Мандрагора

Комедия в пяти действиях

Перевод с итальянского А. Н. Островского

Действующие лица:

Калимакко.

Сиро.

Мессер Нича.

Лигурио.

Сострато.

Монах Тимотео.

Неизвестная донна.

Донна Лукреция.

Канцона.

Так как жизнь коротка, и много горя, живя и томясь, каждый несет; пробежим и истратим года, следуя нашим желаниям. Кто находит удовольствие жить в тоске и печали, не знает обманов света, не знает, какими бедами и какими странными случайностями подавлены почти все смертные.

Чтобы избежать уныния, мы избрали уединенную жизнь; и всегда мы, влюбленные юноши и веселые нимфы, проводим время в празднествах и радостях. Сюда пришли мы теперь с веселыми песнями, чтобы почтить этот веселый праздник и приятное общество. И еще привлекло нас сюда имя того, кто здесь управляет и в ком видны все блага, соединенные в Вечное. Пользуясь высшей милостью и таким счастливым положением, вы можете жить весело, радоваться и благодарить того, кто вам это дал.

Пролог.

Храни вас Бог, благосклонные зрители! Так как эта ваша благосклонность происходит, кажется, от того, что мы вам приятны, то, если вы не будете шуметь, мы хотим вам представить новое приключение, случившееся в этом городе. Смотрите декорацию, которая открыта перед вами. Это ваша Флоренция. В другой раз будет Рим или Пиза. Дело такое, что можно челюсти свихнуть от смеха. Дверь, которая у меня с правой руки, ведет в дом доктора, который изучил под Боецием много законов. Вот эта улица, которая там в углу, есть улица Амура; кто раз упал на ней, тот уже не поднимется. Потом, если ты не уйдешь отсюда очень скоро, можешь узнать по монашескому платью, какой приор или аббат живет в этом храме, который прямо перед тобой. Молодой человек, Каллимако Гваданьи, только что приехавший из Парижа, живет здесь, с левой стороны, за этой дверью. Он между всеми веселыми людьми по заслугам пользуется уважением и почетом за свою любезность. Одна молодая, но осторожная женщина была очень любима им и по этому самому ловко обманута, как вы увидите. Я желал бы, чтобы и вы были так же обмануты, как она. Комедия называется "Мандрагора"; а почему, это, я полагаю, вы сами увидите во время представления. Сочинитель ее человек не громкой известности; но, если вы не будете смеяться, он готов заплатить штраф. Несчастный любовник, нехитрый доктор, дурного поведения монах, пакостник паразит --вот ваше развлечение на этот раз. Если такое содержание, по своей легкости, не достойно автора, который хочет казаться умным и солидным, извините его за то, что он пустыми вымыслами старается усладить свои печальные дни; он не знает, куда ему обратить свои взоры: ему запрещено показывать свои способности в других работах, он не имеет никакого вознаграждения за труды свои. Одного вознаграждения он ждет, это чтобы каждый держал себя к сторонке и бормотал себе под нос, ругая то, что видит и слышит. От того и зависит, без всякого сомнения, что настоящий век утратил древние добродетели: потому что люди, видя, что всякий бранится, не прилагают стараний и усилий, чтобы, перенося тысячи неприятностей, создавать труды, которые разнесутся ветром или покроются туманом. Но если кто, ругая автора, думает задеть его за живое, испугать или сбить с дороги, я того предупреждаю и скажу тому, что и автор умеет браниться, и что это было его первым художеством, и что он во всех странах света, где звучит "si" ( " да" ( ит.)), не уважил никого, что он проводит и того, кто носит плащ лучше его. Но пусть бранится, кто хочет, возвратимся к нашему делу, потому что время не ждет. Не нужно обращать внимания на слова и бояться чудовища, которое даже существует ли еще, неизвестно. Каллимако выходит из дому, за ним Сиро, его слуга, которому Каллимако расскажет, в чем дело. Будьте внимательны и уже теперь не ждите объяснений.

Действие первое.

Сцена первая.

Каллимако и Сиро.

Каллимако. Постой, Сиро, мне тебя нужно кой-зачем.

Сиро. Я здесь.

Каллимако. Ты, я думаю, удивился моему внезапному отъезду из Парижа; а теперь удивляешься тому, что я живу здесь уж месяц без всякого дела.

Сиро. Это вы правду говорите.

Каллимако. Если я до сих пор не говорил тебе того, что хочу сказать теперь, так это вышло вовсе не потому, чтоб я тебе не верил; а я рассуждал так: коли хочешь, чтоб люди не знали чего-нибудь, так и не говори никому без надобности. Теперь я полагаю, что мне нужна твоя помощь, и хочу рассказать тебе все.

Сиро. Я ваш слуга; а слуги не должны ни расспрашивать господ ни о чем, ни соваться в их дела, но когда господа сами что-нибудь поверят им, так уж должны служить верно. Так я поступал, так и впредь поступать буду.

Каллимако. Я это знаю. Уж тысячу раз, я думаю, ты слышал от меня (да нужды нет, если услышишь и в тысячу первый), как я десяти от роду лет, после смерти отца и матери, был послан опекуном в Париж, где и пробыл двадцать лет. Когда после первых десяти лет моего пребывания там, с вторжением короля Карла, начались в Италии войны, которые

разорили эту провинцию, я задумал поселиться в Париже и не возвращаться в отечество, рассудив, что там для меня безопаснее, чем здесь.

Сиро. Это так точно.

Каллимако. Приказав продать все мои имения,

исключая дома, я решился остаться там и прожил

остальные десять лет счастливейшим образом.

Сиро. Я знаю.

Каллимако. Проводя время, частью в ученье, частью в удовольствиях, и частью в делах, я так расположил свои занятия, что у меня одно другому не мешало. И потому, как ты знаешь, жил очень покойно, помогая всякому и стараясь никого не обидеть; и таким образом, кажется, угодил на всех:

на купцов, на дворян, на иностранцев, на французов, на бедных и на богатых.

Сиро. Это правда.

Каллимако. Но фортуне показалось, что мне уж очень весело, и она привела в Париж Камилло Кальфуччи.

Сиро. Я начинаю догадываться о вашем горе.

Каллимако. Его, как и других флорентинцев, я часто приглашал к себе; беседуя между собою, мы однажды заспорили о том, где женщины красивее: в Италии или во Франции. Я судить об итальянках не мог, так как выехал из Италии еще ребенком, -- один флорентинец, который тут был, принял сторону француженок, а Камилло -- итальянок. После многих доводов с той и с другой стороны Камилло, почти рассерженный, сказал, что хотя б и все итальянские женщины были уродами, довольно одной его родственницы, чтобы восстановить славу итальянок.

Сиро. Уж для меня теперь ясно, что вы хотите сказать.

Каллимако. Он назвал мадонну Лукрецию, жену мессера Нича Кальфуччи; и так расхвалил ее красоту и обращение, что свел с ума некоторых из нас и во мне возбудил такое желание ее видеть, что я, отложив все другие намерения и не думая ни о

войне, ни о мире в Италии, решился сюда ехать. По прибытии сюда я нашел, что слава о мадонне Лукреции много ниже действительности, что случается очень редко. И запылал я таким желанием овладеть ею, что нигде себе места не нахожу.

Сиро. Если бы вы сказали мне об этом в Париже, я бы знал, что вам посоветовать, а теперь ничего сказать не умею.

Каллимако. Я не затем говорил, чтобы спрашивать твоих советов, а чтоб облегчить душу и что б ты приготовился помогать мне, если случится надобность.

Сиро. К этому я давно готов; но какую надежду имеете вы?

Каллимако. Увы, никакой или мало! И скажу тебе, прежде всего, против меня самая ее натура честнейшая и совершенно чуждая увлечения любви. Муж у нее очень богат и во всем ей подчиняется; хотя он и не молод, но и не так стар, как с виду кажется. Она не сближается ни с родственниками, ни с соседями, не бывает на вечерах и праздниках,

не знает и других удовольствий, которыми обыкновенно развлекается молодежь. Из мастериц ни одна не ходит к ней в дом; горничные и лакеи трепещут ее; так что нет никакого средства к обольщению.

Сиро. Что же, вы думаете, можно сделать?

Каллимако. Нет такого безнадежного дела, где бы не было уж никакой надежды; положим, эта надежда слаба и неосновательна; но, при сильной воле и желании успеха, она такой не кажется.

Сиро. Наконец, какие же основания вы имеете надеяться?

Каллимако. Два. Одно, это простота мессера Ничи, который, несмотря на то, что доктор, но самый легковерный и самый глупый человек во Флоренции. Другое -- желание его и ее иметь детей; живя шесть лет в супружестве, они не имеют ни одного ребенка и при своем огромном богатстве умирают от желания иметь их. Есть и третье: мать ее была женщина из веселых; но и она богата, и я не знаю, как к ней подойти.

Сиро. Что же, вы уж пробовали, пытались сделать что-нибудь?

Каллимако. Да, немножко.

Сиро. Каким образом?

Каллимако. Ты знаешь Лигурио, который постоянно ходит к нам обедать. Прежде он занимался сватовством; потом стал набиваться на обеды и ужины; а так как он забавный человек, то мессер Нича водит с ним тесную дружбу, а Лигурио его обирает; и если не обедает у него, так берет всякий раз деньгами. Я с ним подружился, открыл ему мою любовь; он обещал помогать мне руками.

Сиро. Берегитесь, как бы он вас не обманул; эти лизоблюды обыкновенно не отличаются честностью.

Каллимако. Это правда. Тем не менее, если ты ему поручишь такое дело, в котором есть интерес, то можно надеяться, что он будет служить верно. Я ему обещал изрядную сумму денег, если он успеет; а если и не успеет, он не теряет ни обеда, ни ужина, потому что я ни в каком случае один обедать не могу.

Сиро. Что же обещал покуда?

Каллимако. Он обещал уговорить мессера Ничу ехать с женой на воды в этом мае месяце.

Сиро. Вам-то что из этого?

Каллимако. Что? Мне это нужно для того, чтобы хоть сколько-нибудь изменить ее характер, потому что на водах только и дела, что праздники. Я сам поеду туда и заведу там всякого рода удовольствия, какие только возможно, я не упущу ничего, что коснется блеска и великолепия; сойдусь покороче с ней и с мужем. Да как знать. Одно ведет за собой другое, а время довершает все.

Сиро. Это, по-моему, недурно.

Каллимако. Лигурио ушел от меня сегодня утром, он обещал поговорить об этом с мессером Ничей и разговор этот передаст мне.

Сиро. Вот они оба вместе.

Каллимако. Я пойду к стороне, чтобы выждать время поговорить с Лигурио, когда он оставит доктора. Ты иди домой и делай свое дело; коли что мне нужно будет от тебя, я тебе скажу.

Сиро. Я иду.

Сцена вторая.

Мессер Нича и Лигурио.

Нича. Я думаю, что твои советы хороши, я говорил об этом вчера вечером с женой. Она сказала, что даст ответ сегодня; но, сказать тебе по правде, меня

туда не очень тянет.

Лигурио. Отчего?

Нича. Потому что я с насиженного места не очень легко подымаюсь. Потом перетаскивать жену, прислугу, все хозяйство -- это мне не по нутру. Да, кроме того, я говорил вчера вечером со многими лекарями: один говорит, чтобы я ехал в Сан-Филиппо, другой в Порретту, третий на Виллу: точно глупые сычи. И сказать тебе по правде, эти доктора медицины сами не знают, что делают.

Лигурио. Вас, должно быть, печалит то первое, что вы мне сказали; потому что вы не имеете привычки терять из виду свою церковь.

Нича. Ошибаешься. Когда я был помоложе, я был большой шатун; не было ни одной ярмарки в Прато, чтоб я там не побывал; нет ни одного замка в окрестности, чтоб я в нем не побывал, я тебе лучше скажу: я был в Пизе и Ливорно. Ух! Что?

Лигурио. Так вы должны видеть пизанскую Карруколу?

Нича. Ты хочешь сказать Верруколу?

Лигурио. Ах, да, Верруколу. А в Ливорно видели море?

Нича. Сам знаешь, что видел.

Лигурио. А во сколько раз оно больше, чем Арно?

Нича. Во сколько раз?.. В четыре раза, да больше, чем в шесть, больше, чем в семь, так надо сказать: ничего и не видать, только вода, вода и вода.

Лигурио. Однако, я удивляюсь: столько вы снегу

подмочили, а. затрудняетесь ехать на воды.

Нича. У тебя еще молоко на губах не обсохло! Ты думаешь, это шутка - взбудоражить весь дом? Но мне так хочется иметь детей, что я готов на все. Поговори-ка ты с этими лекарями; узнай, куда они советуют мне ехать. Я покуда пойду к жене, мы с тобой еще здесь увидимся.

Лигурио. Хорошо.

Сцена третья.

Лигурио и Каллимако.

Лигурио. Я не верю, чтоб был еще на свете человек глупее этого; а между тем как счастие ему благоприятствует! Он богат, жена у него красавица, умная, благородная, такая, что целым государством правит. Мне кажется, что в браке редко сбывается эта пословица: " Муж да жена, одна сатана". Потому что часто видим человека с достоинствами женатого

на дуре, и, наоборот, умную жену за глупым мужем. Но глупость его хоть тем хороша, что для Каллимако есть кой-какая надежда. Да вот он! Кого ты тут караулишь, Каллимако?

Каллимако. Я видел тебя с доктором и дожидался, когда он уйдет, чтобы узнать от тебя, что ты сделал.

Лигурио. Ты знаешь, что это за человек; мало у него смысла, еще меньше решимости; ему трудно расстаться с Флоренцией. Однако я его подбил, и он мне сказал наконец, что готов на все. Я уверен, что если тебе эта поездка нравится, так мы его утащим; но я не знаю, удастся ли там наше дело.

Каллимако. Отчего же?

Лигурио. Что сказать тебе? Ты знаешь, что на воды ездят люди всякого сорта; может случиться, что туда приедет человек, которому мадонна Лукреция понравится так же, как и тебе, который богаче тебя, да и приятнее тебя. Таким образом выходит дело опасное: как бы так же нам не потрудиться для других. А что будет, если от большого количества

искателей она сделается еще неприступнее; или, напротив, слишком развязавшись, возьмется за кого-нибудь другого, а не за тебя?

Каллимако. Я сознаю, что ты говоришь правду. Но как мне быть? Что предпринять? Куда мне броситься? Мне непременно нужно отважиться на какую-нибудь попытку, хотя бы самую решительную, даже опасную, даже преступную, даже бесславную. Лучше умереть, чем жить таким образом. Если б я мог спать по ночам, если б я мог есть, если б

я мог разговаривать, если б я мог находить для себя какое-нибудь удовольствие, я был бы терпеливее и стал бы выжидать время. А теперь уж нет средств; и если какой-нибудь замысел не поманит меня надеждой, я умру во всяком случае. А видя, что мне

остается только умирать, я уж не побоюсь ничего, а решусь на какое-нибудь дело гадкое, дикое и бесчестное.

Лигурио. Не говори таких слов, обуздывай свои бешеные порывы.

Каллимако. Ты сам видишь, могу ли я обуздывать их, питая подобные мысли; поэтому необходимо нам отправить доктора на воды или найти какое-нибудь другое средство, чтобы поддержать во мне надежду, хотя бы несбыточную; все-таки она заняла бы мои мысли и умягчила мои душевные страдания.

Лигурио. Ты прав, и я готов хлопотать.

Каллимако. Я этому верю, хотя и знаю, что ваши братья только тем и живут, что людям ловушки ставят. Впрочем, я не думаю быть в числе обманутых, потому что если ты это сделаешь, а я замечу, тогда уж я сам возьмусь за дело; и ты сейчас же потеряешь вход в мой дом, а в будущем надежду получить то, что я тебе обещал.

Лигурио. В моей верности ты не сомневайся; хотя бы в том, о чем я думаю и на что надеюсь, и не было выгоды для меня, но я так сроднился с тобой, что

не менее тебя самого желаю исполнения твоего желания. Но оставим это. Доктор поручил мне найти медика и узнать, на какие воды ему лучше ехать. Я хочу, чтоб ты меня слушался, а именно, ты скажи, что учился медицине и имел практику в Париже. Он легко поверит как по простоте своей, так и потому, что ты человек ученый и сумеешь сказать

кое-что по-латыни.

Каллимако. Но к чему это послужит?

Лигурио. Послужит к тому, чтоб отправить его на воды, на какие нам будет угодно, и к тому еще, чтоб попробовать другое средство, об котором уж я думал; которое будет гораздо короче, вернее и успешнее, чем воды.

Каллимако. Что говоришь ты?

Лигурио. Говорю, что если у тебя хватит смелости и доверия ко мне, то я тебе обделаю это дело менее, чем в сутки. И если б он был не таков, как есть, и захотел разузнать, медик ты или нет, то краткость времени и сущность самого дела не дадут ему одуматься, или он не успеет помешать нашему замыслу, хотя бы и одумался.

Каллимако. Ты меня воскрешаешь; ты уж очень много обещал и слишком большую надежду поселяешь во мне. Как ты это сделаешь?

Лигурио. Придет время, узнаешь; теперь некогда с тобой разговаривать; у нас и для дела-то мало времени, а не то что для разговоров. Ты ступай домой и дожидайся меня там; я пойду к доктору; и если приведу его к тебе, ты поступай по моим словам и приноравливайся к ним.

Каллимако. Так и сделаю, хотя боюсь, что надежда, которой ты меня обольщаешь, разлетится как дым.

Канцона.

О, Амур, кто не испытал твоего могущества, тот напрасно будет надеяться определить, какая в тебе высшая сила; тот не знает, как живут и умирают вместе, как гоняются за убытком и от добра убегают; как любят себя самого менее, чем других; как часто

страх и надежда леденят и расплавляют сердца; не знает, как люди и боги одинаково боятся стрел, которыми ты вооружен.

Действие второе.

Сцена первая.

Лигурио, мессер Нича, Сиро за дверью.

Лигурио. Уж я говорил вам, я уверен, что сам Бог послал его нам, чтобы исполнить ваше желание. Он производил в Париже великолепные опыты; и вы не удивляйтесь, что он не имеет практики во Флоренции; это потому только, что, во-первых, он богат, а во-вторых, он с часу на час собирается воротиться в Париж.

Нича. Ну, брат, это дело неподходящее; я не хочу, что б он заварил кашу, да и оставил меня, как рака на мели.

Лигурио. В этом не сомневайтесь; одного только бойтесь, что он не захочет взяться за лечение, а уж если возьмется, так он вас не оставит, пока не доведет дело до конца.

Нича. В этом я тебе, пожалуй, поверю; но на счет знания... я только тогда тебе скажу, ученый ли он человек, когда сам с ним поговорю. Меня на бобах не проведешь.

Лигурио. Вас-то я знаю; потому и веду к нему, чтоб с ним поговорили. И вот, когда вы с ним поговорите, и по его виду, учености и разговору, не убедитесь, что он такой человек, которому можно довериться с руками и ногами, ну, тогда скажите, что я не я.

Нича. Ну, так с Богом! Пойдем. Где он живет?

Лигурио. На этой площади, вот вход к нему, прямо против вас.

Нича. Ну, в час добрый.

Лигурио. Вот и готово.

Сиро (за дверью). Кто там?

Лигурио. Каллимако здесь?

Сиро. Здесь.

Нича. Что ж ты не называешь его " господин магистр Каллимако"?

Лигурио. Он на подобные мелочи не смотрит.

Нича. Не говори так. Исполняй свое должное, если ему и не нравится, ты не виноват.

Сцена вторая.

Каллимако, мессер Нича и Лигурио.

Каллимако. Кто меня спрашивает?

Нича. Bona dies, domine magister ( Добрый день, господин магистр ( лат.)).

Каллимако. Et vobis, domine doctor ( И вам так же, господин доктор ( лат.)).

Лигурио ( мессеру Ниче). Ну как вы находите?

Нича. Хорошо, ей-богу, хорошо!

Лигурио. Если вы хотите, чтоб я остался с вами, говорите так, чтоб я вас понимал: иначе мы "кто в лес, кто по дрова".

Каллимако. Что за дела у вас?

Нича. Как сказать? Я ищу таких двух вещей, от которых другие нередко бегают: а именно, я ищу заботы себе и другим. У меня нет детей, а иметь их хочется; и вот, чтобы иметь эту заботу, я прихожу вас беспокоить.

Каллимако. Для меня не составит большого труда сделать удовольствие вам и всем подобным вам, умным и добродетельным людям; я только затем и трудился в Париже многие годы над изучением этой науки, чтобы иметь возможность служить таким людям, как вы.

Нича. Покорно благодарю. Когда вы будете иметь надобность в моем знании, я тоже готов служить вам. Но возвратимся ad rem nostram ( к нашим делам (лат.)). Как вы полагаете, купанье может ли послужить жене моей к тому, чтобы она забеременела? Я знаю, что Лигурио уж говорил вам, в чем дело.

Каллимако. Да, правда. Но чтобы приступить к удовлетворению вашего желания, нужно знать причину бесплодия вашей супруги, потому что причин может быть много. Nam causae sterilitatis sunt: aut in semine, aut in matrice, aut in strumentis seminariis, aut in virga, aut in causa extrinseca ( ибо причины бесплодия заключаются либо в семени, либо в матке,

либо в семенном аппарате, либо в мужском органе, либо во внешних причинах (лат.)).

Нича (к Лигурио). Это самый достойнейший человек, какого только можно найти.

Каллимако. Кроме того, может быть, причина бесплодия в вас, в вашей импотенции; и если это так, тут уж нет никакого средства.

Нича. Импотенция! У меня-то! Вы меня смешите. Да я не думаю, чтобы во Флорепции нашелся человек более железный и более здоровый, чем я.

Каллимако. Если этого нет, то будьте покойны, мы найдем какое-нибудь средство.

Нича. Нельзя ли не воды, а что-нибудь другое? Мне не желалось бы лишнего беспокойства, да и жена не любит выезжать из Флоренции.

Лигурио. Так и будет, за это я отвечаю. Каллимако обязателен уж даже слишком. (Обращается к Каллимако). Вы, кажется, говорили мне, что знаете рецепт одной микстуры, которая несомненно производит беременность?

Каллимако. Да, я знаю; но я веду себя осторожно с людьми незнакомыми, потому что не хочу прослыть шарлатаном.

Нича. Во мне не сомневайтесь; вы меня привели в такое удивление, что я всему поверю и все исполню, что вы прикажете.

Лигурио (к Каллимако). Я думаю, вам нужно посмотреть мочу.

Каллимако. Без сомнения; без этого нельзя; это первое дело.

Лигурио (к Каллимако). Позовите Сиро, чтоб он сходил с доктором за этим и возвращался сюда; а мы подождем дома.

Каллимако (в дверь). Сиро, иди с доктором. (Доктору.) И вы, мессер, если вам угодно, возвращайтесь уже поскорей, и мы придумаем что-нибудь хорошее.

Нича. Как, если мне угодно? Да я вернусь в одну минуту; я верю в вас больше, чем венгры в свои шпаги.

Сцена третья.

Мессер Нича и Сиро.

Нича. Твой господин очень ученый человек.

Сиро. Он ученей, чем вы думаете.

Нича. Король французский должен очень дорожить им.

Сиро. Да, порядочно.

Нича. По этому случаю ему жить-то во Франции и нравится.

Сиро. Конечно, там.

Нича. Да и хорошее это дело. В нашей стране только

и народу, что скряги: никакое достоинство не ценится. Если бы он жил здесь, к нему бы никто и не заглянул. Я об этом судить могу, я тоже покряхтел над наукой; а если б мне пришлось только этим жить, я бы тяпнул горя, вот что я тебе скажу.

Сиро. Вы в год сто дукатов достанете?

Нича. Ни ста лир, ни ста грошей. Тьфу!.. И выходит, что здесь, если у нашего брата нет своего хорошего состояния, так ни одна собака и знать тебя не хочет; и годны мы только на то, чтобы ходить на похороны да на свадьбы или для развлечения толочься целый

день на скамье проконсула. Но мне плевать на это; я ни в ком не нуждаюсь. Так перебиваются те, кто бедней меня. Я даже не хочу, чтоб ко мне и обращались; пожалуй, накачаешь на себя взыскание, если такой горб взвалишь на плечи, что потом и потей с ним.

Сиро. Не бойтесь.

Нича. Ну, вот мы и дома; подожди здесь; я сейчас ворочусь.

Сиро. Идите.

Сцена четвёртая.

Сиро (один). Если все доктора такого же покроя, так нам остается вовсе с ума сходить. Плут Лигурио да мой сумасшедший господин чуть ли не тянут его

в какое-то срамное дело!.. Я, конечно, был бы доволен, если б только знать, что это дело не огласится, потому что, если дознаются, так я могу поплатиться жизнью, а мой господин и жизнью и имуществом. Вот уж он лекарем прикинулся, какие у них замыслы, и к чему клонится этот обман -- не знаю. Но вот доктор с урильником в руке. Ну, кто ж не

рассмеется на этого простофилю?

Сцена пятая.

Мессер Нича и Сиро.

Нича (в дверь). Я все делал по-твоему, а теперь хочу, чтоб ты делала по-моему. Если б я знал, что у меня не будет детей, так я лучше женился бы на крестьянке, чем... (К Сиро.) Ты здесь, Сиро?.. Иди за мной!.. Сколько труда мне стоило заставить мою дуру жену дать мне эту мочу. И нельзя сказать, чтоб она не хотела иметь детей, она больше меня заботится об этом; но как только я хочу заставить ее что-нибудь сделать, так и история.

Сиро. Имейте терпение. У женщин уж так заведено, что заставить их сделать что-нибудь можно только лаской.

Нича. Какой еще лаской!.. Она меня измучила. Поди скорей, скажи магистру и Лигурио, что я здесь.

Сиро. Вот они, из дома выходят.

Сцена шестая.

Лигурио, Каллимако и мессер Нича.

Лигурио (к Каллимако). Доктора убедить легко, затруднения будут со стороны жены, но и тут найдутся средства.

Каллимако (к Ниче). С вами моча?

Нича. Она у Сиро.

Каллимако. Дай сюда!.. О!., эта моча показывает слабость почек.

Нича. И мне кажется, очень мутна; а между тем она свежая, только что сейчас.

Каллимако. Не удивляйтесь. Nam mulieris urinae sunt semper majoris gros siticii, et albedinis, et minoris pulchri tudinis, quam vivirorum. Hujusautem, inter caetera, causa est amplitudo canalium, mixtio eorum quae ex matrice exeunt cum urina ( Ибо женская моча всегда гуще и мутнее мужской и менее прозрачна. Причина этого заключается, между прочим, в ширине каналов и смешении мочи с выделениями из матки ( лат.)).

Нича. Ох, уж!.. Ах ты, святой Пуччий!.. Ну, доехал он меня. Смотри, как он рассуждает об этих вещах!

Каллимако. Я боюсь, что ваша жена легко покрывается по ночам; оттого у ней и моча груба.

Нича. У ней одеяло хорошее; но она по четыре часа стоит на коленях и прибирает отче наши, прежде чем ляжет на постель; она с дуру-то очень терпелива к холоду.

Каллимако. Наконец, доктор, или вы верите мне, или нет; судя по тому, и мое лекарство или непременно подействует, или нет. Что касается меня, я лекарство вам дам; коли верите мне, возьмите его, и если через год ваша супруга не будет нянчить на руках своего ребенка, я готов заплатить вам две тысячи дукатов.

Нича. Говорите, я отдаю вам полное уважение и верю вам больше, чем своему духовнику.

Каллимако. Надо вам знать, что для того, чтобы женщина забеременела, нет ничего вернее, как известное питье, приготовленное из мандрагоры. Это средство я пробовал несколько раз, и всегда оно оказывалось верным; если б не так, королева Франции оставалась бы бесплодной, да и бесчисленное количество знатных дам этого королевства.

Нича. Возможно ли это?

Каллимако. Это так точно, как я вам говорю. И какое вам счастье!.. Я захватил сюда с собой все составные части, которые входят в это питье, и вы можете его получить, как только пожелаете.

Нича. Когда же бы принять его?

Каллимако. Сегодня вечером, после ужина; потому что и луна благоприятствует, и более удобного времени быть не может.

Нича. Все это в наших руках. Вы, во всяком случае, приготовьте лекарство, а принять я ее заставлю.

Каллимако. Теперь надо вам подумать вот о чем; первый, кто будет иметь сообщение с женщиной, принявшей это лекарство, умрет в продолжение восьми дней, и ничто на свете не спасет его.

Нича. Ах, дуйте горой!.. Не хочу я этого снадобья, нет уж ты не навяжешь мне его!.. Ишь, с чем подъехали.

Каллимако. Вы постойте, и тут есть средство.

Нича. Какое?

Каллимако. Заставить сейчас же кого-нибудь другого ночевать с ней; он, в продолжение ночи, отвлечет на себя всю заразу мандрагоры; потом вы можете почивать с ней без опасности.

Нича. Не хочу я этого.

Каллимако. Почему?

Нича. Оттого что я не желаю, чтоб моя жена была распутной, а я рогоносцем.

Каллимако. Что вы говорите, доктор!.. Нет, вы не так умны, как я думал. Как вы затрудняетесь сделать то, что сделал король французский и самые знаменитые сеньоры во Франции?

Нича. Да где ж я найду человека, который бы решился на подобную глупость?.. Если я объясню жене это дело, она не захочет, а если не объясню, будет предательство. Притом это дело касается "Восьми", а я не хочу попасть в беду.

Каллимако. Если только это вас беспокоит, то представьте дело мне.

Нича. Что же вы сделаете?..

Каллимако. Я вам скажу. Я вам сегодня после ужина дам лекарство; вы заставите жену принять и сейчас уложите ее в постель, это будет около четырех часов ночи. Потом перерядимся вы, Лигурио, Сиро и я и отправимся на поиски на Новый рынок и на Старый,

с разных сторон. Первому негодяю, который там шатается, мы накроем голову и, под звуки палочных ударов, загоним в ваш дом и впотьмах проведем в спальню; потом положим его на постель, скажем, что нужно делать, -- тут уж затруднения не будет

никакого. Потом завтра, перед рассветом, вы его прогоните, заставите вымыться вашу супругу и можете наслаждаться безопасно.

Нича. Ну, я согласен; ведь ты говоришь, что и король, и принцы, и сеньоры так поступали; но пуще всего, чтоб никто не знал, чтобы не дошло до "Восьми".

Каллимако. Кому нужно об этом рассказывать?..

Нича. Еще хлопоты остаются, и важные.

Каллимако. Какие?

Нича. Уговорить мою жену: я не думаю, чтоб она послушалась.

Каллимако. Вы правду говорите; но, по-моему, уж лучше совсем не жениться, коли не уметь заставить жену повиноваться.

Лигурио. Я придумал средство.

Нича. Как?

Лигурио. Через духовника.

Каллимако. А кто убедит духовника?

Лигурио. Ты, я, деньги, безнравственность наша, их безнравственность.

Нича. Я боюсь, что она не пойдет к духовнику из-за того только, чтобы меня не послушаться.

Лигурио. И на это есть средство.

Каллимако. Говори!

Лигурио. Сделать так, чтобы мать заставила ее идти к духовнику.

Нича. Матери она верит.

Лигурио. А мать ее смотрит на дело одинаково с

нами, это я знаю. Однако, поторопимся, уж вечереет. Ты, Каллимако, поди погуляй! Но в два часа жди ты, жди нас дома, и чтоб лекарство было готово. Мы с доктором пойдем к его теще, чтоб ее расположить в нашу пользу, она мне знакома; потом мы пойдем к монаху и расскажем тебе все, что мы сделали.

Каллимако. Ах, не оставляйте меня!

Лигурио. Ты точно в воду опущенный.

Каллимако. Куда ж мне идти теперь?

Лигурио. Туда, сюда, в ту сторону, в другую. Флоренция-то велика.

Каллимако. Я умираю.

Канцона.

Всякий может видеть, как счастлив тот человек, который родился глупым и всему верит; его не тревожит честолюбие и не трогает страх, которые, обыкновенно, бывают причиною скуки и горя. Этот наш доктор при своем сильном желании иметь детей, пожалуй, поверит, что осел летает, он предал забвению всякое другое благо и единственно в этом полагает свою надежду.

Действие третье.

Сцена первая.

Сострата, мессер Нича, Лигурио.

Сострата. Я всегда слыхала, что из двух зол умный человек должен выбирать меньшее. Если у вас нет другого средства, чтоб иметь детей, надо взяться за это, коли совесть не зазрит.

Нича. Это так.

Лигурио. Вы пойдете к дочери, а мессер и я пойдем к брату Тимотео, ее духовнику, и расскажем ему, в чем дело, чтобы уж вам не нужно было объясняться. Вот вы увидите, что он вам скажет.

Сострата. Хорошо, так и будет. Вам дорога туда; а я пойду к Лукреции и, во всяком случае, приведу ее поговорить с монахом.

Сцена вторая.

Мессер Нича и Лигурио.

Нича. Ты, может быть, удивляешься, Лигурио, зачем нужна тут целая история, чтобы уломать мою жену; но если б ты знал все дело, ты бы не удивлялся.

Лигурио. Я думаю, это оттого, что все вообще женщины подозрительны.

Нича. Нет, не то. Она была самое милое и самое уступчивое существо в мире; но поверила она одной соседке, что забеременеет непременно, если даст обет ходить сорок дней к ранней обедне. Она и дала обет и была у обедни уж, может быть, раз двадцать. Только видишь ты, один монашешко и стал кругом нее увиваться, да так, что она уж и не захотела идти к ним больше. Как это нехорошо; им бы пример подать, а они вот что! Неправду я говорю?

Лигурио. Кой черт, конечно, правду.

Нича. С тех пор она насторожила уши, как заяц; и что ты ей ни скажи, найдет тысячу отговорок.

Лигурио. Да, уж после этого я не удивляюсь; но как она исполнила свой обет?

Нича. Просила разрешения.

Лигурио. Это хорошо. Дайте-ка мне, если есть с вами, двадцать пять дукатов. И монаха надо закупить поскорее и еще ему посулить.

Нича. На, бери! Это мне нипочем, я натяну на другом.

Лигурио. Эти монахи пройдохи и плуты; да так и должно быть, потому что им известны и наши грехи и свои. Кто с ними мало обращался, тот может очень обмануться, если думает, что сумеет заставить их плясать по своей дудке. Поэтому лучше вы с ним и не разговаривайте, чтоб не испортить всего дела! Ваш брат целый день за наукой, корпит над книгами, а в делах житейских толку не знает. (Про себя.) Он такой дурак, что я боюсь, пожалуй, все дело испортит.

Нича. Что же мне делать, скажи?

Лигурио. Представьте разговаривать мне, а вы не разговаривайте, пока я вам не подам знака.

Нича. Я согласен. Какой знак ты подашь?

Лигурио. Я прищурю один глаз и закушу губу. Уж вы делайте по-моему. Давно ли вы не говорили с этим монахом?

Нича. Больше десяти лет.

Лигурио. Это хорошо. Я ему скажу, что вы оглохли, а вы не отвечайте и не говорите ничего, пока мы не заговорим громко.

Нича. Так и будет.

Лигурио. Вы не беспокойтесь, если я заведу разговор совсем не о том, чего мы желаем, все это пригодится для нашего дела.

Нича. Ну, в час добрый!

Сцена третья.

Монах Тимотео и донна.

Тимотео. Если вы хотите исповедоваться, я к вашим услугам.

Донна. Нет, не сегодня: меня ждут. С меня будет довольно и того, если я так немножко по душе вам выскажусь. Отслужили вы те акафисты Богородице?

Тимотео. Да, мадонна.

Донна. Возьмите вот флорин и служите два месяца по понедельникам заупокойные обедни по моему мужу. Вот тоже был чадо-то; уж очень его плоть одолевала: я никак не могу удержаться от волнения, как только его вспомню. Но вы думаете, что он находится в

чистилище?

Тимотео. Без сомнения.

Донна. Ну, уж не знаю. Вам известно, что он со мной делал иногда. Сколько раз я вам за это жаловалась на него. Я уклонялась, сколько могла, но он был такой безответный. Ах, господи боже мой!

Тимотео. Не тревожьтесь; милосердье Божие велико. Была бы только добрая воля, а покаяться всегда есть время.

Донна. Как вы думаете, придет турка в этом году в

Италию?

Тимотео. Да, если не будете Богу молиться, так несомненно придёт.

Донна. Ах, Господи сохрани! Эти дьяволы, как я их боюсь, ведь они на кол сажают. Но я вижу в церкви женщину, у которой есть полотно для меня: я пойду к ней. Прощайте.

Тимотео. Будьте здоровы.

Сцена четвёртая.

Тимотео, Лигурио и мессер Нича.

Тимотео. Конечно, женщины самые милостивые существа, но зато и самые скучные. Бегать от них, так скуки не будет, но и доходу тоже, а кто с ними водится, так хоть и скучно, но зато польза есть. Да, это правда: нет худа без добра. (Увидев Ничу и

Лигурио.) Что вы здесь поделывате, добрые люди?.. Вас ли вижу, мессер Нича?..

Лигурио. Говорите громче, он так оглох, что ничего уж не слышит.

Тимотео. Добро пожаловать.

Лигурио. Громче.

Тимотео. Добро пожаловать.

Нича. Рад вас видеть.

Тимотео. Какие дела у вас?..

Лигурио. Говорите со мной, отец; если вы захотите говорить так, чтоб он слышал, так вы наделаете тревоги на всю площадь.

Тимотео. Что вам угодно от меня?..

Лигурио. Мессер Нича и еще один хороший человек, о котором вы после узнаете, желают пожертвовать на подаяние несколько сот дукатов.

Нича. О, чтоб тебя разорвало!..