось, что Гаушильд и германский личный состав все еще не прибыли на нейтральную зону. 23 ноября, рано утром, наш поезд опять выехал по направленно к нейтральной зоне. Было 11 час. утра, когда произошел обмен. На нейтральной зоне стоял наш поезд и два поезда с только что прибывшими из Москвы Гаушильдом, его личным составом, и прочими немцами, всего несколько сот человек. Поезда стояли друг против друга, под охраной, с обеих сторон, солдат с ручными гранатами.

В первую голову шел консул Гаушильд, в сопровождении представителя народного комиссариата иностранных дел. За ним следовал его персонал. Навстречу ему направился посол Иоффе, в сопровождении графа Заурма и посольского персонала. Этот исторический момент продолжался довольно долго, и лишь в. 1 час дня наш поезд двинулся по направленно к Орше.

Наш поезд состоял на этот раз из очень хороших русских вагонов 2-го класса и из салон-вагона для посла. Когда поезд двинулся, нашим глазам представилось невероятное печальное, незабываемое зрелище.

Германия отправила русских военнопленных до нейтральной зоны, там их высадила и предоставила своей судьбе. С русской стороны, не было принято никаких мер к тому, чтобы устроить у нейтральной зоны приемочный пункт для возвращающихся русских военнопленных. В виду этого, они должны были ходить пешком по 30–40 километров от нейтральной зоны до ближайшей русской железнодорожной станции, в зиму, ночной порой, через метель, непогоду и холод. По обеим сторонам дороги, по которой проезжал наш поезд, шли нескончаемые ряды людей, в лохмотья, обряженных в самые странные одежды. На дворе был резкий холод. Мы видели, как люди шли в легких штанах, без шинелей, обернутые в пестрые одеяла, в голубых платках. Это была ужасная, фантастическая картина, достойная глубокого сострадания. Меня пригласили в салон-вагон посла, где был сервирован чай. Внезапно, я увидел руку, схватившуюся за окно салон-вагона. Один из военнопленных вспрыгнул на поезд, прицепился к салон-вагону и повис на нем, держась уже некоторое время. Пришлось взять этого человека в вагон, так как иначе ему грозила опасность упасть и быть раздавленным поездом.

На следующей остановке нас умоляли больные военнопленные взять их в наш поезд. Раздавались страшные проклятия и матерная ругань. Но наш поезд был переполнен и состоял всего из нескольких вагонов, так что мог-бы принять лишь нескольких человек. Но мы стояли перед грозной опасностью, что, если мы хоть одного возьмем, то поезд будет взят толпой с бою. Мы двинулись дальше и должны были проехать через станцию, на которой, как мы знали, собралось большое количество военнопленных. Комендант нашего поезда принял крайние меры предосторожности. Солдаты с ручными гранатами были поставлены ко всем входам вагонов, и наш поезд медленным темпом проехал через станцию. Все-же, поезд вынужден был остановиться, ибо военнопленные стали на рельсы и остановили поезд таким способом. Потребовались долгие переговоры между комендантом нашего поезда и военнопленными, чтобы побудить их пропустить наш поезд беспрепятственно. Им было серьезно обещано, что мы немедленно, после приезда в Оршу, позаботимся о том, чтобы им была оказана помощь и обеспечено дальнейшее передвижение.

Когда мы приехали в Оршу, наш поезд был торжественно встречен местными членами партии, и нас всех угостили обедом.

24 ноября, после обеда, наш поезд прибыл в Москву. Посол и личный состав посольства отправились в назначенный для них прекрасный дом на Поварской улице, в то время, как мы, прочие, должны были сами искать себе пристанища. Я отправился, после прибытия, к своим родственникам, где и остался жить.

Глава четвертая

Ревизия главной канцелярии Государственного Банка — Ревизия Текстильного треста — Отъезд за границу

На следующий день после моего прибытия в Москву, я явился в народный комиссариат финансов, имел доклад у народного комиссара Н. Н. Крестинского и был назначен чиновником особых поручений при комиссариате финансов. В качестве такового мне была поручена ревизия главной канцелярии Государственного Банка, над которой я и работал до конца декабря 1918 года.

Затем правительством была учреждена, в январе 1919 года, Особая Комиссия по ревизии и реорганизации Центротекстиля (т. е. синдиката всех русских текстильных фабрик), а я — правда, против моей воли — был назначен руководящим членом этой Комиссии. Я весьма часто был заместителем партийного председателя этой комиссии и фактически на мне лежала вся работа. Моя деятельность в Центротекстиле меня очень мало привлекала, так как при тогдашних обстоятельствах я не верил в действительную возможность реорганизации подобного разношерстного предприятия. Но я, конечно, исполнял мой долг, и мне удалось привлечь 15 опытных инженеров и коммерсантов в качестве активных сотрудников этой комиссии.

Достаточно нескольких строк, чтобы дать картину того полного отсутствия плана и того излишка служащих, которые тогда имели место в Центротекстиле.

Я с двумя моими сотрудниками начал ревизию прежде всего с опроса начальника «Центрального Отдела личного состава» при Центротекстиле. Когда я его спросил: «Сколько у вас служащих?» он ответил: «Приблизительно 5.500». Я ему возразил: «Вы начальник личного состава. Вы обязаны назвать мне точное число служащих на сегодняшний день. Я не признаю слова приблизительно». Он заявил, что он, к сожалению, не в состоянии мне назвать в данный момент точное число служащих.

Я: — Что же другое вы делаете, кроме этого? Ведь, вы же имеете лишь вести поименный список служащих, личные акты, периодически к концу месяца составлять окладные листы, контролировать расходы по поездкам и проч., выдавать мандаты на поездки и т. д. Ведь кроме того, в каждом отделе Центротекстиля существует свой особый отдел личного состава, который вам доставляет уже готовые сводки по своему отделу. Сколько же служащих у вас имеется в секретариате?

— Шесть.

— Так.

Тогда я обратился к сидящей тут же служащей и спросил ее: — Вы что делаете?

Она ответила: — Я веду книгу мандатов на командировки.

Я: — Пожалуйста садитесь и пишите совершенно спокойно и медленно: Мандат. Товарищ Николай Александрович Петров настоящим командируется из г. Москвы в г. Иваново-Вознесенск для осмотра завода «Красный Маяк» и для точного контроля находящихся там запасов готового текстильного товара, сырья и полуфабрикатов. — Ну что же вы готовы? Хорошо. Сколько времени это продолжалось?

— Три минуты.

— Что же вы тогда делаете с мандатом?

— Я записываю мандат в особую книгу.

— Это продолжается еще три минуты. Вам следовательно нужно всего шесть минуть для проведения мандата. Сколько времени вы здесь служите?

— Пять недель.

— Сколько мандатов вы за это время выдали?

— Девяносто один.

— Так что приблизительно три мандата ежедневно. Это составляет всего 18 минут. Хорошо. Что же вы делаете в течение остальных шести часов?

На этот вопрос я, конечно, не получил никакого ответа. Но я этому вовсе и не удивился. Я ведь к этому был вполне подготовлен и ничего другого не ожидал.

Я отлично знал, что имею дело со скудно одетыми, живущими чрезвычайно скученно, в невероятных жилищных условиях, недоедающими, голодными, и получающими смехотворное жалованье людьми, от которых, конечно, серьезной работы и требовать было нельзя. Вина в ничтожных экономических результатах, в мизерной производительности труда состава служащих в самых редких случаях лежала на отдельных лицах, а главным образом на общих жизненных условиях.

Конечно, упреками, выговорами или отдельными увольнениями тут нельзя было помочь. Единственным и то весьма суровым исходом было бы беспощадное увольнение излишнего состава служащих, образовавшегося благодаря слиянию текстильных фабрик и текстильных фирм, в особенности Московского района, и улучшение условий жизни, повышенное жалованье, повышенные пайки продовольствия, платья и т. д. для остающихся.

Но при существующих условиях, в начале 1919 года, это было гораздо легче сказать, чем делать.

Ведь государство внезапно, без малейшего перехода стало на место частных предприятий. Чиновники и служащие, выброшенные на улицу вследствие национализации банков, торговли и промышленности, ломились со стихийной силой во все правительственные учреждения, во все государственные и коммунальные институты, тресты, синдикаты, «комбинаты» и во всякие прочие государственно-экономические новообразования.

Каждый добивался должности, никто не хотел умирать с голоду, никто не хотел быть причисленным к «паразитарным слоям населения», к «нетрудовому элементу». Советская служба представлялась единственным исходом для большинства интеллигентов, для бывшего банкового служащего, для бывшего служащего коммерческого и промышленного предприятия. Удостоверение советского служащего было единственно действительным политическим средством защиты для бывшего купца или служащего, а также и для интеллигента, не принадлежащего к коммунистической партии, к единственно-правоверной церкви.

К этому присоединялось еще то обстоятельство, что коммунистическая партия, в качестве правительственной партии, естественно должна была иметь своих собственных, партийных, людей в отдельных правительственных учреждениях, для того, чтобы не быть вынужденной опираться на совершенно чуждый ей аппарат служащих.

Этим всем объясняется громадный излишек человеческого материала в отдельных правительственных местах, в особенности в Москве, в новом местопребывании правительства.

Отъезд за границу

Моя деятельность в Центротекстиле не давала мне никакого удовлетворения. Я поэтому был рад, когда инженер P. Л. заехал ко мне в начале февраля 1919 года в Москву, сообщил мне, что он по служебному поручению уезжает в Финляндию и предложил мне, если я желаю, сопровождать его официально в качестве его советника. Поездка должна была продолжаться всего от двух до трех месяцев. Я согласился, так как я страдал от московских условий жизни и охотно вырвался бы оттуда хотя бы на несколько месяцев.

Я обратился к народному комиссару финансов Крестинскому и просил его предоставить мне отпуск на несколько месяцев и откомандировать меня в народный комиссариат торговли, с целью служебной поездки в Финляндию. Крестинский согласился и написал по этому поводу народному комиссару Красину. Красин, живший тогда в Москве в гостинице Метрополь, в двух весьма скромных комнатах, охотно согласился послать меня с инженером Р. Л. в качестве его советника.

Красин объяснил мне, что инженер Р. Л. отправляется в Финляндию по поручению главного управления бумажным производством (Главбум) для того, чтобы заказать и закупить технический материал и принадлежности, необходимые для восстановления и для дальнейшего продолжения работ бумажных фабрик, общей сложностью приблизительно в 200.000 золотых рублей. Красин подчеркивал необходимость скорейшего исполнения этого поручения и просил меня оказать энергичную поддержку инженеру Р. Л.

Советская Россия была тогда герметически закрыта от внешнего мира. Дипломатические сношения с европейскими государствами, и прежде всего с соседними государствами, были совершенно прерваны. И с Финляндией не существовало ни дипломатических, ни иных отношений.

Поездка за границу была при этих условиях весьма опасным предприятием.

Все же мы выехали 2 марта 1919 г. из Петербурга на финляндскую границу, на станцию Белоостров, отстоящую от Петербурга на расстоянии менее часа езды. Финские пограничные власти потребовали от нас, чтобы мы немедленно оставили Финляндию и продолжали бы поездку на финском пароходе из Або в Швецию. Мы конечно должны были подчиниться этому требованию и 5 марта 1919 года прибыли в Стокгольм.

Инженер P. Л. заказал потребный технический материал, согласно поручению, в Швеции вместо Финляндии и наша задача была закончена. О возврате в Москву не могло быть и речи. Советская Россию все еще была блокирована. Все границы были и остались закрытыми.

Так как я не мог найти в Швеции никакого занятия, то я решился отправиться в Германию, получил разрешение на въезд и прибыл в июне 1919 года из Стокгольма в Берлин, где мне вскоре удалось найти службу в банковом учреждении.

Глава пятая

Железнодорожная миссия Р. С. Ф. С. Р. за границей: Берлин — Стокгольм — Заказ паровозов

Весною 1920 года экономическая и дипломатическая блокада, окружавшая советскую Россию как бы непроницаемой стеной, несколько поддалась.

Народный комиссар для внешней торговли, Л. Б. Красин, отправился в апреле 1920 года во главе большой делегации в Лондон и пытался по возможности вновь создать и развить экономические и дипломатические сношения с Англией и другими государствами Европы. На пути Красин побыл также в Швеции и в Дании и заключил 15 мая 1920 года в Копенгагене с уполномоченным шведского паровозного завода принципиальное соглашение о поставке 1.000 паровозов, имевшее чисто прелиминарный характер и не содержавшее ни технических, ни финансовых деталей.

После заключения этого соглашения проф. Ю. В. Ломоносов — известный специалист в области железнодорожного дела и постройки паровозов — был послан со специальным поручением в Стокгольм, чтобы заключить с соответственным шведским паровозным заводом окончательный и подробный договор и взять в свои руки реализацию этого договора.

В августе 1920 года Ломоносов приехал в Берлин, чтобы вести переговоры с союзом германских паровозных заводов о поставке паровозов для советской России, и я познакомился с Ломоносовым 18 августа по поводу одного делового разговора.

Ломоносов, имевший неограниченные полномочия, предложил мне работать совместно с ним и быть его юридическим и финансовым советником. Я охотно согласился, ибо дело шло об очень крупной и интересной задаче.

Поручение, данное советским правительством Ломоносову, по заказу для России одной тысячи новых паровозов и всего относящегося к ним материала, представляло собой заказ в сумме от 20 до 25 миллионов английских фунтов, т. е. достигало таких размеров, какие уже давно не имели места на рынке.

Германская паровозная промышленность, имела в то время, когда многие заводы были приостановлены, существеннейший интерес получить хотя-бы часть этого заказа. Самое крупное затруднение состояло в финансировании этого заказа. Советская Россия в то время находилась в состоянии экономической и дипломатической изоляции и окружения и не имела дипломатических представителей, ни в Германии, ни — за редкими исключениями — в остальных странах Европы.

Советская Россия в то время не могла, при заказе паровозов, ожидать ни малейшего кредита и вынуждена была оплачивать их наличными. Единственным средством платежа было золото в монете или в слитках. Ввоз русского золота в Англию, Францию или Соединенные Штаты был в то время, однако, строжайше запрещен. Не была исключена опасность, что русское золото будет секвестровано союзниками, если советская Россия захочет оплатить германский заказ паровозов золотом в Германии. Нужно было найти исход, который вполне обеспечил бы русское золото, доставленное советской Россией. Было решено депонировать русское золото в Швеции, куда оно могло быть доставлено без всяких затруднений из Ревеля. Правда, со Швецией советская Россия также не имела никаких дипломатических сношений, но имела таковые с Эстонией.

В конце сентября 1920 года я отправился с Ломоносовым в Лондон для того, чтобы получить принципиальное согласие Красина на проведете этого плана. Красин не верил, что это дело может быть осуществлено, но не возражал против того, чтобы мы начали переговоры в Стокгольме. Мы получили в Лондоне шведскую визу и отправились 2 октября 1920 года на пароходе из Нью-Кестля в Гетеборг. В Стокгольме мы начали энергичные переговоры с шведскими крупными банками, а также и с шведскими правительственными местами.

Заказ паровозов

Эти переговоры после долгаго труда имели желанный результат. 22 октября 1920 года между Всероссийским Центральным Союзом Потребительных Обществ («Цетросоюз») в Москва, представленным проф. Ломоносовым, и правлением шведского паровозного завода в Стокгольме был заключен договор на поставку 1.000 паровозов с тендерами по цене в 230.000 шведских крон за паровоз с тендером. Из означенных 1.000 паровозов 800 должны были быть изготовлены в Германии на разных паровозных заводах, а 200 паровозов в самой Швеции, на фабрике в г. Троллхэттане.

Финансирование заказа было обусловлено договором с банком в Стокгольме, причем банк имел уплачивать отдельным германским заводам задаточные суммы под обеспечение депонированного у него русского золота. Все договоры были заключены под условием последующего утверждения таковых советским правительством в Москве.

Проф. Ломоносов выехал 21 октября через Ревель в Москву, чтобы добиться утверждения заключенных договоров советским правительством, между тем как я остался в Стокгольме для того, чтобы подготовлять проведение этих договоров. 20 ноября Ломоносов вновь прибыл в Стокгольм с шестью русскими железнодорожными инженерами. Он сообщил мне, что заключенные им договоры утверждены советом народных комиссаров в Москве. Вместе с тем им получено 5 ноября от совета народных комиссаров соответствующие весьма широкие полномочия, согласно коим учреждается особая Железнодорожная Миссия Р. С. Ф. С. Р. за границей с местопребыванием в Стокгольме, начальником коей он назначен. Одновременно он известил меня о том, что я назначен официально его первым заместителем и юридическим и финансовым советником, между тем как проф. Владимир Френ назначен его вторым заместителем и техническим советником.

Золото, необходимое для проведения договоров, уже прибыло в Ревель. Но так как находившийся в Лондоне народный комиссар торговли Красин заявил в Москве протест против этих договоров, золото было большей частью задержано в Ревеле.

Проф. Ломоносов находился в чрезвычайно затруднительном положении. С одной стороны, он заключил договоры на основании выданных ему полномочий от имени Центросоюза и получил последующее утверждение таковых со стороны советского правительства, с другой стороны он в самую последнюю минуту встретил неожиданное противодействие в лице Красина, который отказывался одобрять договоры. Красин становился на ту точку зрения, что паровозы, заказанные в Германии, все равно не будут выданы советской России, так как французское правительство путем соответственного толкования Версальского договора уже добьется того, чтобы наложить руку как на паровозы, изготовленные в Германии, так и на золото, депонированное в Швеции.

Имелась только одна возможность убедить Красина, а именно съездить к нему в Лондон со всеми договорами и в подробном личном докладе разъяснить и оправдать заключение таковых. Ломоносов поручил мне эту тяжелую задачу, ибо я был ответствен за юридический текст договоров. С другой стороны мы должны были считаться с тем, что если окончательное утверждение договоров не прибудет в Стокгольм до 18 декабря 1920 года, то Шведский Банк будет вправе отступиться от заключенных уже договоров.

Дело было чрезвычайно спешно. Я выехал 12 декабря из Берлина в Лондон и имел 14 декабря первый разговор с Красиным. Красин принял меня весьма сурово и спросил меня, чего я желаю и для чего я сюда приехал. Я заявил ему, что я приехал сюда по поручению проф. Ломоносова, что я взял с собою все договоры и что я желаю представить ему таковые и подробно обосновать их.

Красин: — Я знаю договоры. За таковые договоры и Вас и профессора следовало бы расстрелять.

Я: — Хорошо, Леонид Борисович, что Вы мне это говорите в Лондоне, а не в Москве. Прежде всего выслушайте меня, для расстрела у Вас всегда еще хватить времени.

Я настоял на том, чтобы Красин уделил мне три полных часа без того, чтобы нам мешали, и подробно обосновал каждый из весьма сложных договоров. Я разъяснил ему, почему мы, будучи вынуждены обстоятельствами, должны были принять отдельные пункты договоров именно так, а не иначе. Красину было известно, что две великие державы через своих посланников в Стокгольме выступили перед шведским правительством против заключения договора, предоставляющего германской промышленности заказ в 800 паровозов. Красин знал также, что нам пришлось энергично настаивать перед шведским министром-президентом Брантингом и перед шведскими министерствами иностранных дел и торговли, для того, чтобы убедить шведское правительство в лояльности и в экономической необходимости договоров.

После окончания моего доклада Красин сказал мне:

— Хорошо, я вижу, что при данных обстоятельствах вы иначе поступить не могли.

Я просил его тогда, чтобы он мне письменно подтвердил, что он согласен с окончательным подписанием договоров. Красин медлил. Он хотел предварительно запросить по телеграфу мнение своего личного друга, торгового представителя в Ревеле, Г. А. Соломона. 16 декабря я опять явился к Красину и спросил его, прибыл ли уже из Ревеля ответ от Соломона.

— Нет, ответь пока еще не прибыл. Но вы можете спокойно сегодня-же вернуться в Берлин, я дам мое согласие Ломоносову еще сегодня по телеграфу.

Я заявил Красину на это, что я не уеду из Лондона, пока он не подпишет свое согласие в моем присутствии и, что это согласие, если он вообще его хочет дать, должно последовать обязательно сегодня, так как наше окончательное подтверждение должно быть в руках банка в Стокгольме, никоим образом не позднее 18 декабря.

Красин, который несмотря на чрезвычайно веские аргументы, давал свое согласие на эти договоры лишь весьма неохотно, просил меня заехать к нему еще раз после обеда. Я явился к нему, ответная телеграмма из Ревеля все еще не прибыла, но Красин решился дать мне свое согласие. Когда я это согласие имел в руках, я сказал ему:

— А как же теперь с расстрелом, Леонид Борисович?

Красит, грубо ответил:

— Оставьте этот вздорь.

Я: — К несчастью, это не вздорь. Если бы наш разговор имел место в Москве, то дело могло бы окончиться для меня совсем иным образом.

Красин: — Зачем вы копья ломаете для Ломоносова? В действительности ведь вы же составили все договоры. Ведь вы же духовный отец этих договоров, а не Ломоносов. Ведь он же без вас никогда-бы их не создал.

Я: — Я работаю не для Ломоносова. Я работаю в интересах дела. Я не могу судить, отвечают ли заказанные паровозы технически русским потребностям, но на Ломоносова везде смотрят, как на авторитет в области паровозного дела. Я в этом мог убедиться и в Германии, и поэтому я думаю, что техническая часть безупречна. То, что депонированное в Швеции золото и паровозы, изготовленные в Германии, обеспечены от всякого захвата, я вам доказал. То, что договоры обеспечивают интересы советского правительства во всех отношениях, вы тоже видели. То, что паровозы представляют собой экономическую потребность для России, в этом очевидно вы сами убеждены, иначе вы бы мне сегодня не дали согласия на заказ паровозов. Поэтому, я теперь могу спокойно уехать и взять в руки проведение договора.

Мы дружески простились и Красин сказал мне в конце концов улыбаясь:

— Ну так как дело решено, то возьмитесь за него со всей энергией. Желаю вам наилучшего успеха.

Я немедленно вернулся в Берлин, к Ломоносову, который телеграфно уведомил банк в Стокгольме о последовавшем согласии Красина. Паровозный договор таким образом окончательно состоялся.

Шведский Банк, в сейфах коего было депонировано русское золото, оказался теперь перед чрезвычайно трудной в то время задачей постепенной реализации золота. Как уже упомянуто мной, ввоз русского золота в Англию, Францию и Соединенные Штаты был в то время строжайше запрещен. Но к Красину поступал в Лондоне целый ряд запросов относительно покупки русского золота из Испании и Италии. Нужно было установить, откуда идут эти запросы, потому что не подлежало сомнению, что сама Испания не нуждалась в золоте, во всяком случае не в запрашиваемом количестве.

По поручению Красина и Ломоносова, я отправился в начале января 1921 года в Испанию и Италию, вел в этих странах переговоры с разными банками и фирмами, торгующими драгоценными металлами, и установил в конце концов, что все запросы, поступившие от испанских и итальянских фирм, в действительности исходят от одной крупной парижской фирмы, которая этим обходным путем хотела обеспечить себе покупку русского золота.

В середине, февраля 1921 года я вернулся в Стокгольм, доложил о результатах моей поездки, но нашел в Стокгольме совершенно изменившееся положение вещей. Против меня были в полном ходу интриги, возникшие во время моего отсутствия, которые делали невозможным всякую дальнейшую плодотворную работу.

Ломоносов окружил себя за это время рядом бывших и новых сотрудников, которых он пригласил для службы в Железнодорожной Миссии. Свою жену он официально назначил секретарем Железнодорожной Миссии в Стокгольме. После этого те хорошие отношения, которые существовали между мной и Ломоносовым, были испорчены и атмосфера взаимного доверия и дружеской совместной работы исчезла.

Будучи официально его первым заместителем, я казался теперь для него слишком самостоятельным и слишком деятельным. Будучи прежде Его Превосходительством на царской железнодорожной службе, он привык быть окруженным угодливыми чиновниками. Я же в моей деятельности быль часто вынужден выступать против мнения Ломоносова в деловых вопросах и доказывать ему правильность моей точки зрения. Хотя Ломоносов, к счастью, принадлежал к людям, которых можно убеждать фактами, но все же ему было тягостно, что в важных юридических, финансовых и коммерческих вопросах он должен был полагаться на меня.

Окружающие его изображали мою деятельность некоторым образом как опеку и таким образом, благодаря интригам третьих лиц, между нами раскрылась пропасть, через которую уже нельзя было перекинуть мост. В виду этого я увидел себя вынужденным в конце февраля 1921 года оставить мою должность.

Глава шестая

Назначение заместителем начальника валютного управления в Москве — Отъезд в Москву — Встреча с П. И. Пальчинским

После того, как я оставил мою должность в Железнодорожной Миссии, я вернулся к частной жизни. В конце мая 1921 года народный комиссар финансов Н. Н. Крестинский прибыл в Берлин. Я неоднократно посещал его и докладывал ему подробно относительно моей деятельности в Железнодорожной Миссии.

После обстоятельного разговора, он предложил мне, поехать в Москву и занять в народном комиссариате финансов ответственный пост. Но я тогда, летом 1921 г., не мог решиться на это. Я, при тогдашней политико-экономической тенденции, во время так называема-го «военного коммунизма», не видел почвы для продуктивной деятельности.

В январе 1923 года у меня с Н. Н. Крестинским, ставшим за это время послом в Берлине, опять был длинный разговор. Политические обстоятельства в Москве за это время переменились. Произошел поворот направо. Это была эра «новой экономической политики», восстановления промышленности, торговли, банкового дела и всей хозяйственной жизни. Открывалось таким образом большое поле для конструктивной деятельности. После запроса в Москве Н. Н. Крестинский предложил мне 10 марта 1923 года, по поручение народного комиссара финансов Г. Я. Сокольникова, чрезвычайно ответственный и вполне отвечающий моему стремлению пост начальника валютного управления в Москве.

Валютное управление было недавно учрежденным управлением в народном комиссариате финансов, которое имело задачей направлять валютную политику страны, стать во главе вновь созидаемого банкового и кредитного дела страны, восстанавливать систему сберегательных касс, проводить внутренние и внешние займы и управлять принадлежащими государству фондами. Валютному Управление было подчинено громаднейшее поле деятельности. Монетный Двор в Петербурге, Государственное хранилище ценностей («Гохран»), Государственная Типография для заготовления государственных бумаг и денежных знаков («Гознак») в Петербурге, Пробирная Палата, все пробирные палатки и т. д. находились под непосредственным руководством валютного управления. Валютное управление вело надзор над всеми банками, кредитными учреждениями и сберегательными кассами и обязано было озаботиться также финансированием только что оживающей золотой и платиновой промышленности. Валютное управление имело гораздо большее поле деятельности, чем прежняя Кредитная Канцелярия в Петербурге, которая ведала всеми государственными займами, управляла государственным долгом и осуществляла высший надзор за банками.

Я принял это предложение и, в виду господствующей в Москве жилищной нужды, поставил лишь одно условие, чтобы мне была предоставлена маленькая меблированная квартира из двух комнат. Я знал, что советское правительство платить в пределах советской России очень низкие оклады. Народные комиссары получали в 1923 году, кроме квартиры, месячный оклад лишь в 210 золотых рублей (21 англ. фунт). Мне же в качестве специалиста был назначен месячный оклад в 310 золотых рублей, за исключением квартиры.

Отъезд в Москву

24-го марта 1923 года я с моей женой выехали в Москву. Более четырех лет я не был в России, знал о дальнейшем ходе событий только из газет и меня чрезвычайно интересовало, что я найду в действительности. В Риге мы сели на русский поезд, который в 36 часов привез нас в Москву. На русской границе, в Себеже, у меня получилось впечатление наличности крепкой дисциплины, солдаты были хорошо одеты, таможенный досмотр произведен быль корректно и вежливо. Мы из самого Берлина уже ехали в сопровождении советского дипломатическая курьера. Мы имели много багажа, так как я ошибочно предполагал, что у меня в моем новом официальном положении будет много представительских обязанностей. В поезде мы познакомились с некоторыми выдающимися советскими представителями, между прочим и с Таратутой, тогдашним начальником советской текстильной промышленности. Таратута вступил со мной в оживленный разговор и пригласил меня, вскоре после приезда в Москву, прочесть доклад о европейской финансовой и хозяйственной политике в Московском «Деловом Клубе», в котором собирались представители хозяйственных органов советского правительства (т. н. «хозяйственники»). Я держался с ним чрезвычайно сдержанно и был весьма лаконичен в моих ответах.

28 марта в час дня мы прибыли в Москву на Виндавсюй вокзал. Так как народный комиссариат финансов был телеграфно и письменно предупрежден о моем прибытии, то я был глубоко убежден, что я найду на вокзале служебный автомобиль. Я вышел на площадь перед вокзалом, но не нашел там никакого автомобиля. Я телефонировал в виду этого немедленно секретарю народного комиссара финансов, сообщил ему, что нахожусь на вокзале и просил его выслать к вокзалу немедленно автомобиль с уведомлением, в какой гостиннице для меня оставлены комнаты. Он обещал немедленно сделать это и объяснил задержку тем, что ничего не знал о моем приезде. Я ждал напрасно целый час. Моя жена и я сидели со всем багажом в вокзальном помещении, а около нас мало по малу собралось несколько людей, которые пялили глаза на иностранцев. Чтобы не терять времени, мы пообедали в весьма скромном железнодорожном ресторане. Я вновь телефонировал секретарю и он сообщил мне, что автомобиль уже послан на вокзал. Так прошло время до пяти часов после обеда. Несмотря на мои неоднократные телефонные звонки никакого автомобиля не было видно. Первое впечатление от Москвы было довольно обескураживающим. Мы сидели на вокзале и ждали у моря погоды Между тем к нам подошли нисколько извозчиков и сказали с добродушием, свойственным русскому человеку:

— Барин, ведь ты же понимаешь по-русски. Да неужели-ж ты думаешь, что ахтомобиль когда-либо прибудет. Ахтомобиль никогда не прибудет. Будь умником. Скоро станет темно и ты тогда совсем не сможешь уехать с вокзала. Возьми лучше нас, мы тебя и женушку живо доставим в город.

Я не знал, что делать. Московские коляски чрезвычайно тесны. Двое людей только с трудом могут в них поместиться. Я никоим образом не мог допустить того, чтобы моя жена, не понимавшая ни слова по-русски, ехала одна. Я следовательно должен был иметь ее с собою. Если же положить наш багаж на другую коляску, то я далеко не был уверен в том, что он не исчезнет. С другой стороны я понятия не имел, где я смогу остановиться. Становилось все темнее и я решил отправиться на всякий случай с двумя колясками в город. Часть моего багажа я поместил на одну коляску, указал извозчику, кто я такой, приказал ему строжайше ехать все время передо мной и сел с моей женой в другую коляску. Было уже почти шесть часов вечера и наступала темнота. Вдруг на повороте улицы показывается автомобиль, который быстрым ходом подъезжает к вокзалу. Из автомобиля выходит человек и спрашивает меня, являюсь ли я новым начальником валютного управления. Я отвечаю: «Да».

Тогда он говорить мне, что послан народным комиссаром финансов, чтобы встретить меня и сопровождать в город. Извозчики были возмущены, но он быстро покончил с ними, дав каждому рубль и приказав им молчать. Весь мой багаж немедленно был переложен в большой автомобиль.

Я спросил тогда моего спутника, куда же мы собственно едем. На это он мне ответил:

— В том то и дело, что этого я не знаю. В четыре часа меня послали на поиски комнаты для вас и вашей жены, но должен вам сказать откровенно, я ничего не нашел. Куда мы собственно должны теперь ехать, я и сам не знаю, но, во всяком случай, в город.

Мы заехали на всякий случай в гостинницу Савой, но не получили там комнаты. Я предъявил все мои мандаты, но это не помогло; швейцар сказал, что у него комнаты нет. Я опять сел в автомобиль, стал ездить в разные гостинницы и наконец нашел комнату в одной, носившей громкое название «Париж». Я предъявил там мои мандаты и не без успеха. Швейцар объявил, что у него есть свободная комната, но что она очень дорога, стоить тринадцать рублей в день. Я ответил, что пока оставляю ее за собой. Гостинница была открыта только три недели тому назад, все было ново и имело чистый вид. Комната была громадным помещением с тремя окнами на улицу, но с ничтожным минимумом мебели. В полу была большая дыра и это сразу возбудило во мне некоторую тревогу. Ночью я вдруг встрепенулся, жена моя кричала: «Крысы, крысы». Я успокоил ее, крысы, конечно, приходили через дыру в полу, и я просто закрыл эту дыру моим большим дорожным сундуком.

В общем прием, сделанный мне Москвой, не был особенно приветлив. На следующий день я отправился в народный комиссариат финансов. Там я узнал, что народный комиссар Г. Я. Сокольников заболел, что он находится в санатории под Москвой и что я вряд ли смогу его увидеть ранее, чем через неделю. В виду этого я отправился к заместителю народного комиссара т. Владимирову, представился ему и просил его, ввести меня в мои новые обязанности. Он ответил мне резко:

— Сокольников вас сюда пригласил, пускай Сокольников вас и вводит в работу. Я тут ничего не желаю делать.

Конечно, мне не оставалось ничего другого, как терпеливо ожидать свидания с Сокольниковым.

Между тем я натолкнулся на улице случайно на нескольких моих старых добрых знакомых, которые засыпали меня вопросами, каким образом я, проживающий уже годами за границей, вдруг оказался в Москве. Я сначала пытался замять этот разговор, но затем объяснил, что я принял очень высокий пост в народном комиссариате финансов. В конце концов я им сообщил и какой именно пост. Услышав это, один из них, выдающийся юрист, сказал мне:

— Слушайте, да что вы в самом деле с ума сошли? Что вы, рехнулись? Да неужели же вы не понимаете, что приняли опаснейшую должность. Разве вы не знаете, что в Гохране всего только несколько месяцев тому назад расстреляно 16 человек служащих и таким учреждением вы собираетесь руководить? Или что же, уж сознайтесь, пожалуй вы вступили в коммунистическую партию.

Другой из них, инженер, сам занимавший высокую должность в качестве хозяйственника на советской службе в Москве, описывал мне свою деятельность в самых черных красках. Он разъяснил мне, что должность специалиста на советской службе является тяжкой жертвой. Только тогда имеется возможность успешно работать на советской службе, когда служащий является членом коммунистической партии и вследствие этого имеет за собой поддержку партии в случае деловых ошибок или неудачи. Иначе, плодотворная и продолжительная работа фактически невозможна. Он привел много примеров, описывал свою собственную судьбу, рассказал, что восемь месяцев сидел в тюрьме, но что далеко не уверен в том, что завтра же или после завтра из за такого же вздорного обвинения не попадет опять в тюрьму.

Всему этому я не верил, не хотел верить. Я решил, что все эти лица в политическом отношении настроены консервативно-буржуазно, и что их мнение не может быть для меня решающим. Но я встретил в течение ближайших дней целый ряд людей, определенно левых взглядов, врачей, банковых служащих, юристов, советских служащих и частных лиц, и всегда, за весьма редкими исключениями, находил ту же картину совершенной подавленности, усталой и фаталистической покорности судьбе. Я, конечно, знал о советской системе сыска и воздерживался от всякого сближения с частными лицами. Но я не мог избежать того, чтобы от времени до времени не встречаться и с частными людьми. Хотя эти люди и не знали, кто я такой, но уж одно сообщение, что я приехал из Германии для того, чтобы принять в Москве должность у советского правительства, было вполне достаточно, чтобы эти люди самым бесцеремонным образом выражали свое крайнее удивление. Я энергично боролся с наступавшими на меня со всех сторон обескураживающими впечатлениями. Я ни за что не хотел признаться самому себе в том, что я впал в ошибку и что мысль о крупной самостоятельной созидательной работе, с которой я уезжал из Берлина, представляла из себя иллюзию, которой суждено было погибнуть перед московской действительностью. Однако, меня все более одолевали сомнения, и я все глубже проникался убеждением, что только принадлежность к коммунистической партии могла бы обеспечить возможность продуктивной работы в условиях советского строя.

После десятидневная ожидания, я наконец, свиделся и познакомился 7 апреля 1923 года, в санатории «Чайка» под Москвой, с народным комиссаром финансов Г. Я. Сокольниковым, с которым и имел разговор, длившийся более двух часов. Он произвел на меня впечатление умного, культурного и энергичного человека. Я совершенно откровенно сказал ему о моих сомнениях и спросил, считает ли он при существующих условиях мою деятельность возможною. Он нашел мои сомнения совершенно необоснованными и подчеркнул, что мои осведомители очевидно навязали мне ложное впечатление и что в моей будущей работе найду несомненно большое удовлетворение. Он во всяком случае сделает все, чтобы облегчить мне мою работу.

Через несколько дней я явился к Сокольникову уже в Москве и объявил ему, что после зрелого размышления решил вступить в должность, но что все-же прошу его назначить меня не начальником валютного управления, а временно, пока я не освоюсь с условиями работы, лишь заместителем начальника валютного управления. Возможно, что я ошибаюсь — говорил я ему — но я того мнения, что для такого высокого и видного поста, как должность начальника валютного управления, неизбежно иметь поддержку и опору коммунистической партии. Я же в качестве лица, не принадлежащего к этой партии, конечно, не могу рассчитывать на такую поддержку. Поэтому я готов поступиться моим честолюбием и начать работу в качестве заместителя начальника. Сокольников не разделял моих аргументов, но в результате уступил моей просьбе. Приказом от 28 апреля 1923 года я был назначен заместителем начальника валютного управления.

Встреча с П. И. Пальчинским

Я встретился с инж. Петром Иоакимовичем Пальчинским в мае 1923 года. Это было на междуведомственном совещании по вопросу о продаже платины за границей. К моему изумлению, я среди присутствующих увидел П. И., участвовавшего на заседании в качестве представителя Госплана. Я его с трудом узнал. Он очень постарел, осунулся, поседел. В первый момент я хотел броситься к нему, сердечно с ним поздороваться, но, вспомнил, где мы находимся, только молча пожал ему руку. По окончании заседания мы встретились у выхода, вместе вышли и отправились в чайную. Сели в угол и — по-видимому незамеченные — разговорились.

Этот разговор произвел на меня, только что недавно приехавшего из-за границы, такое впечатление, что каждое слово его врезалось в моей памяти.

П.: — Прежде всего давайте немедленно сговоримся, о чем мы с вами разговариваем. За мною следят, а за вами наверное. В случае ареста мы должны дать с вами одинаковые показания, о теме нашей сегодняшней беседы. Никто не должен знать, что мы с вами давно и близко знакомы.

Л: — Хорошо. Мы говорим о том, что было предметом совещания. О наилучшем способе рациональной реализации платины за границей. Я стою за необходимость продажи через посредство мировых платино-промышленных фирм, а вы — как и говорили на совещании — считаете, что в этом вопросе, по мере возможности, надо сохранить полную независимость.

П.: — Прекрасно. Как же вы решились по доброй воле приехать сюда?..

Л.: — Вам нетрудно это понять. Крестинский еще в июне 1921 года, будучи в курорте Киссингене, предложил мне занять в народном комиссариате финансов ответственный пост. Я отклонил. Бессмысленно было мне идти в Москву во время военного коммунизма, помогать дальнейшему разрушению всего хозяйственного организма страны. Шейнман, будучи в Берлине, предложил мне в январе 1922 года, когда Госбанк только нарождался, работать в Госбанке на ответственной должности. Я отклонил. Но когда я увидел, что Россия действительно как будто идет к возрождению, к воссозданию, к творческой работе, то я пожелал активно участвовать в этой работе. В январе 1923 года у меня по этому поводу был разговор с Крестинским. Списавшись с Сокольниковым Крестинский предложил мне пост начальника валютного управления и я принял. И вот теперь я здесь.

Перед отъездом я взял с Крестинского честное слово, что он не посылает меня в западню и что мои грехи, с советской точки зрения, «вольные и невольные», окончательно прощены. Уехал из Берлина с большим волнением, но без всякого страха. Приехал сюда с большими иллюзиями и сразу же осекся. Те немногие старые знакомые, которых я встретил, смеются над моей мыслью о плодотворной творческой работе при советском режиме и издеваются над моим неведением и моей наивностью. Сам я сразу очутился в атмосфере невероятной слежки и безотчетного всеобщего страха каждого перед каждым. Работаю по мере сил, в захватывающе-интересной области, но в атмосфере неблагожелательная противодействия и без малейшей опоры с какой бы то ни было стороны. Каждый меня боится и каждого я должен бояться. Вот и все. Веселого мало. А вы как живете?

П.: — Что-ж, сперва гнали по тюрьмам и всячески преследовали. Сильно потрепан, но как видите, остался жив. И сейчас работаю в Госплане. Думаю скоро переехать в Петроград. Ищу живой работы. Нудно в Госплане.

Л.: — Почему же вы не уехали за границу? Разве вы не боитесь, что с вами — при вашем политическом прошлом — рано или поздно расправятся?

П.: — Я остался, так как хочу здесь работать. Здесь — мое место. После всего того, что мне пришлось перенести, думаю, опасаться мне нечего. Зачем им со мной расправляться? Борьбы против них я уже не веду. А если час придет, сами знаете: двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Л.: — Да ведь что же это за работа в Госплане для такого кипучего человека как вы?

П.: — Первым делом я уже не тот кипучий человек, что прежде. Тюрьма никогда не проходить бесследно. Но, повторяю, мое место — здесь. Мы должны хранить и укреплять наше хозяйственное и культурное наследие. Это долг всей передовой интеллигенции, еще не убитой и не расстрелянной большевиками. Мы должны помогать им, и искренне, всеми силами, стремиться к восстановлению страны, особенно теперь, когда они решили покончить с разрушением и перейти к положительной работе.

Л.: — А действительно ли они это решили?

П.: — Думаю, что да. Ведь это в их собственных интересах. На развалинах долго не проживешь. Ведь вместо самодержавия, скрутившего страну и не давшего ей развернуться, — после короткого мига свободы — пришел Великий Хам, разрушивший не только наши политические и моральные идеалы, не только те принципы, на которых зиждется человеческое общество и человеческая цивилизация, но и хозяйственные основы страны. У нас полный развал, как в сельском хозяйстве, так и в промышленности, как в транспорте, так и в торговом обороте. Нам нечего жрать, не во что одеваться, негде жить. На Волге, во время голода, доходили до людоедства. Мне страшно за Россию. Поверьте, это — не фраза и не жалкие слова. Это сущая истина. Мне нечего Вас распропагандировать. Ведь вы сами, по собственному почину, приехали сюда. Я считаю, что вы поступили хорошо, как следует поступать всякому. Надеюсь, что и другие специалисты последуют вашему примеру.

Л.: — Вы вероятно понимаете, в какую обстановку я попал сейчас же после приезда?

П.: — Конечно, но вы не обращайте внимания. Также не обращайте внимания на то, что над вами смеются. Многие наши интеллигенты стали циниками и смеются, когда находят в других тот идеалистический подъем, какой был прежде у них. Вы вовсе не сошли с ума, приехав сюда. Поверьте, и при существующих советских условиях, вы сможете принести большую пользу. Нужно только иметь твердую волю, известное мужество и горячее сердце. Правда, вам следует быть особенно осторожным! Валютное управление — очень опасное дело. Но зато какой размах, какие задачи!

Л.: — А люди?

П.: — Да, это, конечно, тяжелый вопрос. Среди большевиков, особенно на верхушках, несомненно имеются честные и идейные люди, но это — капля в море. Они окружены накипью из всякого рода карьеристов, начиная от бывших охранников и кончая партийными «аппаратчиками», вошедшими в правящую партию, без малейшего внутреннего отношения к ней.

Мы еще некоторое время беседовали о разных незначащих вещах, пока Пальчинский не прервал разговора:

— А теперь давайте разойдемся. Мы уже засиделись. И давайте не будем встречаться. Это будет лучше и для вас и для меня. Надеюсь, мы с вами еще встретимся еще на совещаниях.

Больше я его никогда не видел.

Глава седьмая

Валютное управление в Москве — Государственное хранилище ценностей (Гохран) — Коронные регалии и коронные драгоценности — Драгоценные камни и жемчуга — Церковные книги — Иконы — Борьба с начальником Гохрана — Церковное серебро — Передача музейного серебра Оружейной Палате в Москве — Эпизод

Валютное управление в Москве

Валютное управление, в котором работало много бывших банковых служащих, бывших чиновников министерства финансов, юристов и прочих интеллигентов, при моем вступлении имело двух заместителей начальника: И. И. Шлейфера, который фактически исполнял обязанности начальника, и профессора Л. Н. Юровского, выдающегося специалиста по финансовым вопросам. Валютное управление, кроме того, в видах политического руководства, было подчинено члену коллегии народного комиссариата финансов.

После краткого делового совещания с моими коллегами, я принял на себя управление всеми коммерческими функциями валютного управления, руководство Монетным Двором и Государственным Хранилищем Ценностей, председательство в «Комиссии по реализации государственных ценностей», организацию продажи платины и реализацию тех ценностей, которые стали собственностью государства вследствие революционных событий (серебро, золото, драгоценности, драгоценные камни). Я также взял на себя задачу финансирования платино- и золотопромышленных предприятий и рудников, каковые все без исключения находились в руках государства.

В первое время мне пришлось оперировать на крайне неустойчивой почве. Я не имел кругом себя никакой поддержки и ни единого друга. Коммунисты относились ко мне, как ко всем специалистам вообще, т. е. как к необходимому злу, а в то-же время и сами специалисты, среди которых имелись чрезвычайно сведущие люди, вели себя в отношении меня чрезвычайно сдержанно и выжидающе. О политике я не говорил ни единого звука, ни с коммунистами, ни с беспартийными.

Гохран

Особое мое внимание я обратил на Государственное Хранилище Ценностей (Гохран), каковое я подробно осматривал в течение нескольких дней немедленно-же после моего вступления на службу. Гохран помещался в напыщенном, но безвкусном, построенном в псевдо-русском стиле, около 1890 года, здании Московской Ссудной Казны. Здание находилось в центре города, вблизи Страстной площади, в доме № 3 по Настасьинскому переулку.

Гохран был тем местом, где сохранялись все драгоценности государства и все наличные запасы драгоценных металлов, принадлежащих государству: коронные регалии и коронные драгоценности, платина, золото и серебро в слитках и в монете.

Гохран был также центром, куда со всей России, не исключая самых отдаленных областей, сливались целые потоки драгоценных металлов, драгоценных камней и других ценностей, отчужденных и конфискованных государством у дворянства, у буржуазии, у церкви и у банков. В Гохране скопилось конфискованное серебро, золото, драгоценные камни, жемчуг и секвестрованное церковное имущество в таких громадных размерах, что в Западной Европе об этом не могли бы сделать себе даже и отдаленного представления. Я проходил через громадные залы, в которых помещались по обеим сторонам нагроможденные друг на друга до потолка всякого рода сундуки, чемоданы, ящики, корзины, баулы и другие вместилища. Ко всем этим «местам» были прикреплены ярлыки с номерами. Эти места по большей части вовсе еще не были распакованы и рассортированы, частью же они прошли лишь поверхностную, так называемую «грубую сортировку» и ожидали ныне так называемой «детальной сортировки».

Для того, чтобы дать представление о той громадной работе, которая имелась перед Гохраном, если сортировка, т. е. исследование содержания мест, действительно была-бы проведена рационально и точно, я привожу здесь лишь следующие данные:

В Гохране находились к 1-му июля 1923 года 17.319 мест, которые вовсе не были сортированы, и 2.837 мест, которые прошли через грубую сортировку и ныне ожидали детальной сортировки, а именно:

мест с золотом — 536

мест с серебром — 1.045

мест с ценными бумагами, документами, бумажными деньгами и т. д. — 896

Всего 20.156 мест.

Эти цифры представятся еще более внушительными, если принять во внимание, что Гохран, несмотря на свой довольно значительный состав служащих, был в состоянии разобрать ежемесячно в порядке грубой сортировки лишь 700 мест и в порядке детальной сортировки лишь от 50 до 60 мест. Так как к тому же тогда в Гохран прибывало ежемесячно еще до 400 новых мест, то естественно, что Гохран стоял перед задачей, осуществление которой могло продлиться в течение целого ряда лет.

Во время одного из первых осмотров Гохрана я заметил на стенах аппараты для тушения пожара. Путем немедленного испробования таковых я установил, что аппараты не функционируют и что служители отдельных помещений не имели ни малейшего понятия о том, как надо обходиться с аппаратом в случае пожара.

Я озаботился поэтому о немедленном образовании и назначении комиссии, при участии опытных инженеров, которой была поставлена задача обследовать здание Гохрана в отношении его пожарной опасности и сделать соответствующие предложения о мерах для полного обеспечения безопасности здания в пожарном отношении.

Конечно, Гохран тщательно охранялся отрядом солдат, помещавшимся в противолежащем здании.

Коронные регалии и коронные драгоценности

Коронные драгоценности русского Двора, накоплявшиеся с конца 17-го века и собранные в особенно большом количестве любившей роскошь императрицей Екатериной II, сохранялись до начала Мировой войны в закрытых стальных ящиках в так называемой «Бриллиантовой Комнате» Зимнего Дворца в Петербурге.^[5] В эту комнату и к самим драгоценностям имели доступ только два-три определенных лица и то исключительно по особому каждый раз письменному приказу императора. Коронные драгоценности были недоступны для публики, никогда публично не выставлялись и никогда не были научно описаны. Существовали только инвентурные списки, касающиеся отдельных вещей.

Немедленно после начала войны (23 июля 1914 года ст. ст.) девять ящиков с коронными регалиями и коронными драгоценностями были отправлены в Большой Дворец в Москву. Оттуда они были перевезены через некоторое время в Оружейную Палату в Москве, где они лежали в течение многих лет, среди других ящиков с ценностями. Эти девять ящиков были отправлены в Москву с такой поспешностью, что не успели изготовить и вложить в ящики никаких ведомостей о их содержании.

В марте 1922 года ящики были найдены в Оружейной Палате, и 10 апреля 1922 года, после составления протокола и инвентаря всех вещей, регалии и драгоценности перешли в собственность советская правительства.

Через несколько дней был образован Комитет из представителей науки и экспертов, под председательством профессора А. Э. Ферсмана, который в первом своем заседании принял решение, что коронные регалии и коронные драгоценности являются национальным достоянием, которое никогда не должно быть продано или отчуждено. Это решение было одобрено советским правительством и означенные 9 ящиков были перевезены из Оружейной Палаты в Государственное Хранилище Ценностей, где они отныне и должны были храниться.

Русские коронные регалии и коронные драгоценности представляют собой 271 объект и состоят из 406 отдельных предметов. Из них 52 объекта относятся ко времени Петра I и Елизаветы I, 110 ко времени Екатерины II, а остальные ко времени последующих императоров.

Эти ценности состоят из: Коронных Регалий (Большая Корона, две Малые Короны, Свадебная Корона, Скипетр и Держава), коронных драгоценностей (семь орденских цепей, 23 звезды, кресты и эмблемы, 12 диадем, 10 ожерелий, 6 бриллиантовых нитей, 56 брошек, 10 гребней, 185 шпилек, серег, колец, запонок, медальонов, браслетов, пряжек и т. д., 7 отдельных камней, 19 золотых табакерок) и 60 различных предметов украшения из золота.

Всего русские коронные ценности содержат приблизительно: 25.300 карат бриллиантов, 1.000 карат изумрудов, 1.700 карат сапфиров, 6.000 карат жемчуга; кроме того множество рубинов, топазов, турмалинов, александритов, аквамаринов, хризопразов, бериллов, хризолитов, бирюзы, аметистов, агатов, лабрадоров, альмандинов и т. д.

Среди Коронных Регалий на первом месте стоить Большая Императорская Корона, высокой художественной работы французского ювелира Позье, 1762 г., украшенная чудным большим рубином в 402 карата. В Большой Короне находятся бриллианты общей сложностью в 2.900 карат.

Малая Императорская Корона относится к 1801 г. Когда в 1896 году имело место коронование последняя императора Николая II в Москве — в коем кроме императрицы Александры Феодоровны принимала участие также и вдовствующая императрица Мария Феодоровна (супруга Александра III) — то для императрицы была изготовлена новая корона в точности по образцу старой. Старая корона во время коронационных торжеств была носима вдовствующей императрицей. Обе Малые Короны выдающейся ювелирной работы и украшены превосходными камнями.

Императорская свадебная корона относится вероятно к 1840 году, но она не стоит, на том же высоком художественном уровне, как остальные короны.

Держава относится к 1784 году и украшена сапфиром в 200 карат и синим бриллиантом в 47 карат. Скипетр украшен знаменитым бриллиантом «Орловым».

Из коронных драгоценностей многие, в особенности те, кои относятся к 18-му столетию, представляют из себя предметы чудеснейшей работы и исключительной красоты.

Русские коронные ценности содержать 7 отдельных исторических камней, а именно, большой изумруд в 136 карат, большой сапфир с Цейлона в 260 карат, большой так называемый Настольный бриллиант, большой хризолит в 192 карата, большой рубин в 402 карата, бриллиант «Орлов» и бриллиант «Шах».

Относительно первых четырех камней не имеется исторических данных. Большой рубин, украшающий Большую Корону, вероятно, происходить из Афганистана. Он был приобретен в 1676 году царем Алексеем Михайловичем в Пекине, через посредство его посланника в Китае, Николая Спафария.

Знаменитый бриллиант «Орлов», являющийся украшением скипетра, найден в начале 17-го века в Голконде в Индии и весил первоначально 300 карат. По желанию его первоначального владельца, великого могула Иехан Шаха, камень этот был перешлифован и получил свою нынешнюю форму, весом около 192 карат. Этот камень также как и находящийся ныне в английской короне знаменитый бриллиант «Кои-Нор» (Koh-i-noor) находился во владении великого могула Ауренг-Зеба в Дэльи, во дворце коего французский путешественник Тавернье видал оба бриллианта в 1665 году. Засим оба камня перешли во владение персидского правителя Надир-Шаха, который завоевал город Дэльи, столицу великих могулов, в 1737 году. Камень «Орлов» в то время именовался «Дериай-Нор» (Derya-i-noor), т. е. «Морем Света», между тем, как второй камень назывался «Кои-Нор», т. е. «Горой Света». Камень «Орлов» всякими тайными путями попал в Амстердам, где он был приобретен князем Григорием Орловым, в 1774 году, для Екатерины II за цену в 400.000 золотых рублей. Камень «Кои-Нор» в 1852 году был приобретен английской короной, перешлифован, и ныне весить 166 карат. Бриллиант «Орлов», сохранивши свою историческую форму, ныне может считаться самым крупным и самым знаменитым бриллиантом в мире.