Постановлением Совета Министров Союза ССР китайской писательнице Дин Лин за роман «Солнце над рекой Сангань» присуждена Сталинская премия II степени за 1951 год

ПРЕДИСЛОВИЕ

Роман «Солнце над рекой Сангань» китайской писательницы Дин Лин, удостоенный Сталинской премии за 1951 г., посвящен проведению земельной реформы в китайской деревне Теплые Воды. События развертываются в период напряженнейшей борьбы внутри деревни, пробуждения классового сознания масс, период, который завершился конфискацией земли помещиков и разделом излишков их имущества.

Этот сложный процесс отражен в романе всесторонне, без упрощения. Посвящая большую часть книги новым людям, новым организациям — партийному руководству деревни, Крестьянскому союзу, Женскому союзу, отряду ополченцев, школе — всему, что уже прочно вошло в быт освобожденной деревни, писательница уделяет внимание также и силам реакции на селе, использующим любые средства, чтобы отдалить свою неминуемую гибель.

Дом помещика в китайской деревне до победы революции в Китае был настоящей крепостью. Пушки охраняли право феодалов на жизнь и смерть крестьян. Помещикам мало было того, что арендаторы, работая круглый год, отдавали им все зерно, а сами питались лишь отрубями. Они заставляли арендаторов работать на них и в доме: мужчин — размалывать зерно, рубить дрова, чинить крыши; женщин — стряпать и шить. Многие помещики считали себя вправе избить любого мужчину и изнасиловать любую женщину, вступивших на их землю; увести дочь за долги отца; сдать в солдаты или отправить на каторжные работы любого жителя деревни, не пришедшегося им по нраву. Кроме непосильной работы на своего помещика, крестьянам приходилось откупаться и от притязаний старосты (обычно тоже помещика): тащить к нему скот, зерно, продукты. Крестьяне снимали с себя последнюю рубашку, только бы откупиться от отправки сына в созданную японцами организацию молодежи, только бы не попасть в рудники на гору Техун, «откуда возврата нет».

Но не все представители помещичьего класса, выведенные Дин Лин в этом романе, одинаковы по своему имущественному положению и моральному облику. Кутила и мот Ли Цзы-цзюнь постепенно сам разоряется, спускает полученное от отца наследство, трусливо бежит от новой, народной власти; он как бы символизирует прогнивший насквозь феодальный строй. Несравненно более опасен Цянь Вэнь-гуй, активно борющийся за свое господство, ищущий спасения в американской интервенции.

Такой помещик-злодей, по народной поговорке, превосходит в хитрости военного стратега древности — Чжугэ Ляна. Щуря маленькие глазки, он с притворным равнодушием взирает на мир. Хозяйничают ли в Китае генералы, ставленники империалистов всех стран, захватывают ли землю войска японских милитаристов — ему всегда хорошо: он богатеет при любой власти. Даже после организации местной демократической власти он все так же посиживает на кане, попивает чай да обмахивается веером, хотя на душе у него далеко не спокойно. Одна у него надежда — поскорей бы пришли гоминдановцы с американскими пушками!

Но теперь хозяйничанью помещиков пришел конец. Уже более двух десятков лет прошло со времени первых преобразований на селе, которые проводила Коммунистическая партия Китая. Если в антияпонской войне, в интересах сохранения единого национального фронта, дело шло только об ограничении эксплуатации — снижении арендной платы и ростовщического процента, то после капитуляции Японии при очищении страны от предателей у многих помещиков, служивших захватчикам, конфисковали землю и имущество. Когда Чан Кай-ши вместе с американскими интервентами развязал гражданскую войну, в каждом районе, освобожденном Народно-освободительной армией, борьба с помещиками развертывалась по-своему. И только Всекитайская аграрная конференция, созванная коммунистической партией в сентябре 1947 г., подытожив весь опыт проведения реформы — особенно последних двух лет, — выработала единые «Основные положения земельного закона Китая». С этим оружием, под руководством коммунистов, местной демократической власти и крестьянских союзов трудовое крестьянство освобожденного Китая двинулось в решающее наступление на остатки средневековья, на тех, кто, составляя едва 10 процентов всего сельского населения, владел 70–80 процентами земли.

Проведение земельной реформы в районах, освобожденных Народно-освободительной армией от японских оккупантов, во всей своей сложности раскрывается перед нами в романе Дин Лин. «Открыто никто не посмеет выступить против земельной реформы», — думает секретарь партийной ячейки в деревне Теплые Воды Чжан Юй-минь, и, тем не менее, он же признает, что задача, вставшая перед партийными работниками деревни, необычайно сложна. Забитое, отсталое крестьянство, веками несшее на себе ярмо эксплуатации помещиков, скованное родовыми связями, опутанное сетью религиозных верований — от даосско-буддийского учения о возмездии и перерождении душ до проповеди христианского смирения и просто заклинаний шаманов, — еще в значительной части верит в могущество своих угнетателей и не решается на борьбу с ними.

«Оно, конечно, да ведь земля-то чужая… помещичья», — твердит арендатор Го Бо-жэнь, когда председатель Крестьянского союза Чэн Жэнь уговаривает его пойти к помещику и потребовать документы на землю. Несознательность крестьян доходит даже до того, что некоторые украдкой возвращают помещику землю, выделенную им Крестьянским союзом. И для того чтобы пробудить классовую ненависть крестьян, чтобы они осознали, в чем причина их нищенской, бесправной жизни, они сами должны вести борьбу с помещиками. Не Крестьянский союз, не его председатель отбирают документы у помещика, а сами крестьяне — каждый арендатор идет к хозяину за своим участком. А такие требования могут предъявлять только люди, осознавшие, что земля не помещичья, а народная, что они идут к грабителю требовать обратно свое собственное добро. В этом-то и заключалась первая трудность стоявшей перед деревенским активом задачи — поднять на борьбу с классовым врагом все трудовое крестьянство и сплотить его в этой борьбе.

Вторая трудность заключалась в том, что земельная реформа проводилась в условиях военного времени. События, которые описывает Дин Лин, происходили еще до провозглашения в Китае Народной республики, до того коренного перелома в жизни китайского народа, который принесла ему победа над гоминдановской кликой и американскими агрессорами во всей стране.

Тогда Восьмая армия освободила лишь часть Севера. Реакционная клика Чан Кай-ши в то время владела еще большей частью страны и бряцала оружием, доставшимся ей ценой продажи родины американским империалистам. Помещики со своей агентурой довольно искусно играли на страхе крестьян перед будущей расправой гоминдановцев, распространяя преувеличенные слухи о мощи американской военной техники и ложные сообщения о победах врага.

«А прочитаешь в газетах про победы гоминдановской армии — расскажи людям. Не грех и от себя добавить…» — учит кровопийца Цянь Вэнь-гуй своего прихвостня, учителя Жэня. И такую же подрывную деятельность выполняют продавшийся Цянь Вэнь-гую милиционер Чжан Чжэнь-дянь и шаманка Бо, верный рупор другого помещика — ставленника японцев, старосты Цзян Ши-жуна. Они неустанно нашептывают самым отсталым крестьянам: «Подумайте о будущем, не берите землю, ведь за нее придется расплачиваться головой!»

Много сил пришлось затратить местному активу и бригаде из района, чтобы успешно справиться с задачей — поднять крестьянство, покончить с сомнениями и колебаниями. Даже в собственной среде им пришлось бороться против зазнайства и пустословия Вэнь Цая и разоблачить Чжан Чжэн-дяня, изменившего народу и партии. Большинство активистов хорошо разбиралось в том, кто друг нового Китая, кто враг, а кого, по его несознательности, нужно переубеждать, агитировать. Но им, еще неопытным в политической жизни, трудно было справиться со всеми темными махинациями прожженных реакционных политиканов. Здесь и приходит на помощь их старый друг, бывший командир партизанского отряда, агитатор Чжан Пинь, образ которого особенно удался писательнице; смелым решением он распутывает весь узел сложных отношений в деревне и обеспечивает успешное выполнение задачи.

По совету Чжан Пиня деревенские власти арестовывают главного кровопийцу Цянь Вэнь-гуя. Вся деревня убеждается в прочности новых порядков, и даже самые отсталые крестьяне идут на суд, чтобы бросить злодею в лицо свои обвинения.

И еще одна трудность заключалась в том, что уже поднявшиеся на борьбу батрачество и трудовое крестьянство не осознали целиком свою силу и пытались воевать с помещиками старыми методами крестьянских восстаний, добиваясь физического уничтожения своих врагов, как в те времена, когда эти восстания, не руководимые пролетариатом и его авангардом — коммунистической партией, неизменно терпели поражение. Коммунисты приложили немало усилий, чтобы разъяснить крестьянам, что теперь время иное, что политическая власть в руках народа, что нужно лишить помещиков экономической основы и политического влияния, что при новых демократических порядках господству помещиков места нет и не будет.

Основное достоинство романа «Солнце над рекой Сангань» — реалистический показ людей, живых людей китайской деревни во всей их сложности и многообразии. По традиции средневековых китайских романов, Дин Лин отводит каждому из своих главных героев отдельную главу-новеллу, в которой раскрывается его прошлое. Писательница умело пользуется этим приемом, необходимым ей для того, чтобы показать, как ее герои вели себя во время японской оккупации, ибо доверие народа принадлежит только тем, кто проявил себя непримиримым борцом против японской агрессии и внутренней реакции — пособников Чан Кай-ши и американских империалистов. И только в свете страшного прошлого до конца познается великий перелом в жизни бедняков, веками пребывавших в рабстве у помещиков и теперь ставших хозяевами земли.

Они сами ставят перед Крестьянским союзом вопрос о конфискации в первую очередь плодовых садов — ведь урожай небывалый, а помещики, заслышав о предстоящей реформе, спешат с продажей фруктов. Принимается решение: в садах поставить охрану и, не дожидаясь передела — не то плоды перезреют, — убрать урожай сообща, а вырученные деньги разделить между собой.

«Чей же это сад? Теперь здесь хозяйничал Ли Бао-тан. Двадцать лет он снимал чужой урожай либо глядел, как его снимают другие… Плоды он брал, точно ком земли или кирпич, как бы не ощущая их сладости и аромата, они не радовали его. Но сегодня у него, как и у других, пробудилось обоняние. Словно впервые открылось ему это зеленое, тенистое, пышное царство…»

Именно эти чувства трудовых крестьян, знаменующие то новое, что принесла им победа над эксплуататорами, над вековечной нищетой, и подчеркивает писательница в своем романе. И, естественно, при первой угрозе приближения вражеской армии растут ряды коммунистов и народного ополчения; отряды молодежи с песнями уходят на строительство оборонительных сооружений. Крестьяне единодушно встают на защиту своей земли и демократической власти.

Писательница Дин Лин родилась в 1907 году и в литературу вошла очень молодой. Уже в 1927 году она начинает печататься в передовой прессе Китая и своими произведениями сразу же привлекает внимание читателей и передовой общественности. В 1931 году она редактирует журнал Лиги левых писателей «Большая Медведица». В том же году муж Дин Лин, писатель Ху Е-пин, гибнет в гоминдановской охранке, а в 1933 году арестовывают и Дин Лин. Наиболее значительные ее произведения («Мать», «Наводнение» и др.) заносятся в список запрещенной литературы. Но китайским фашистам не удалось сломить ее волю: через три года она бежит из тюрьмы на Север и все с той же энергией участвует в подготовке единого фронта борьбы с японской агрессией.

Всю войну против японских империалистов она работает в Восьмой армии и в столице демократических районов — Яньани; она руководит созданной ею фронтовой бригадой писателей, выращивает молодые талантливые кадры, издает ряд сборников — «За год», «Репертуар бригады» и др.

С начала гражданской войны и американской интервенции Дин Лин была направлена на новый фронт — на проведение аграрной реформы. О своей работе и о творческих замыслах этого времени писательница говорит в своем предисловии к книге: «В июле 1946 года я принимала участие в работе бригады по проведению земельной реформы в уезде Хуайлай, затем меня перебросили в Чжолу. Там у меня не было времени подытожить свою работу. Но в конце сентября нам пришлось спешно вернуться в Фупин, где оказалось больше досуга, а все виденное и пережитое так и просилось на бумагу. Чтобы показать людей в действии и избежать схематизма, я сосредоточила свое внимание на событиях и людях одной деревни. Сначала я намеревалась описать три этапа земельной реформы: борьбу с помещиками, передел земли и уход в армию лучших людей деревни.

Мне удалось получить очень живые и яркие материалы от отряда самообороны на реке Сангань, местности мне знакомой. Командир отряда выведен в моей книге в лице уездного агитатора Чжан Пиня.

Я мечтала вернуться туда, чтобы там написать и вторую часть книги. Но в это время начался раздел земли, и я решила принять участие в работе среди масс, чтобы ознакомиться на практике с положением в деревне. Отложив работу над книгой, я объездила провинцию Хэбэй, и хотя нового материала приобрела немного, но личное участие в работе дало мне опыт и принесло пользу моей книге.

Я снова писала целое лето, детально проработав первый этап, собираясь приняться за второй, когда был опубликован земельный закон 1947 года. После участия во Всекитайской земельной конференции я снова оставила литературную работу и отправилась проводить земельную реформу. Свыше четырех месяцев я пробыла в одной из деревень Чжолу, после чего мне пришлось снова изменить план книги, отразив в нем земельный закон 1947 года, а вместе с тем пересмотреть и свой первоначальный план романа в трех частях. У меня не хватало проверенных данных. Условия военного времени не позволяли достать новые материалы. Пришлось сжать весь замысел в одну книгу. Кроме того, мне предстоял срочный выезд в Прагу… Рукопись ушла в набор».

Предисловие писательницы сжато и сухо рисует процесс ее работы над книгой. Редко выдавались у нее свободные минуты, не раз приходилось ей отрываться от творческой работы — напряженная политическая деятельность, которая кипела тогда и кипит сейчас во всей стране, требовала все больше людей. Не случайно и позже на проведение аграрной реформы выезжали заместитель министра культуры, литературный критик Чжоу Ян, поэт Ай Цин и многие другие. Последние годы Дин Лин ведет большую общественную работу. Она — заместитель председателя исполнительного комитета Союза деятелей литературы и искусства в Китае, несколько лет была редактором журнала «Литература и искусство», затем ее перебрасывают в редакцию журнала «Народная литература», где она по-прежнему возглавляет работу с молодыми писателями и редакторами, выращивая новые кадры, особенно редакторов, которых так не хватает в Китае.

Дин Лин неоднократно приезжала в Советский Союз, присутствовала на конгрессе Международной демократической федерации женщин в Праге, была делегатом на парижском Всемирном конгрессе сторонников мира. Дин Лин — друг Советского Союза и активный борец за мир во всем мире.

Роман «Солнце над рекой Сангань» представляет собой закономерный этап в творчестве Дин Лин. Еще в начале тридцатых годов в повести «Наводнение» она реалистически отобразила страшные картины разорения, обнищания, массовой гибели населения в целых районах страны вследствие отсутствия борьбы с наводнениями в Китае.

Писательница показала, что наводнение — не стихийное бедствие, ниспосланное неведомыми силами в наказание за грехи, а результат разрушения защитных сооружений, дамб и плотин, деньги на ремонт которых взимались весьма аккуратно, но немедленно расходились по бездонным карманам чиновников-капиталистов. Дин Лин показала, что даже страдания и гибель народа использовались капиталистами для собственного обогащения — они развертывали по всей стране сборы в пользу жертв наводнения, но добытые тяжелой работой гроши, которые трудящиеся отдавали своим пострадавшим братьям, служили лишь одной из статей дохода правящей клики.

Гоминдановские грабители не собирались помогать народу. От голодающих им нужно было просто отделаться. Гоминдановцы помогали беженцам поскорее отправиться на тот свет. Для народа они были хуже чумы.

Народу оставался только один выход. Тот, который указал Мао Цзэ-дун — аграрная революция, вооруженная борьба с врагами народа. И повесть Дин Лин кончается картиной восстания:

«Когда небо начало светлеть, бушующая толпа превратилась в крепкую армию, сознающую свою цель. Эта армия голодных рабов — мужчины впереди, женщины с детьми позади — с шумом и рокотом разлилась по равнине и еще страшнее, чем прорвавшая плотину вода, хлынула к городу».

Если в «Наводнении», написанном в 1931 году, отразился начальный этап борьбы крестьянства под руководством Коммунистической партии Китая, то роман «Солнце над рекой Сангань», появившийся в 1948 году, посвящен долгожданным плодам победы, добытым после многих лет непрерывной борьбы, когда лозунг «каждому пахарю свое поле» стал воплощаться в жизнь. По художественному мастерству, по реалистическому раскрытию образов и событий он свидетельствует о большом росте писательницы. В тридцатые годы восставший народ представлялся ей огромной силой, но сила эта казалась ей еще безликой массой. В новом же своем произведении, вооруженная указанием Мао Цзэ-дуна о задачах китайской литературы — служить рабочим, крестьянам и бойцам, писательница сумела показать образы тех, кто двигал историю Китая — рабочих и крестьян, руководимых коммунистами. Это ответ Дин Лин на призыв вождя Коммунистической партии Китая Мао Цзэ-дуна — бороться против «литературы и искусства для эксплуататоров и угнетателей», против «культуры рабов, литературы рабов», за идеалы «величайшего и отважнейшего знаменосца новой армии культуры — Лу Синя», за создание культуры «антиимпериалистической, антифеодальной, культуры широких народных масс, руководимых пролетариатом».

«Знаменосец новой армии культуры» Лу Синь с начала XX века и до самой своей смерти призывал китайских писателей учиться у литературы русской, у литературы советской, и его напряженная деятельность, в значительной мере отданная переводам с русского языка, организации переводов и помощи другим переводчикам, наконец, в наши дни начала приносить плоды. То, что передовые китайские писатели сумели подняться до правдивого отражения строительства новой китайской деревни, свободного труда рабочих и показа руководящей роли коммунистов в этом процессе, объясняется в немалой мере их тщательным изучением произведений советских писателей. И мы можем с полным основанием сказать, что поворот китайских писателей к новой, демократической культуре, путь к которой указывает им Мао Цзэ-дун, мог совершиться так быстро именно потому, что уже была создана литература социалистического реализма в Советском Союзе и что они стремились у нее учиться.

Одно из первых таких произведений — роман «Солнце над рекой Сангань», отразивший яркую и бурную деятельность широких трудящихся масс Китая, впервые получивших возможность самим строить свою жизнь, — нужно признать большим вкладом в дело создания подлинно реалистической литературы новой демократии.

В современной литературе Китая Дин Лин не одинока. Другие писатели, как Чжоу Ли-бо, автор удостоенного Сталинской премии романа «Ураган», как Цао Мин, автор повести о восстановлении электростанции, и ряд других также создают книги, посвященные эпохе становления новой демократии. Эти произведения указывают путь другим писателям.

Заслуга передовых китайских писателей в том, что они сумели показать новые процессы, происходящие в Китае. Присуждение Сталинской премии Дин Лин и другим писателям свидетельствует о большом и стремительном росте китайской литературы.

Л. Позднеева.

ОТ АВТОРА

Когда я узнала, что моя книга «Солнце над рекой Сангань» переводится на русский язык и будет издана в Советском Союзе, я обрадовалась от всей души этой большой чести.

Вместе с тем я почувствовала огромную ответственность перед советским читателем, который может принять мою книгу как основу для понимания новой эпохи и новых людей Китая и его земельной реформы. Мне следует предупредить читателя, что в ней изображен лишь один уголок Китая и судить по нему обо всей стране было бы неверно.

Я показала, как прошла земельная реформа в одной деревне, как удалось в ней одолеть помещиков и как выросли ее люди в ходе реформы.

Но роман еще недостаточно раскрывает, как под идейным руководством Мао Цзэ-дуна бедняки обрели классовое сознание, как быстро превратились они в упорных и стойких борцов за свободный, демократический Китай.

Несмотря на такие существенные недочеты моей книги, я рада, что она выходит в Советском Союзе, от которого я жду дружеской критики и помощи в дальнейшей моей работе.

Советскому читателю могут показаться неясными некоторые особенности китайского быта. Так, например, может возникнуть вопрос: почему у китайской женщины нет имени? Дело в том, что девочкам давали только уменьшительные имена. После выхода замуж ее уменьшительное имя отпадало и ее звали по семейному положению: дочерью, женой, матерью, невесткой либо снохою такого-то. Так в моей книге называют дочерей Гу Юна, жену помещика Ли и других.

Только после освобождения, когда многие женщины стали участвовать в общественной жизни страны, они получили новые имена или же вернулись к именам своего детства. Отсутствие собственного имени лишний раз доказывает полное экономическое и политическое бесправие женщины в старом Китае, ее рабское подчинение семье отца или мужа, а присвоение новых имен — это шаг к ее раскрепощению.

Некоторое недоумение у советского читателя может вызвать фигура Вэнь Цая, усвоившего марксизм догматически, без достаточного опыта применения его на практике.

Вэнь Цай не стойкий коммунист; интеллигент, не преодолевший мелкобуржуазного индивидуализма; он смешон своим начетничеством. Полный благих намерений, он, взявшись за проведение реформы, оказался в плену догматизма, уклонился вправо, не нашел дороги к массам. Работая в деревне, я сама встречала таких людей среди членов партии даже после того, как эта интеллигентская болезнь подверглась суровой критике со стороны товарища Мао Цзэ-дуна. Начетчики вроде Вэнь Цая томили крестьян своими речами по шесть часов кряду.

Мне казалось, что выведенный мною в романе типичный образ Вэнь Цая поможет перевоспитать тех молодых членов партии — выходцев из интеллигенции, которые не порвали еще с индивидуализмом, слепо следовали затверженным формулам, отрывая их от жизни.

Я хотела показать, что неудача на массовой работе и честное осознание своих ошибок может превратить их в настоящих борцов за освобождение китайского народа.

Я считаю, что вопрос о социально-классовой природе Гу Юна не получил в романе достаточно четкого разрешения. Конечно, Гу Юн — зажиточный крестьянин, но он сам работает в поте лица и почти не прибегает к наемному труду. Нельзя забывать, что такие зажиточные крестьяне выше всего ставят свои личные интересы и страшатся всего нового. Но их все же необходимо отличать от помещиков.

Я начала этот роман еще до опубликования аграрного закона. В образе Гу Юна я думала показать середняка, который добровольно отдает часть своей земли безземельным. К сожалению, в своей книге мне не удалось довести свой замысел до конца. Но мне кажется, что вопрос об отношении к Гу Юну со стороны деревенского руководства я решила правильно, поскольку — в интересах развития товарного хозяйства в Китае — у таких крестьян землю отбирать не следует.

В образе Гу Шуня, сына Гу Юна, я стремилась обрисовать представителя молодого поколения этой среды, которое нужно привлекать на сторону трудового народа, что понял даже такой неопытный руководитель, как Вэнь Цай. У Гу Шуня все данные для того, чтобы стать в ряды новых, демократических сил.

Литературное произведение, в сущности, должно говорить само за себя, оно не нуждается в каких-либо комментариях. Но для зарубежного читателя мне кажутся необходимыми приведенные выше пояснения, их требуют и недочеты моей книги, которые я не могу обойти молчанием.

Дин Лин.

5 мая 1949 года.

ГЛАВА I

Новая телега

Стояла нестерпимая жара. Солнце, склоняясь к западу, все еще нещадно палило сквозь ветви придорожного ивняка. Всего лишь двенадцать ли^[1] прошел Белоносый от деревни Балицяо до реки Ян, но уже весь потемнел от пота. Рослый мул еле тащил новую двуколку по глинистой размытой дороге. Горячие комья грязи, взлетая из-под колес, обжигали босые ноги седоков. Только когда телега выбралась, наконец, на сухое место, старый Гу, то и дело понукавший Белоносого, с облегчением перевел дух. Он уселся поудобнее и вытащил из заднего кармана кисет.

— Видно, большой ливень прошел здесь на днях, отец. Не дорога, а река из глины! — сказала дочь старика Гу, сидевшая рядом с ребенком на руках.

На ней было новое платье из фабричной ткани, белое в синих цветах; волосы были спереди уложены высоким валиком, а сзади ровными прядями спускались на плечи. Она весело глядела по сторонам. Поездка в родной дом была большой радостью — наведаться к родным удавалось только один раз в год.

— Сейчас нам переезжать реку, а вода поднялась. Держись, — проворчал старик и принялся выколачивать трубку.

Телега въехала в реку. Белоносый чуть ли не по шею погрузился в воду, и казалось, что он перебирается через нее вплавь. Крепко прижав к себе ребенка, молодая женщина ухватилась за край телеги. Старик размахивал кнутом, при каждом толчке покрикивал на мула «хо-хо-хо!» Пот струился по его морщинистому лицу. Ослепительно искрилась вода, мешая ему разглядеть брод. Телега то погружалась в воду, то снова выбиралась на мелкое место. Наконец толчки прекратились; медленно ступая по отмели, мул вышел на берег.

Поднялся ветерок и стало прохладнее. По обе стороны дороги то подымался рис, то тянулась полоса тяжелых колосьев проса вровень с плечом человека, то сплошной стеной широких, как у кукурузы, листьев высился гаолян. От злаков, зреющих на черной влажной земле, шел густой аромат.

За полями потянулись огороды, перерезанные канавами, по которым струилась вода. Правильными рядами чередовалась темная и светлая зелень.

Здесь каждый раз Гу охватывала глубокая радость: неужели эта чудесная земля принадлежит ему? Он и сейчас не удержался, чтобы не напомнить дочери:

— В вашем уезде лучшая земля — в вашей деревне, а в Чжолу хороша только у нас в шестом районе. Смотри, какая благодать! Раз в три года я сею здесь рис, а снимаю его больше, чем если бы сеял каждый год.

— Урожай-то большой, но и труда немало! Через каждые две ночи, а то и через ночь приходится менять воду. Много заботы. Зато все хвалят здешние сады и говорят, что нынче у вас богатый урожай фруктов. С одного му^[2] снимут, как с десяти!

Дочери старого Гу вспомнился отцовский сад: тяжелые ветви в ярко-красных плодах, кучи горящей полыни под деревьями, вспомнилось, как всей семьей снимали плоды, укладывали их в корзины, навьючивали на мулов и везли на продажу. Да, это было чудесно! Но тут брови ее нахмурились, и она спросила:

— А иву дяди Цяня спилили?

Старик молча покачал головой. Дочь сердито проворчала:

— А еще свояк! Отчего ты не пошел к начальникам в деревне? Не заступились бы они — пожаловался бы в район!

— Не стану я с Цянем спорить. Из-за одного дерева не обеднеем. Поработаем и покроем убыток. Да ведь и груша-то не совсем сломалась. В этом году на ней уродилось немало.

Весной позапрошлого года сын старого Гу, Гу Шунь, углубляя канаву, нечаянно подрубил иву на другом берегу, в саду Цянь Вэнь-гуя. От порыва сильного ветра ива упала и легла поперек канавы, надломив грушевое дерево Гу Юна. Цянь Вэнь-гуй потребовал от Гу Шуня возмещения убытка и не разрешил трогать иву. А молодой Гу Шунь хотел было жаловаться на Цяня, чтобы заставить его поднять иву, но отец не позволил. Так груша и погибала на глазах у всей деревни. Соседи жалели ее, но возмущались втихомолку, опасаясь вмешиваться в чужие дела.

Старик посмотрел на дочь слезящимися глазами, видимо, собираясь что-то сказать, но тут же отвернулся, ворча себе под нос:

— Что понимает молодежь в житейских делах!

Телега обогнула деревню Байхуай, и перед ними легла река Сангань. Солнце уже скрылось за горами.

С полей поднялись тучи комаров, целый рой их закружился над телегой. Мальчик на руках у дочери Гу заплакал. Мать успокаивала его, отгоняя мошкару и показывая на деревья у подножья горы на другом берегу реки:

— Скоро доедем. Уже совсем близко. Смотри, какие там деревья! А сколько яблок! Красные, желтые… Вот соберем их и все отдадим: нашему маленькому Боцзы.

Телега снова погрузилась в воду. На пятнадцать ли ниже, у деревни Хэ, река Сангань сливалась с рекой Ян. Беря начало в провинции Шаньси, Сангань несла плодородие южной части провинции Чахар, и здесь, в нижнем ее течении, земля была еще щедрее.

Старый Гу не мог нахвалиться выносливостью мула. Без него да без этой телеги на резиновых шинах, которую одолжил ему свояк Ху Тай, им бы не переправиться через две реки, не добраться засветло до дому.

В полях еще работали, шла прополка. Крестьяне с любопытством поглядывали на телегу, на мула, на седоков, бормоча про себя:

— Новую, что ли, купил старик? Урожай еще не собран, откуда же у него деньги?

Но задумываться было некогда, и люди снова сгибались над темнеющим полем, тщательно выпалывая сорняки.

Дорога шла в гору. Телега медленно проезжала мимо полей гаоляна, проса, конопли, зеленых бобов. За невысокими глинобитными стенами росли плодовые деревья, ветви их то тут, то там свешивались через стену. Почти все плоды были еще зеленые, но кое-где уже заманчиво алели и созревшие. Из садов доносились голоса: людям не терпелось полюбоваться на яблоки, которые день ото дня наливались все больше.

Миновав сады, телега выехала на деревенскую улицу. Перед воротами школы, сидя на корточках, отдыхали крестьяне. На театральной площадке было пусто, но у стены и под окном кооператива тоже расположилось несколько человек, лениво переговариваясь между собой.

Появление двуколки на резиновых шинах привлекло всеобщее внимание. Одни подбегали, чтобы поздороваться с седоками, другие кричали, не вставая с места:

— Где ты раздобыл такую телегу? А мул? Смотрите, какой видный!

Бормоча что-то невнятное, старый Гу спрыгнул с передка и, схватив мула под уздцы, так быстро свернул за угол к своему дому, что дочь даже не успела окликнуть знакомых.

ГЛАВА II

Семья Гу Юна

Гу Юну едва минуло четырнадцать лет, когда он со своим старшим братом пришел в деревню Теплые Воды. Он нанялся в пастухи, а брат стал батрачить. Прошло много времени, прежде чем они, наконец, смогли взять в аренду плохонький участок земли. Жизнь их проходила в неустанном труде, оба день и ночь надрывались на работе, орошая своим по́том бесплодную почву.

Шли годы, сменялись правительства и правители. Братья понемногу становились на ноги, приобретали землю. Рабочих рук хватало с избытком: все шестнадцать членов семьи — мужчины и женщины, старые и молодые — выходили в поле.

За полвека их хозяйство разрослось, приходилось иногда нанимать поденщиков. Они скупали землю у разоренных крестьян, у прокутившихся сынков окрестных помещиков. Сначала Гу Юн заворачивал документы на землю просто в бумагу, потом уже в материю, а когда их набралось много, завел для них особую шкатулку. У помещика Ли Цзы-цзюня он купил дом с двумя дворами. В деревне говорили, что, должно быть, предки Гу Юна погребены на счастливом месте, оттого так везет ему: и детей у него много, и денег, и земли хватает.

Его третий сын, Гу Шунь, оказался самым удачливым в семье: он учился в начальной школе и даже кончил ее. Но научившись писать и считать, он не стал гнушаться крестьянским трудом. Этот хороший, честный юноша, отдававший много времени и сил общественной работе, был заместителем председателя союза молодежи в Теплых Водах. Отец не удерживал сына, лишь бы только общественные дела не отвлекали его от работы в поле.

Старшую дочь — теперь ей было двадцать девять лет — Гу Юн отдал замуж в семью Ху Тая, в дальнюю деревню Балицяо, расположенную на линии железной дороги. Семья свояка занималась извозом. В последние годы им жилось неплохо. Приобрели вторую телегу, поставили мельницу. Женщины в поле не работали, у них было много досуга. Они старались одеваться и причесываться по заграничной моде. Вторую дочь Гу Юн выдал в своей деревне за Цянь И — сына Цянь Вэнь-гуя.

Хотя Цянь Вэнь-гуй принадлежал к деревенским богачам, старик Гу Юн не очень обрадовался сватам. Не считая Цянь Вэнь-гуя настоящим крестьянином, он не горел желанием породниться с его семьей. Но, как и все в деревне, он побаивался Цянь Вэнь-гуя и, не желая ссориться с ним, согласился на этот брак. Дочь часто прибегала к матери в слезах, несмотря на то, что в семье мужа жилось легче, чем в отцовском доме. У Цянь Вэнь-гуя женщинам не приходилось много работать. Он жил на доходы сдаваемой в аренду земли и, кроме того, занимался какими-то темными делами. И хотя земли у него было всего шестьдесят-семьдесят му, но жил он богаче всех, и в доме у него всегда и во всем был достаток.

Осенью прошлого года один из сыновей Гу Юна ушел в армию.

«Раз Япония капитулировала, — рассуждал старик, — сын прослужит недолго. Как-нибудь обойдемся без него. Ведь двое остались дома. Раз уговаривают — пусть идет».

Воинская часть сына стояла в уездном городе Чжолу, письма от него приходили часто, боев не было, и тревожиться о нем не приходилось.

Весной и Цянь Вэнь-гуй отдал сына в армию. Жена Цянь И не хотела отпускать его; Гу Юн хоть и жалел дочь, однако не посмел перечить Цянь Вэнь-гую. А тот радовался и говорил Гу: «Нынче в мире все пошло по-новому. Нам же лучше, если в Восьмой армии у нас будут свои люди. Ведь мы теперь — «семьи фронтовиков»!

ГЛАВА III

Его не проведешь

Когда в Теплых Водах появилась телега Ху Тая на резиновых шинах, у деревенских сплетников прибавилось заботы: откуда у дяди Гу такая великолепная телега?

Их деревня была расположена у подножья самых гор, вдали от оживленных дорог, поэтому ни у них, ни в окрестных деревнях не нашлось бы такой красивой, большой телеги. Правда, у помещика Ли были две отличные двуколки, но года два назад он одну сбыл соседу — помещику Цзян Ши-жуну, а другую совсем недавно продал кооперативу.

Любопытные отправились на разведки. Оказалось, что все обстоит довольно просто: старый Ху Тай заболел, телега стояла у него без дела, и он на несколько дней уступил ее Гу Юну. Вот и все. Гу Юн на другое же утро в самом деле отправился в Нижние Сады и возил оттуда уголь на новой телеге несколько дней подряд. Все поверили объяснению Гу Юна и перестали допытываться. Только один Цянь Вэнь-гуй отнесся к нему недоверчиво. Последние годы односельчане Цянь Вэнь-гуя не раз спрашивали себя с удивлением, кто же он такой? Все хорошо знали его родного брата, Цянь Вэнь-фу, у которого было всего два му огородной земли, все помнили его отца, и все-таки Цянь Вэнь-гуй казался им не крестьянином, а таинственным, словно свалившимся с неба, богачом.

Цянь Вэнь-гуй проучился только два года в домашней школе, но сумел перенять все повадки человека «образованного». Он с детства любил шататься по пристаням, бывал в Калгане и даже в Пекине, откуда вернулся в меховой шубе и меховой шапке. Усы он отпустил, когда ему еще не было тридцати лет^[3]. Он дружил со всеми начальниками волостей, называл их «братьями», перезнакомился и с уездными властями, а с приходом японцев получил доступ и в более высокие круги. Как-то само собой получилось, что никто в деревне не смел его ослушаться. Это он решал, кого назначить старостой, кого обложить денежным налогом, кого отправить на трудовую повинность. Он не был ни чиновником, ни старостой, ни вообще каким-либо должностным лицом, не вел торговли, и однако все заискивали перед ним, носили ему подарки и деньги. Все деревенские власти в Теплых Водах были марионетками, которых дергал за веревочки Цянь Вэнь-гуй. Крестьяне называли его Чжугэ Ляном^[4], «господином с веером из гусиного пуха».

В семье человека, обладавшего такой силой, разумеется, жили по-городскому. В доме всегда было вино, душистый чай, ели только пшеничную муку и рис. Лепешки из кукурузы или гаоляна не подавались к столу годами. Все женщины носили модные платья.

Но теперь, когда японские дьяволы удрали и пришла Восьмая армия, наступили другие времена: коммунисты установили свои порядки. Повсюду стали расправляться с врагами народа, рассчитываться с помещиками.

В прошлом году в деревне началась борьба против Сюй Юу, начальника волости. Но он сбежал в Пекин, а его семья уехала в Калган. Имущество их было конфисковано. Весной заставили уплатить сто даней^[5] пшена другого помещика — Хоу Дянь-куя.

А Цянь Вэнь-гуй все еще жил в своем доме, бездельничал, покуривал сигареты, обмахивался веером. Сын его ушел в Восьмую армию, в зятья он выбрал себе милиционера, среди деревенских руководителей у него тоже завелись друзья. Разве кто-нибудь осмелился бы тронуть хоть волосок на его голове?

При встрече с ним крестьяне произносили с улыбкой обычное приветствие «Обедали, дядя Цянь?», но старались не попадаться ему на глаза в недобрую минуту: того и гляди, шепнет, где нужно, несколько слов, придет беда — и не узнаешь откуда. За спиной же его честили кровопийцей, да еще самым зловредным из всех восьми помещиков в деревне.

Когда Цянь Вэнь-гуй услышал, что Гу Юн взял телегу у Ху Тая, он посмеялся в душе: «Честный старик, а тут соврал! Будь Ху Тай болен, разве он отпустил бы сноху к родным в дни уборки чеснока? У Ху Тая, наверное, под чесноком четыре или пять му, а ведь его вяжут только женщины из своей семьи. Без снохи им не управиться. Что-то тут не так». Додумавшись до этого, Цянь Вэнь-гуй решил разобраться во всем до конца. Он никогда не успокаивался, пока для него что-то оставалось неясным.

За завтраком он внимательно наблюдал за своей младшей снохой, дочерью Гу Юна. Она быстро расставила кушанья на маленьком столике посреди кана^[6] и заторопилась было обратно на кухню: она боялась свекра. Но Цянь Вэнь-гуй задержал ее:

— Побывала уже у своих?

— Нет, — ответила она, поглядывая на него с опаской.

Свекор посмотрел на ее блестящие черные волосы.

— Твоя сестра приехала.

— Еще вчера, вместе с отцом! Говорят, разодета, вся в пестром! Да, Балицяо — большое село, там женщины знают толк в нарядах! — вставила жена Цянь Вэнь-гуя, только что взявшаяся за палочки. Она была женщина не старая, лет пятидесяти. У нее уже не хватало двух передних зубов, но свои фальшивые волосы она всегда украшала свежим цветком.

Свекор уставился на руку снохи с серебряным браслетом на запястье. Смущенная его упорным взглядом, она примялась теребить край кофты из белоснежной ткани, и длинный рукав закрыл ее дочерна загорелую кисть. Пока свекор наливал себе вина, она снова попыталась уйти, но он опять остановил ее:

— Поешь и сходи домой, порасспроси сестру, какой у них там урожай.

Дочь Гу Юна побежала на кухню, где завтракала старшая сноха с сыном. Хэйни, племянница Цянь Вэнь-гуя, кипятила воду для чая.

— Хэйни! — громко и весело крикнула дочь Гу Юна.

Все уставились на нее, а Хэйни, блеснув большими черными глазами, рассмеялась.

— Ты что кричишь? С ума сошла?

Та хотела было поделиться своей радостью, но тут свекор кликнул племянницу. Хэйни поспешно налила кипятку в чайник, поставила его на маленький поднос, захватила две чашки и побежала на зов. Дочь Гу Юна вышла за ней во двор и залюбовалась олеандрами^[7], гранатовыми деревьями и бабочкой, порхавшей между их огненно-красными цветами.

Цянь Вэнь-гуй приказал и Хэйни вместе со снохой навестить старшую дочь Гу Юна да порасспросить, чем болен Ху Тай, какие у них новости. Ведь вблизи их деревни проходит железная дорога, там все узнается быстрее, чем здесь. Что в гоминдановских войсках? Началась ли гражданская война?

— Что мне спрашивать, это нас не касается, — возразила Хэйни.

Но дядя прикрикнул на нее, и она умолкла, подумав с досадой:

«Вот уж любит соваться в чужие дела!»

После завтрака Хэйни приоделась и вместе со снохой отправилась к Гу Юну. Про себя она решила расспросить обо всем, что приказал дядя, но ни о чем ему не рассказывать, потому что боялась и не любила его.

ГЛАВА IV

На разведку

Получив разрешение сходить домой, младшая дочка Гу почувствовала себя точно птица, выпущенная из клетки. Некрасивая, но здоровая и свежая, как терпкий дикий финик, она радовалась прохладе утреннего ветерка, горячему солнцу, как, бывало, радовалась им до замужества.

Выйдя замуж, она не приобрела горделивой уверенности молодой хозяйки. Она очень быстро сжалась и увяла, точно травинка, вырванная из земли. Молодые жили дружно и не давали соседям поводов для сплетен. Правда, весной, когда муж стал собираться в армию, молодая женщина не отпускала его и горько плакала. Цянь И тоже с грустью думал о разлуке, о том, что жена еще так молода и детей у них нет. Но отец настаивал, и Цянь И, скрепя сердце, повиновался. Предполагалось, что после его отъезда жена поселится отдельно от стариков, так как свекор весной сообщил деревенским властям, что он выделил обоим сыновьям пятьдесят му земли. Но раздел, конечно, оказался фиктивным.

— Теперь я пролетарий, мне не по силам нанимать человека для домашней работы. Кто же будет стряпать? — говорил Цянь Вэнь-гуй, не давая семьям сыновей выделиться по-настоящему.

Дочка Гу Юна выросла в крестьянской семье. Она любила работать в поле, любила тяжелый крестьянский труд, а здесь, у свекра, ей приходилось лишь стряпать, шить да ухаживать за стариками. Она скучала, просила, чтобы ей разрешили вместе с Хэйни ходить в школу для взрослых. Но учиться ее не пустили.

Еще сильнее ее мучило другое — страх перед свекром. Не решаясь признаться в этом даже самой себе, она боялась оставаться с ним наедине.

Дочь Гу Юна и Хэйни вышли переулком на главную улицу, к храму царя-дракона^[8], лучшему зданию деревни, где теперь помещалась школа. Оттуда неслись звучные песни, радостный смех. Целый день в школе кипела жизнь, и только к вечеру наступало затишье.

Под деревьями, у ворот школы, стояли грубые каменные скамьи. Сюда приходили отдохнуть и посудачить. Мужчины курили трубки, женщины поодаль нянчили детей или тачали подметки.

Против школы находилось ровное квадратное возвышение, оставшееся от снесенных театральных подмостков. Переплетенные ветви двух высоких густых акаций служили естественным навесом, в его тени обычно укрывались разносчики со своими коромыслами или торговцы арбузами.

За бывшей сценой начиналась главная улица. На левом углу виднелась кооперативная лавка, на правом — сыроварня^[9]. На стене лавки висела большая классная доска для объявлений, а на стене сыроварни было выведено большими иероглифами: «Всегда с Мао Цзэ-дуном!»

Главная улица была застроена кирпичными домами, где жили богачи. А в переулках и на западной окраине, в грязных и тесных глинобитных фанзах, ютилась беднота.

Завернув за угол, обе женщины пошли в южную часть деревни. Семья Гу Юна уже много лет назад переселилась с западной окраины на главную улицу, в дом помещика Ли Цзы-цзюня.

В это время дня в доме обычно оставались только жена Гу Юна и внуки. Старшая дочь, приехавшая накануне, переодев с утра своих племянников и племянниц во все чистое, взялась за стирку. Дети забавлялись, таская по двору за веревку опрокинутую скамейку.

С утра половина двора оставалась в тени; жара еще не давала себя знать.

Мать примостилась возле дочери и стала чистить зеленые стручки фасоли. За работой они делились семейными новостями.

Пройдя ворота со сторожевой башней, младшая дочь Гу Юна окликнула сестру. Та обернулась и бросилась навстречу гостям, протягивая мокрые руки. Увидев Хэйни, она остановилась и завела было церемонный разговор о погоде, но тут вмешалась мать, старуха Гу:

— Хэйни! Каким ветром тебя занесло к нам? Нет ли письма от твоего двоюродного брата?

Гости уселись в тенистой части двора. Старшая дочь принесла из комнаты веер для Хэйни, и та, развернув его, залюбовалась нарисованными на нем картинками.

Младшая дочь Гу Юна стала помогать матери чистить фасоль. Старшая рассказывала небылицы, которых она наслушалась в своей деревне: о том, как человек превратился в волка, и прочий вздор. Но передавала она эти россказни с такой живостью, точно это были истинные происшествия, и ее слушали с большим вниманием.

Между прочим, она рассказала о каком-то старом сюцае^[10] Ма Да, который снова послал в уезд безыменный донос, обвиняя деревенские власти в беззаконии, «несущем гибель стране и народу», называя их марионетками.

А деревенское начальство, которому переслали письмо из уезда, показывает его всем, и люди, смеясь, спрашивают, что такое марионетки. Теперь на этого сюцая никто не обращает внимания. Даже собственные сыновья с ним не разговаривают. От этого старого осла сноха убежала. Ему за шестьдесят, а он до сих пор ни одной женщине проходу не дает.

Старшая сестра кончила стирку и развесила белье на проволоке. Все пошли в дом. Ткань на окне порвалась^[11] — старуха не чинила ее, и комната была полна мух. Весь этот большой чужой дом был не прибран, запущен, в чем признавалась и сама хозяйка.

Старуха отнесла на кухню начищенную фасоль, захватила оттуда чайник, и беседа возобновилась. Приезжая дочь рассказала еще о пьесе «Седая девушка», которую она недавно видела в городе Пин-ань.

Молодой помещик требовал, чтобы арендатор отдал ему за долги дочь. Арендатор с горя отравился, помещик взял дочь к себе в дом, где над ней издевалась его старуха-мать, а сам он принуждал ее сожительствовать с ним и в конце концов чуть не продал ее. Когда девушка родила сына, она не знала, куда деваться от стыда и позора. Многие в театре плакали, а особенно одна женщина, судьба которой — все это знали — была похожа на судьбу героини. После спектакля зрители не торопились домой и на обратном пути ругали помещика из пьесы. «Зря отправили его в уезд! Надо было тут же прикончить его всем народом!» — говорили они.

Хэйни устала от этих разговоров, она попрощалась и отправилась домой, забыв о приказании дяди расспросить о новостях. Ее не удерживали, и едва она вышла за дверь, принялись жалеть ее. Девушка на выданье, а все не замужем. Горька сиротская доля! Одета она, правда, неплохо, а ласки материнской не знает… Что-то сулит ей судьба?

От Хэйни снова перешли к деревенским новостям. Старшая сестра заговорила о новых порядках:

— Недавно в городе Пин-ань состоялось собрание сельского актива. Там теперь заседают ежедневно, собираются делить землю и имущество богатых помещиков. Толкуют, что в деревне Балицяо введут такие же порядки. Свекор ходит хмурый. В прошлом году у нас уже рассчитывались с помещиками, одного убили, а имущество отобрали у всех. Иным завистникам давно не терпится: прикидывают, сколько у нас земли. Свекор говорил кое с кем из властей, просил заступиться. Он боится за свои две телеги, оттого и отдал одну на время отцу, а людям сказал, что продал ее. Если гроза пронесется, телегу можно будет взять обратно.

И повторяя, очевидно, слова свекра, она заключила:

— Конечно, все это неплохо. Коммунисты — народ хороший. Но польза от них одним беднякам. Тому, у кого хоть что-нибудь есть за душой, — беда. Правда, бойцы Восьмой армии не бесчинствуют, не обижают, если что возьмут, то возвращают обратно или платят деньги. Дело наше пока идет бойко, живется нам, по совести говоря, куда лучше, чем при японцах. Одно плохо: бедняков все учат бороться за новую жизнь. А новую жизнь можно добыть только своим горбом, богатство собирают по грошам. От чужого добра не разбогатеешь!

ГЛАВА V

Хэйни

Хэйни пошел только шестой год, когда умер ее отец. Земли у них было мало, и мать, овдовев, очень бедствовала. Промучившись несколько лет, она вторично вышла замуж. Цянь Вэнь-гуй не разрешил ей взять к себе дочь: в Хэйни — кровь его брата, и он не отпустит ее в чужую семью. Девочка осталась жить у дяди. В семье ее не любили, сделали из нее служанку, но надеялись со временем поживиться на свадебных деньгах: Хэйни, миловидная девочка с блестящими глазами, обещала вырасти красавицей.

У Цянь Вэнь-гуя была и родная дочь, Дани, старше Хэйни. Некрасивая и хитрая, она вся пошла в отца.

Тетка была женщина незлая, но безличная, всегда и во всем соглашавшаяся с мужем. Она поддакивала ему не потому, что разделяла его взгляды, а лишь для того, чтобы прикрыть свою пустоту и придать себе вес.

Но они не оказали на Хэйни влияния. Со своим добрым сердцем и чистой душой, Хэйни была совсем непохожа на членов этой семьи. Она дружила со своим дядей-огородником; прямодушный и честный старик много раз пытался взять племянницу к себе, но Цянь Вэнь-гуй не отпускал ее.

Десяти лет Хэйни вместе с Дани поступила в школу; училась она лучше всех. Очень общительная, она любила бывать на людях, помогать другим. Многие сначала избегали Хэйни — племянницу кровопийцы, — но при ближайшем знакомстве убеждались, что она хорошая, славная девушка. С годами она расцвела, парни украдкой заглядывались на нее, но она не обращала на них внимания.

Ей было семнадцать лет, когда в доме дяди появился молодой батрак Чэн Жэнь. Землю, которую Чэн Жэнь арендовал у помещика Ли Цзы-цзюня, последний продал Гу Юну. Но тот со своей большой семьей сам обрабатывал, землю и не нуждался в арендаторе. Чэн Жэню пришлось наняться к Цянь Вэнь-гую, который обрадовался молодому и сильному работнику. В то время Цянь И еще жил дома и ухаживал за виноградниками, а Чэн Жэнь работал в поле. С тех пор как он появился в доме, уже не покупали дрова для кухни и не ездили в Нижние Сады за углем — дрова добывал Чэн Жэнь. Он считался дальней родней, и домашние говорили, что взяли его в дом только для того, чтобы помочь ему; на самом же деле, они лишь гнались за дешевым трудом.

Хэйни, воспитывавшаяся из милости, и молодой батрак, прямодушный и серьезный, естественно, стали друзьями. Хэйни часто задерживалась на кухне, помогая ему растапливать печь или мыть посуду. Иногда тайком ходила вместе с ним на гору за дровами. Чэн Жэнь, который тоже рано потерял отца и содержал своим трудом мать, очень привязался к Хэйни. Но их дружба вызывала подозрения домашних. Цянь Вэнь-гуй и мысли не допускал, чтобы его племянница могла выйти замуж за батрака, не имевшего ни кола ни двора. Цянь Вэнь-гуй отказал Чэн Жэню в работе, но дал ему в аренду восемь му земли в расчете на его даровую помощь в хозяйстве.

С уходом Чэн Жэня жизнь показалась Хэйни еще более унылой. Преодолевая свою застенчивость, она тайком дарила Чэн Жэню туфли и носки собственной работы, а тот, несмотря на страх перед Цянь Вэнь-гуем, назначал ей свидания то в плодовом саду, то под виноградными лозами у ее другого дяди — огородника.

— Вот накоплю денег и женюсь на тебе, — говорил Чэн.

В такие минуты Хэйни ненавидела Цянь Вэнь-гуя, особенно остро ощущая свое сиротство. Она крепко прижималась к другу и клялась ему в верности… «Только ты один дорог мне, — шептала она ему. — Если обманешь меня, я уйду в монастырь».

Прошел еще год, но он не принес Хэйни никаких надежд. Когда Цянь Вэнь-гуй заговаривал о том, что пора уж ей и Дани выходить замуж, Хэйни путалась до слез.

В ответ на ее жалобы Чэн Жэнь только крепко сжимал ее руки, но отвести беду было не в его силах.

И вдруг все изменилось. Япония капитулировала. Хозяином положения в районе стала Восьмая армия. Коммунисты вышли из подполья. Возникли крестьянские организации, развернулась борьба за землю. Это движение захватило Чэн Жэня, он стал другим человеком: вступил в народное ополчение, и вскоре его назначили командиром. А весной его избрали председателем Крестьянского союза.

Восьмая армия принесла свободу и Хэйни: в семье прекратились разговоры о ее замужестве, к ней стали относиться приветливее. Она радовалась, что Чэн Жэнь так быстро выдвигается, хотя теперь ей редко удавалось встретиться с ним.

Сначала Хэйни и не подозревала, что перед ними встало новое препятствие, что Чэн Жэнь умышленно отдаляется от нее. Вся деревня ненавидела Цянь Вэнь-гуя, смертельного врага бедняков. А Чэн Жэнь задумывался над тем, может ли он, председатель Крестьянского союза, жениться на племяннице такого кровопийцы, как Цянь Вэнь-гуй. Тайная же связь с ней оказалась бы еще хуже, сплетни могли бы подорвать доверие к нему широких масс крестьян. Женитьба милиционера Чжан Чжэн-дяня на родной дочери Цянь Вэнь-гуя уже вызвала сильное недовольство в деревне. И Чэн Жэнь стал, скрепя сердце, сторониться Хэйни, как ни тяжела была для него напускная холодность, которой Хэйни не заслуживала. Сейчас не время было думать о личном счастье, и он старался держать себя в руках.

Многие деревенские активисты жалели Хэйни. Ее тоже угнетают, говорили они, ее следует вовлечь в общую работу. Хэйни предложили обучать женщин, и она взялась за преподавание энергично и терпеливо. Она всеми силами стремилась сблизиться с новыми людьми, к ней относились с симпатией, но Чэн Жэнь все так же избегал ее.

Теперь Хэйни уже понимала, чем вызвана холодность ее возлюбленного, но как помочь горю, не знала. Ей не с кем было поговорить. Хотя Цянь Вэнь-гуй вдруг стал проявлять к ней участие и поощрять ее свидания с Чэн Жэнем, но его поведение показалось подозрительным даже простодушной Хэйни. На душе у нее было очень тяжело.

ГЛАВА VI

Учитель Жэнь Го-чжун

Когда Хэйни подошла к цветущим кустам, что прижались к самому дому, она заметила выбивавшиеся из окна струйки табачного дыма и тут только вспомнила, что забыла о поручении дяди — проверить какие-то слухи. «Старику просто делать нечего», — подумала она.

Из комнаты дяди доносились голоса. В щель оконной рамы Хэйни увидела школьного учителя Жэнь Го-чжуна. Тотчас же из-за угла дома ее окликнула тетка:

— Давно вернулась, Хэйни?

Хэйни холодно посмотрела на нее, пробормотала что-то невнятное и прошла к себе.

«Что тут происходит? Чего они остерегаются?» — с досадой подумала она.

Теребя усы и щурясь, Цянь Вэнь-гуй искоса поглядывал на учителя, который, затягиваясь сигаретой, торопливо выкладывал новости:

— …и пишут в газете, что все это идет от Сун Ят-сена… В Пин-ане реформу почти закончили. У всех богачей отобрали документы на землю. Боюсь, что и нам, в Чжолу, этого не миновать. Куда бы ни пришли коммунисты и Восьмая армия, там прежде всего проводится земельная реформа.

— Ясно, что все это дело рук коммунистов! Или так называемая политика коммунистов. Ха-ха! Как ты сказал? — «каждому пахарю свое поле»! Что и говорить, неплохо! «Каждому пахарю свое поле»… Еще бы! Уж это ли не приманка для бедняков? Хо-хо-хо!

Цянь Вэнь-гуй прищурился и умолк.

— Но только, — начал он снова, — на свете все делается не так-то просто, не так легко. Ведь за старым Чан Кай-ши стоят американцы!

Цянь Вэнь-гуй стряхнул пепел с рукава белой куртки и усмехнулся:

— А ты-то, собственно, чем недоволен? Ха-ха! Ведь ты учитель, служишь народу. Ха-ха!

Учителя задела насмешка:

— Да мне что! Мое дело мел да кисть. Я всегда буду зависеть от других. Не могу сказать, чтобы я был недоволен, но все же события принимают не тот оборот. Вот нам, учителям, приходится слушаться каких-то руководителей народного образования. А кто они, эти руководители? Щенок Ли Чан, например, запомнил несколько иероглифов, ничего не смыслит, и туда же, чортов сын, только и знает, что давать приказы! Делайте так да этак! Учите так…

— Ха-ха, — снова засмеялся Цянь Вэнь-гуй. — А у самого Ли Чана земли восемь му, правда, неплодородной. В прошлом году, после борьбы, ему прибавили еще два, теперь всего десять му. А в семье только трое — он, да отец, да будущая жена. Жить можно неплохо! А все еще числится в бедняках. А у тебя как с землей? Впрочем, ты на земле не работаешь…

— Я получаю сто цзиней^[12] зерна в месяц, и это все. Разве это оплата? А сколько я истратил денег на свое учение? Кто мне их вернет? И чем я теперь занимаюсь? Разучиваю со школьниками пьесу «Кнут деспота», народные пляски… Ведь им по вкусу только низменное искусство. Тьфу!

— Ха-ха! Ясно! Получаешь от них зерно — вот и дело с концом. Пусть они себе хоть коммунизм устраивают, хоть землю делят. Наше дело — сторона. Ни тебя, ни меня это не касается. Мне их реформа не страшна. К слову сказать, теперь у нас три хозяйства: весной я выделил пятьдесят му сыновьям, один ушел в Восьмую армию. На нас, стариков, да на племянницу осталось всего десять с лишним му, в год соберем даней десять зерна. Не так уж много. Пусть себе строят коммунизм. Надо только поменьше совать нос в их дела!

Два года прожил учитель Жэнь Го-чжун в деревне Теплые Воды, но не нашел здесь друзей и чувствовал себя словно аист в курятнике. Сблизился было с помещиком Ли цзы-цзюнем, но скоро понял, что эта дружба не принесет ему пользы: промотавшийся помещик сам не имел никакого влияния. Другой учитель, Лю, малообразованный, стоял близко к деревенскому активу, что и отталкивало от него Жэня. По целым дням Лю возился с детьми, заучивал с ними лозунги, распевал песню «Без коммунистов нет Китая», писал плакаты. Лю завоевал доверие крестьян, я в деревне его ставили выше Жэня. А последний все больше сторонился людей и, в конце концов, ограничился знакомством с одним Цянь Вэнь-гуем. Порой ему даже казалось, что Цянь — его близкий друг, хорошо его понимает и готов оказать ему помощь. Со всеми новостями Жэнь шел к Цянь Вэнь-гую — поболтать и рассеять тоску. И беседа с приятелем обычно успокаивала Жэня. Но сегодня Цянь Вэнь-гуй доставил ему мало утешения. Учитель полагал, что его новости живо заинтересуют Цяня. Но тот равнодушно отнесся к сообщению о земельной реформе, словно она его не касалась. Хорошее расположение духа покинуло Жэнь Го-чжуна.

Стоял летний полдень, безветренный, знойный. В доме было душно. Цянь Вэнь-гуй приказал жене заварить еще чаю. Обмахиваясь плетеным веером, учитель уставился на фотографии, висевшие на стене, затем стал рассматривать красавиц, вытканных на ширме. Видя, что его собеседнику не по себе, Цянь Вэнь-гуй предложил ему сигарету:

— Не теряй мужества, Жэнь. Как говорится в пословице: «вдовушке снятся мужчины»… а беднякам — земля. Сон так и останется сном! Вот если старый Чан Кай-ши даст волю коммунистам, тогда я проиграл! Но мы еще посмотрим, кто останется хозяином, кто будет управлять деревней! Неужели босяки станут владыками гор и рек? Нынче у нас всем ведает Чжан Юй-минь. Без него ничего не решают. А кто он такой? Батрак Ли Цзы-цзюня! Прежде гнул спину перед каждым. Да еще председатель Крестьянского союза Чэнь Жэнь! Тот самый, что работал у меня поденщиком. И это актив коммунистов! И эта шайка вершит дела! Воображаю, что из этого получится! Они бряцают оружием, ведут борьбу — сводят счеты с помещиками да твердят о переделе земли, о раздаче зерна, вот и подкупают бедноту. У бедняков глаза разгораются. Ну и дураки! Любопытно, кто их поддержит, когда вернется гоминдановская армия и коммунисты бросятся врассыпную!.. Все опять пойдет по-старому. Кто был головой, тот и останется. А тебе, учитель, по грамоте равного в деревне нет. Конечно, ты нездешний, ну что ж, без награды не останешься.

— Да что вы, Цянь Вэнь-гуй, мое дело детей учить! Стать чиновником я и не собираюсь. Не могу только видеть, как унижают хороших людей! И повторяю еще раз: будьте осторожнее. Земельная реформа — не шутка!

Цянь Вэнь-гуй нетерпеливо отмахнулся.

— Что мне земельная реформа? Самое большое — придется отдать два му орошаемой земли. Мой сын ушел в Восьмую армию, а нам с женой много ли нужно? Но вот беднякам, конечно, грозит беда. Их надо предупредить, чтобы не брали землю! Поговори с детьми бедняков в школе. Пусть расскажут дома, что коммунисты вряд ли долго продержатся. Заслужишь благодарность порядочных людей.

Учителю совет пришелся по душе. Вот ему и работа. Уж он-то сумеет незаметно настроить детей! Но самоуверенность Цянь Вэнь-гуя беспокоила его, и он снова вернулся к той же теме:

— Все же Чжан Юй-минь — человек опасный! Сущий дьявол! Да и кроме него могут найтись враги.

— Не беда, это меня мало заботит. С такими юнцами я справлюсь. Ступай-ка домой да думай о нашем деле. Услышишь новости, приходи. А прочитаешь в газетах про победы гоминдановской армии — расскажи людям. Не грех и от себя добавить. Не все же в деревне дураки, кое-кто и задумается над будущим. А теперь прощай, — заключил Цянь Вэнь-гуй, слезая с кана.

Жэнь надел туфли и, улыбаясь, взял со стола сигарету. Цянь Вэнь-гуй поднес ему спичку.

За занавеской послышался шум. Друзья насторожились.

— Кто там? — крикнул Цянь Вэнь-гуй.

— Это я, дядя, — отозвалась Хэйни, — выгоняю кошку. Надоела ока мне.

Учитель Жэнь невольно снова опустился на край кана, и Цянь Вэнь-гуй вдруг догадался, что́ привлекает молодого человека в его дом. Он многозначительно посмотрел на гостя.

— Я тебя не задерживаю; дети, наверное, уже собрались в школе после обеда. Будет время, заходи.

Хозяин приподнял занавеску из японского тисненого шелка — и учителю осталось только шагнуть через порог. Он очутился в центральной зале, где приносили жертвы предкам и богу богатства: на красном лакированном шкафу стояли начищенные до блеска медные сосуды; из соседней комнаты доносилось шуршанье бумажного веера.

Цянь Вэнь-гуй приподнял бамбуковую штору, и они вместе вышли во двор.

Зной обдал их горячей волной. Пчелы с жужжаньем бились об окна. Цянь Вэнь-гуй проводил учителя до сторожевой башни. Обменявшись сочувственно-понимающим взглядом, они расстались.

ГЛАВА VII

Председательница Женского союза

В тот же день после обеда сноха Гу Юна выбрала свободную минуту и побежала в отцовский дом, чтобы поделиться новостями со своей невесткой Дун Гуй-хуа.

Та жила на западной окраине деревни в глинобитной фанзе, обнесенной плетнем из гаоляна. И домик, и узенький дворик, в котором рос виноград, выглядели чисто и приветливо.

Дун Гуй-хуа, только что вернувшаяся с поля, куда она относила обед, принялась было мыть посуду. Но когда невестка, запыхавшись, вбежала в комнату и, поглядывая на окно, зашептала с таинственным видом, Дун Гуй-хуа потянула ее к двери подальше от теплого кана.

— Значит, верно, что будет реформа? — спросила Дуй Гуй-хуа, выслушав сбивчивый рассказ невестки. — А наши пять му! Как я отговаривала Ли Чжи-сяна от покупки виноградника! Ведь мы заняли десять даней бобовой муки, чтобы купить эти пять му. Сами себе вырыли яму!

Дун Гуй-хуа совсем растерялась. Новость казалась очень важной, сулила что-то большое, но в то же время и пугала. Дун Гуй-хуа сняла с проволоки во дворе рваное мохнатое полотенце, вытерла пот с лица и уселась на низенькую скамеечку, чтобы обдумать все по порядку. Невестка уже ушла, ей некогда было ждать, пока Дун Гуй-хуа соберется с мыслями. Она прибежала сюда в тревоге за брата и невестку, у которых, кроме этого дворика и виноградника, были одни долги. А тут еще, думала она, новая беда, — Дун Гуй-хуа стала активисткой и ее выбрали в председательницы Женского союза.

Четыре года назад Дун Гуй-хуа, спасаясь от голода, бежала из-под Шаньхайгуаня к родственникам в Теплые Воды. Здесь ее сосватали с Ли Чжи-сяном; он был очень беден и давно искал невесту, которую отдали бы за него без свадебного подарка; ей же он показался честным и надежным человеком. Дун Гуй-хуа была женщина умная и скромная. Бедность ее не страшила, и с мужем они жили в ладу. За сорок лет своей жизни Дун Гуй-хуа видела много горя; она берегла каждый грош, и при всей их бедности ей с Ли Чжи-сяном удалось завести небольшое хозяйство. Все в один голос хвалили ее, говорили, что Ли Чжи-сяну повезло: не жена у него, а клад. Год назад, после освобождения, когда в деревне стали создавать Женский союз, Дун Гуй-хуа тоже привлекли к работе. Она отказывалась, уверяла, что ничего не понимает в этих делах, что она не здешняя, но ее все же выбрали в председательницы Женского союза. Она созывала женщин на собрания, вникала во все женские нужды, организовала школу для взрослых.

Сидя на низенькой скамеечке, Дун Гуй-хуа устремила взгляд на небо. Безоблачная синева его вызывала в ней недоумение. Вот-вот разразится буря, вот-вот придет день, когда опять вся деревня всколыхнется, когда люди захмелеют от радости. Как может природа оставаться бесстрастной, когда творятся такие дела?

Она вспомнила, каких трудов стоило ей в прошлом году, да и этой весной, собирать женщин, как мужчины их бранили за отсталость, а те все твердили:

— Мы ничего не знаем, мы ничего не понимаем.

На собраниях женщины не раскрывали рта, не поднимали рук. И сама Дун Гуй-хуа что-то кричала с трибуны, еще плохо разбираясь в происходящем. При переделе ей с мужем земли не досталось, а полученного зерна хватило ненадолго. Только дешево приобрели виноградник, да и то пришлось влезть в долги: из общественных запасов они взяли вперед десять даней бобовой муки. А теперь опять начинается… Ах, как хорошо было бы вернуть этот долг, но…

Зазвонил школьный колокол. Дун Гуй-хуа быстро поднялась, пригладила волосы, сменила рваную синюю кофту на белую, новую. Посуда так и осталась невымытой. Заперев дом на замок, она торопливо направилась к школе. Ей так хотелось поделиться с кем-нибудь новостями!

Школа для взрослых помещалась в зале большого дома Сюй Юу. Еще в прошлом году его дом разделили между несколькими семьями. Дорогая мебель теперь была поломана, дом запущен. Уцелевшие столы были составлены в зале для занятий.

Учащиеся уже собирались, и в зале стоял шум. Молодые женщины, рассматривая расшитую цветами подушку, оживленно болтали о ценах на шелковые нитки и на шерсть, не замечая волнения Дуй Гуй-хуа; матери унимали грудных детей. Наконец пришла Хэйни, и занятия начались. Только в заднем ряду слышался шепот — там судачили об учительнице.

Дун Гуй-хуа одиноко сидела в стороне. У нее пропало желание поделиться с кем-либо здесь своими мыслями. Обведя глазами залу, она вдруг поняла, что бо́льшая часть сидящих здесь женщин принадлежит к зажиточным слоям деревни. Дочерям и женам бедняков было не до занятий. Даже когда их обязывали посещать школу, они очень скоро бросали учебу и оставались работать дома или в поле. Только зажиточные и праздные молодые женщины и девушки прибегали сюда ежедневно на два-три часа, заучивали два-три иероглифа, встречались с приятельницами, болтали, перекидывались шутками. И председательница впервые заметила, как далека она от этой молодежи. Правда, она умела обращаться с людьми, находить доступ к их сердцам. Она еще не состарилась, не утратила сил. Но тяжкий труд, все пережитое ею лишали ее жизнерадостности.

И вдруг ей показалось, что эта молодежь нисколько не нуждается в ней, а может быть, даже и не уважает, ей же приходится возиться с ними ежедневно, отдавать им по три часа своего рабочего времени.

Чжан Юй-минь объяснял ей как-то, что женщины только тогда добьются свободы, когда будут бороться организованно, а равноправие им даст только грамотность.

Но сегодня ей все казалось ненужным. Зачем раскрепощение или равноправие всем этим женщинам? Что толку от ее сиденья в школе? Как чудесно все это расписывал Чжан Юй-минь, когда убеждал идти в Женский союз работать для бедняков! Для забитых, веками живших под гнетом бедняков. Но разве тут, в школе, бедняки? И она и Ли Чжи-сян мирились со своей бедностью, в особенности она, которой столько раз грозила голодная смерть. Нужно довольствоваться тем малым, что у них уже есть. Конечно, они надеялись стать на ноги. Еще немного — и они были бы у цели. Но ее пугала осень: если они не расплатятся с долгом, жизнь станет еще тяжелее.

— Вот иероглиф «фын», из слова «фынфу», означает — много, излишек. А это иероглиф «и», из слова «ифу», — платье, которое мы носим… — рассыпался серебром голосок Хэйни, стоявшей у доски.

«Какие там излишки в одежде?! Пошла ты к…» — Дун Гуй-хуа поднялась, окинув сердитым взглядом Хэйни, а ведь она всегда любила ее, — и вышла во двор.

Впервые она так рано уходила из школы. Ее охватила тоска. Переулок был пуст. Только лениво плелись две собаки, высунув язык от жары.

Ей не хотелось возвращаться домой, и она пошла к жене пастуха — Чжоу Юэ-ин, своей заместительнице по Женскому союзу. Уж с ней-то она поговорит по душам.

ГЛАВА VIII

Ожидание

Слухи, вызванные появлением новой телеги Гу Юна, постепенно распространились по всей округе. Кое у кого были, конечно, и более точные сведения из достоверных источников. Но и они передавались со всевозможными добавлениями, в которых люди выражали свои мечты и надежды. Все слухи, однако, сходились на одном: коммунисты снова пришли на помощь беднякам, коммунисты создают для них новую жизнь, богачам придется плохо.

Располагаясь в полдень в тени деревьев, крестьяне невольно смотрели вдаль, на долину реки Сангань, где уже пылало пламя мести, они пересчитывали по пальцам помещиков, прославившихся на всю округу своими злодеяниями. Всякое сообщение о наказании их, о разделе их имущества вызывало радостное оживление.

Здесь, в Теплых Водах, уже судили двух помещиков. Кое-кому удалось получить долю при разделе, и эти чувствовали благодарность к коммунистам. Но были и недовольные. Обвиняя деревенское руководство в несправедливости, они все еще ждали своего часа, чтобы высказать открыто ненависть к угнетателям и получить свою долю земли.

Все чаще собирались бедняки в поле, сходились по вечерам на улицах и в переулках. Толковали все об одном: о расчетах с помещиками.

А среди зажиточных крестьян росла тревога: вот расправятся с помещиками — и возьмутся за кулаков, расправятся с кулаками — как бы не взялись за середняков. Они тоже сходились вместе, обменивались новостями, переглядывались, шептались. Завидев постороннего, они заводили разговор о погоде, о женщинах, принимались выколачивать трубки.

Все как-то сразу переменились, стали очень понятливыми. Стоило появиться кому-нибудь из района либо отлучиться Чжан Юй-миню с Чэн Жэнем, как по деревне распространялись слухи, что активисты отправились за указаниями, что передел вот-вот начнется. От волнения крестьяне бросали полевые работы и только и делали, что ходили друг к другу в надежде узнать что-нибудь новенькое.

Было много и намеренно распускаемых слухов. Говорили, что движение по железной дороге прервано, что гоминдан снова перебросил тьму солдат с американскими пушками, что американские пушки намного лучше японских. Восьмая армия таких и в глаза не видала! Говорили, что какой-то американец Масир^[13] прибыл мирить гоминдан с коммунистами, что теперь и он недоволен коммунистами, и на мир надежды нет. Американцы привозят теперь гоминдановцам танки, пушки, самолеты, организуют для них офицерские школы. Говорили, что коммунистам с гоминдановцами не справиться. У Восьмой армии негодные винтовки, мало солдат. Не устоять ей. Придет день, когда ее бойцы вскинут на спину вещевые мешки и уйдут. И еще говорили, что в Теплых Водах предстоит снова смена власти. А тогда крикунам несдобровать, могут поплатиться головой. Разве что они бросят семьи и уйдут с Восьмой армией…

Откуда шли эти слухи? Кто их распространял? Они как будто шли из народа. Но народ всей душой стоял за Восьмую армию и вовсе не хотел, чтобы коммунистов разбили. А слухи росли…

Неизвестность томила, как полуденный зной. И все в душе хотели одного: скорее бы уж! Чему быть, того не миновать.

Чжан Юй-минь и Чэн Жэнь побывали в районе, но все оставалось по-прежнему. Оба они продолжали работать в поле. Люди постепенно успокаивались, точно пчелы в потревоженном улье. Перед третьей прополкой прошли дожди, трава пошла в рост, работы было по горло. Все перенесли свои мысли и заботы на хлеба, на посевы сорго, гаоляна, конопли, на фруктовые сады и огороды. Сомнения исчезли так же быстро, как быстро проходит летний ливень. Мало-помалу все улеглось. К россказням перестали прислушиваться. Прервано движение по железной дороге? От Теплых Вод до железной дороги все равно далеко. Придет гоминдановская армия? А Восьмая армия на что? Ее дело — разгромить гоминдановцев. Да и то сказать: в гоминдановской армии тоже китайцы… Мы землей кормимся. В чиновники не собираемся. Мы как были, так и останемся крестьянами.

На фронтах было затишье, дожди прошли вовремя, ждали большого урожая фруктов и еще более богатого урожая с полей.

ГЛАВА IX

Первый коммунист в деревне

Два года назад холодным зимним вечером, когда дул пронизывающий до костей ветер, староста Цзян Ши-жун, накинув на плечи новый короткий тулуп, выскользнул за ворота. Втянув голову в плечи, он повел кругом маленькими глазками — на улице никого не было. Крадучись, он пробрался к дому известной в деревне шаманки, которую за глаза называли богиней Бо. Ворота еще были не заперты, и он шмыгнул во двор. Заметив яркий свет в западной комнате, он остановился и прислушался — в фарфоровой чашке четко перекатывались игральные кости, а грубый мужской голос в азарте выкрикивал:

— Стой, стой, два, три, стой!

Другой хриплый голос рычал:

— Пусть три обернутся шестью! Пусть три обернутся шестью!.. Ха-ха, семь, семь! — крикнул он, торжествуя над неудачливым партнером.

Крики смолкли, стук костей прекратился, зашелестели бумажные деньги, в окне замелькали тени. Цзян Ши-жун быстрым неслышным шагом прошел в дом, уже ощущая привычный и любимый запах опиума, доносившийся из-за занавеса.

Богиня Бо лежала поперек кана и при маленьком светильнике убирала прибор для курения опиума. При виде старосты она поспешно поднялась и приняла у него тулуп.

— Снег все еще идет? — спросила она. — Ты озяб. Ложись скорее на кан, погрейся. В западную комнату не заходил? Погода плохая, народу мало, и то одна лишь голытьба.

Цзян Ши-жун снял меховую шапку, стряхнул с нее снег и присел на теплый кан. Шаманка взяла с печурки чайник, насыпала в чашку щепотку чая, залила кипятком и подала чашку гостю.

— Не хочешь ли опиума? Я приготовлю тебе затяжку.

Цзян Ши-жун охотно согласился и улегся поудобнее на кане.

— Чжан Юй-минь там? — спросил он.

— Только что пришел, где-то уж успел выпить.

— Позови его!

Он взял из ее рук тонкую длинную иглу и, набрав немного опиумной массы, положил на язычок огня. Богиня Бо одобрительно кивнула и вышла в соседнюю комнату.

Она скоро вернулась, пропуская вперед Чжан Юй-миня. Это был парень крепкого сложения, в распахнутой ватной куртке, с поношенной меховой шапкой в руках. Он прикидывался равнодушным, хотя ему было очень любопытно: зачем это он мог понадобиться старосте?

— А, Третий брат! Иди сюда! Садись! Я приготовлю тебе затяжку.

Что староста первый приветствует его, да еще называет «Третьим братом», показалось Чжан Юй-миню тоже необычным.

— Я не курю опиума, только сигареты. — Чжан Юй-минь взобрался на кан. Поджав одну ногу под себя и согнув другую в колене, он прислонился головой к стене и вытащил из-за пазухи собственные сигареты, а ту, которую предложила шаманка, положил обратно на поднос.

Цзян Ши-жун приподнялся, взял с подноса сигарету, прикурил от светильника и, заискивающе улыбаясь, сказал:

— Мы ведь люди свои, Третий брат, можем толковать обо всем… И ты пришел сюда позабавиться? Ха-ха! Ну, как дела?

Чжан Юй-минь хотел было тоже ответить шуткой: пришел, мол, сюда на ночлег, дома кан холодный. Но раздумал и сказал почти серьезно:

— Последние дни мне не везет — живот болит. Слышал я, что дух змеи у богини Бо творит чудеса, вот и пришел показаться ему. Не знаю только, верить ли этому чудотворцу…

В тусклом свете лампы, на шкафу, напротив кана, из-под тяжелых занавесей виднелась обтянутая шелком божница.

Словно не слыша насмешки Чжан Юй-миня, богиня Бо высоко подняла руки к кальяну, стоявшему рядом с божницей. Она зажгла свернутую трубочкой бумажку и, прислонившись к шкафу, стала затягиваться. В кальяне забулькала вода.

— По правде говоря, у меня к тебе дельце. Приходится тебя кое о чем попросить. Хочешь — не хочешь, а помогай. — Лицо старосты стало серьезным.

— Ладно, говори, в чем дело, — ответил Чжан Юй-минь.

Цзян Ши-жун мигнул женщине, она вышла.

Откашлявшись, он принялся рассказывать про свою беду.

В прошлом месяце староста получил из Восьмой армии письмо. Очень спокойное, вежливое. Но не успел он еще донести о нем японцам, как к нему пришли люди из Восьмой армии.

— Молодые, но строгие; говорят складно — то мягко, а то и жестко. Меня не упрекают за то, что я староста, сказали они, но я китаец и не должен терять совесть. «Нам в твоей деревне нужно только зерно, — заявили они. — Привезешь, — ладно, а если совести у тебя нет, если откажешься, — тоже ладно. Убивать тебя мы не станем, сообщим только в японский гарнизон — там у нас есть свой человек — про твои связи с Восьмой армией».

Опасаясь за свою жизнь, Цзян Ши-жун с перепугу согласился отправить им зерна да еще выдал в том бумагу за своей подписью. Он готов был сделать все что угодно, лишь бы они ушли. Но как ему быть теперь? Донести японцам? Нельзя: ведь у бойцов на руках его расписка. Не докладывать? Страшно: узнают японцы — снимут голову. Он кинулся к Цянь Вэнь-гую. Но тот отмахнулся: Восьмая армия только запугивает, не стоит обращать на нее внимания.

Староста было успокоился, но из Восьмой армии снова прислали письмо, а после него пришли люди. Он не может отказать им, а теперь Цянь Вэнь-гуй еще грозит донести в волость о его связях с Восьмой армией. Приходится ему теперь и Цянь Вэнь-гую платить за молчание, и в Восьмую армию отправлять пшено и белую муку. Да еще вопрос — кто же возьмется отвезти это в Восьмую армию? Тут нужен человек осторожный, чтобы не узнали японцы, да и смелый, который не побоится встретиться с головорезами из Восьмой армии. При неудаче его ждет по меньшей мере тюрьма, а она никому не понравится. И вот после долгого раздумья он вспомнил о Чжан Юй-мине. Ведь Чжан Юй-минь недавно, разругавшись с Ли Цзы-цзюнем, отказался у него работать и теперь бедствует. Он смел, осторожен и справится с этим делом. Поэтому староста и пришел за ним сюда, к шаманке. Это услуга не только ему, старосте, но и всем односельчанам. Восьмая армия способна сжечь всю деревню, и староста стал расписывать беды, которые принесет крестьянам Восьмая армия.

Сообразив, чего от него хотят, Чжан Юй-минь про себя уже решил согласиться на предложение старосты, однако же не перебивал его, а только сочувственно поддакивал:

— О! Неужели? Да! Ах! Вот это беда так беда!..

— Уж постарайся, Третий брат… ведь справишься? А придется тебе трудно, положись на меня! Мы люди свои, разве я допущу, чтобы ты терпел нужду? — уговаривал его староста.

— Не то чтобы я не хотел тебе помочь, — закуривая новую сигарету, уклончиво отвечал Чжан Юй-минь, — но я, право, не справлюсь. Человек я простой, не знаю ни одного иероглифа, говорить не умею. Дело как будто нехитрое: отвезти просо, муку, только и всего. Но ведь это «сношения с врагом»! Нет, нет! Не того ты выбрал. В деревне найдутся другие, сумеют и поговорить, и дело сделать. Вот если бы мотыгой работать, бревно поднять, плуг тащить — тут я готов помочь тебе…

Цзян Ши-жун велел шаманке подать вина и закуску, и сама она подсела к ним для компании, помогая обхаживать Чжан Юй-миня. А тот смеялся про себя. Поручение пришлось ему по душе: побывать у прославленных героев Восьмой армии — об этом он уже давно мечтал со всем пылом юности. Ни в какие убийства и поджоги он не верил. Ведь они, как в старину витязи с горы Ляншань^[14], боролись за справедливость. Но он все еще продолжал отнекиваться, набивая себе цену: Цзян Ши-жун был человек коварный, случись беда — свалит все на него.

Но у Цзян Ши-жуна другого выхода не было. Ему пришлось принять все условия Чжан Юй-миня: снабдить его письмом за своей печатью, деньгами на дорогу и еще раз в присутствии дяди Чжан Юй-миня — Го Цюаня, которого вызвали сюда же — подтвердить, что в случае провала он, Цзян Ши-жун, даст денег для выкупа Чжан Юй-миня. И лишь после этого Чжан Юй-минь как бы нехотя дал свое окончательное согласие.

В ту же ночь Чжан Юй-минь, в новом тулупе Цзян Ши-жуна, погнал на юг двух рослых мулов. Следующей ночью он добрался до деревушки в сорок домов, где встретился с нужными ему людьми.

Бойцы Восьмой армии были одеты, как все крестьяне, только из-за пояса у них торчал уголок красного шелка, в который они обертывали револьвер. Они встретили Чжан Юй-миня тепло и просто, как родного, налили ему вина, чтобы он согрелся после трудной дороги, накормили лапшой, расспросили о житье-бытье.

Присматриваясь к бойцам Восьмой армии, жадно прислушиваясь к их разговорам, он окончательно убедился, что люди они справедливые, что бить японцев и предателей — священный долг всех китайцев. По душе была ему борьба их против богатых, помощь беднякам, их мужество, товарищеское отношение друг к другу. С такими ребятами стоило подружиться. Он и сам стал разговорчивей, сообщил кое-что о деревенских делах. Рассказал им и про Цзян Ши-жуна — эту японскую ищейку, кровопийцу и советовал не доверять ему.

Поездка доставила Чжан Юй-миню много радости, но Цзян Ши-жуну он лишь коротко доложил об удачно выполненном поручении, скрыв от него все остальное. Старосте пришлось неоднократно поручать ему подобные дела, и Чжан Юй-минь смог тесно сблизиться с коммунистами.