Не нужно никогда путать роман с опереткой.
Насколько известно, побудительные причины развития опереточного действия (зачастую вопреки здравому смыслу) лежат вне авторской компетенции.
Тут выступают, что называется, факторы довлеющего характера: снисходительность публики, нежелание затягивать время и утомлять исполнителей. Роман категорически опускает эти требования. Книгу всегда можно положить корешком кверху или заложить пальцем (трюк, который себе не позволит с партитурой самый утомлённый телодвижениями дирижёр), мерилом добросовестности или заинтересованности автора являются печатные листы, фактор, коим надлежит пользоваться с наивозможной тактичностью.
Под свежим впечатлением этих положений предлагается снисходительно поверить, что, как и политический межеумок Ковбоев, так и правдоподобно (правда, персонально к Годару) расположенная Ирена сделались жертвой злокозненной агитации французских коммунистов, — беглых каторжников и вообще бунтовщиков.
Ирена не предупредила Ковбоева, что она, вынужденная обстоятельствами, не столь логического, сколь специального характера, выболтала своим землякам истинную окраску дела, затеянного синдикатом… Она не знала, что после её ухода Пулю дико хохотал над Годаром, сидевшим на песке, как ушибленный крабб.
— Э! Какова штучка, брат? Ха-ха-ха… Это она называет предприятием! Да ведь это же сущее…
— Замолчи! — обрывает Годар, — вот придёт, я выложу свои взгляды.
— Ты что: согласишься? Согласишься быть каким-то марсианином? Тебе, я вижу, нравится полумиллионный гонорар.
— У тебя несомненные признаки старости, Пулю! Ты глупеешь, — раздражённо ответил Годар. — Ты думаешь, если мы вообще выберемся отсюда, привезя миллион долларов в нашу партийную кассу, это будет уж так плохо? А что касается этих буржуев, так пусть они грызутся между собой…
В достаточно плотных сумерках прозвучали крамольные слова, тёплой росой проползли по щекам слёзы осмысляющего вещи Ковбоева, безвольное рукопожатие Иреной крепкой и широкой руки Годара уплотнили возникшую симпатию, — в общем произошло событие, разрушившее паразитическое существование Синдиката Холостяков.
Не стоит заниматься тщательным исследованием переживаний Ирены и Козбоева до, во время и после речи Годара, — достаточно того, что отмечено самое достижение таковой.
В своей основе Ирена никогда не была буржуазкой, было бы опрометчиво утверждать, что она стала ярой социалисткой и т. д. Здесь, хвала судьбе, — роман, а не оперетка, и потому можно принять только чисто логические положения. Восторженная, энергичная и отчасти влюблённая девушка повела себя абсолютно без предрассудков, а этого вполне достаточно.
Несмотря на свои тридцать пять лет, Ковбоев с чисто славянской доступностью поддался стремительной политической эволюции и не вызвал особого удивления французов, когда вместе с Иреной и её капиталами принёс обещание отдать свои силы, а равно и средства (не говоря уже об утилизации ряда возможностей, возникающих благодаря марсианскому предприятию), на служение идеям, дотоле ему чуждым и непонятным.
Годар совершенно не постеснялся в выражениях, когда в своей речи он назвал «Нью-Таймс-Эдишен-Трест» Синдикатом Мошенников. Это окончательно и наповал сразило Ирену и Ковбоева. Тогда Годар исключительно безжалостно обрушился на них.
Пулю же только крякал от удовольствия и в уме намечал эту главу вместо резолюции.
Ибо это возможно, раз роман — это роман, а не оперетка, и в жизни всё оказывается на своих местах прочнее тогда, когда полисмены смотрят на вещи глазами художников, а художники глазами полисменов.