Вторая книга стихов. 1918–1940. Париж, 1941

Посвящаю эту книгу моей матери

«Возлюбленная тишина…»

Возлюбленная тишина… Ломоносов

Возлюбленная тишина,

вечернее очарованье,

виденьями какого сна

овеяно твоё молчанье?

В прозрачном омуте небес

какие призраки роятся,

прообразы каких чудес

тобой встревоженные снятся?

Печаль земного бытия,

благословение заката,

неизреченные края,

покинутые мной когда-то.

Слилось грядущее с былым,

неизмеримое с ничтожным,

и кажется пережитым

всё, что казалось невозможным…

ARS POETICA

Памяти Иннокентия Анненского

«Когда в тебя толпой ворвутся…»

Когда в тебя толпой ворвутся

слова, которых ты не ждал,

и звуки спящие проснуться,

которых ты не пробуждал;

когда на землю с безучастьем

вдруг взглянешь, и во тьме души

повеет холодом и счастьем

и вечностью — тогда спеши,

спеши облечь мгновенный трепет

в пылающие ризы слов,

души внимая волшебный лепет,

журчанье тайных родников,

и пусть на зов творящей муки

ответит лирная строфа,

словами вызывая звуки,

невоплотимые в слова.

«Сначала, невесть откуда…»

Сначала, невесть откуда,

не слова, а призраки слов

позовут, и веяньем чуда

взволнует невнятный зов.

Но образы брезжат смутно,

не умею выразить их,

забудется болью минутной

едва озаренный стих.

Лишь после долгой разлуки,

иногда через год и два,

вдруг той же услышу я муки

забытые мной слова.

Невольно за хором темным

унесешься в канувший бред,

по дебрям скитаешься дрёмным,

утерянный ищешь след.

За словом возникнет слово,

увлекая печаль назад,

душа возвращается снова

в покинутый райский сад.

А там на ветвях, как звезды

нерожденных еще аиров,

мерцают волшебные грозды

созвучных печали слов.

Париж, 1940

«Принять, как схимы чин, удел печали…»

Принять, как схимы чин, удел печали,

отречься суеты, презреть гордыню;

смиренью научась, благословляя дали,

от ближнего уйти в свою пустыню;

почувствовать, что ты один на свете,

но говоришь устами всех живущих,

что позвала тебя мечта тысячелетий

и слышать призраки в веках грядущих;

Заворожить себя самим собою,

вверяя стих размерности певучей;

сопричастить весь мир божественному строю

исторгнутых из сердца тайнозвучий;

от звука к слову и от слова к звуку,

от мысли тайной к тайне воплощенья —

отдать всего себя за сладостную муку,

за горькое безумье вдохновенья.

Париж, 1940

Полдень («Пылает небо над пустыней…»)

Е.А. Жарновской

Пылает небо над пустыней,

слепят полдневные лучи,

далеко — море, в котловине

лепечут горные ключи.

Туда, в лесную тень, по скалам

иду тропинкой не спеша.

Каким-то счастьем небывалым

томится певчая душа.

Жук прожужжит иль свистнет птица,

или в траве прошелестит —

всё, всё земное будто снится

и вечность тайную сулит,

нездешней правдой сердце дышит

и чутко замирает вдруг

и в каждом звуке слышит, слышит

неслышный уху, тайный звук.

О, миг прозрения чудесный!

Преображается земля,

и дрёмой кажется небесной

непостижимость бытия,

всеозаряющим рассветом

сияет полдень надо мной,

и нет границы между светом,

бессмертием и тишиной.

Cannet, 1931

«Уходят года, невольно…»

Уходят года, невольно

подводишь итог судьбе.

Душе признаваться больно,

больней — молчать о себе.

Уходят года, с годами

прозрачней она, светлей,

и жаль не сказать словами

того, что таится в ней.

На сердце одна усталость,

но горько век не дожить.

Так много вспомнить осталось,

так много надо забыть.

Женева, 1939

«Я пришел к водоразделу…»

Я пришел к водоразделу:

все тропы отныне — вниз

к заповедному пределу

стремниной в сумрак разбрелись.

Впереди — пустая вечность,

непостижный путь земной.

Призрачная бесконечность,

все тот же морок и за мной.

Но светла небес дорога

в даль немыслимую, ввысь…

Дух мой, созидатель Бога,

в свое бессмертье вознесись!

Вечер («Все слезы к старости да сны воспоминанья…»)

Георгию Раевскому

Все слезы к старости да сны воспоминанья,

душа утихшая — как озера вода

в завороженный час, когда своё мерцанье

отдаст ей нехотя вечерняя звезда.

День отсиял давно, уж ночи тени реют,

уплыли дымами далекие луга,

былое ожило, и призраками веют

в сон утонувшие, слепые берега.

Всё тише, всё темней… Но глубь воды зеркальной

угаснуть не спешит: в лазури озерной,

покинув небеса, клубится остров дальний

и озаряется последней тишиной.

Париж, 1938

«Мою любовь, земное бремя…»

Георгию Иванову

Мою любовь, земное бремя,

всеисцеляющее время

сожгло на медленных кострах,

какой-то срок предельный дожит,

Теперь ничто уж не встревожит

любви испепеленной прах.

Воспоминания туманней,

и каждый день обетованней

в душе хранительный покой,

и призрак вечности лазурной —

как ангел над могильной урной

с благословляющей рукой.

Париж, 1924

Зов («Не о своей судьбе немилой…»)

Не о своей судьбе немилой,

не о себе моя печаль.

Я вспоминаю все, что было,

невозвратимого мне жаль…

Ах, этой грусти первородной

не умолкает темный зов,

звучит, как благовест подводный

из потонувших городов.

И знаю: душу к мертвой дали

не тщетно призывает он,

не только сон моей печали —

минувшего заклятый сон.

Пусть в жизни времени земному

себя на гибель отдаю,

послушен я и здесь иному

неузнанному бытию,

и то, что было или будет,

преображенный мой двойник

уж видит там, где все пребудет

и вечностью предстанет миг.

Женева, 1939

«Стонет ночь, куда-то манит…»

Стонет ночь, куда-то манит,

вся слезами исходя,

в окна мелко барабанит

дробь осеннего дождя.

Стонет ночь о неизбывном,

нерушимом в мире зле,

о каком-то счастье дивном,

недоступном на земле,

о далёком, безвозвратном,

где-то бывшем так давно,

что на языке понятном

не расскажешь всё равно.

Сердце маятное дремлет,

слушая родную жуть,

безысходным слёзам внемлет,

не дает уснуть.

Париж, 1940

Собор («Кочуя по сводчатым хорам…»)

Кочуя по сводчатым хорам,

качается бронзовый звон.

Плывут серомраморным бором

стволы полуколонн.

Дышу тишиною собора

и слушаю колокола.

От строгости Божьего взора

душа изнемогла.

Молюсь о любви чудотворной,

не помню ни злобы, ни зла.

Веригами вечности черной

гремят колокола.

Прага, 1922

Сон («В горах скалистых, по земле…»)

Памяти Максимилиана Волошина

В горах скалистых, по земле

песчаной, солнцем обожженной,

бреду я в предрассветной мгле и

вдруг, высоко на скале,

остановился, пораженный.

Безлюдна древняя земля,

к пустынным далям кругозора

плывут кремнистые поля.

Как острова из хрусталя,

в тумане горные озёра.

И разгорается восток,

светлеет небо понемногу,

ложатся тени на песок.

Над розовым холмом — дымок,

алтарь неведомому Богу.

Париж, 1930

«Дремлют древние развалины…»

Дремлют древние развалины,

плющ повис над крутизной.

Мысли небом опечалены,

тишиной и глубиной.

Облаков пещеры дальние

отражаются волной,

дышать омуты зеркальные

надо мной и подо мной.

А в душе — виденье тайное,

небо вечности иной,

снится ей необычайное —

сон земной и неземной.

Прага, 1922

Отражения («О, мир двоящийся, волшебство отражений…»)

Графу П.А. Бобринскому

О, мир двоящийся, волшебство отражений,

вечерней памяти благословенный яд,

час невозвратности и вечных возвращений,

в воде зарей небес пылающий закат!

Две глуби сонные… Какой из них поверим?

Где загорался луч непризрачной звезды?

Лазурь всевышнюю озёрный манить терем,

подводные леса — как райские сады.

И ближе, ближе ночь. Гореть заря устанет,

растают в сумраке туманные холмы,

и дымный Серафим с мечом на страже станет

непостижимости, молчания и тьмы…

Париж, 1938

Капитель («Как тело у девушки розов…»)

Как тело у девушки розов

обласканный солнцем пар о с.

Разбрелось по тропам откосов

белорунное племя коз.

Колонны обломок забытый,

свирели воркующий звук.

Когда-то алтарь Афродиты,

сегодня — пастуший луг.

Фиолетовый дождь глициний

застыл над грудой камней,

на листьях аканфа — синий,

колючий узор теней.

Да ящерица на припёке

прошмыгнет и забьется в щель,

Как вздох о богине далекой —

коринфская капитель.

Прага, 1923

LACRIMAE RERUM («Покинут старый дом, забыт…»)

Памяти князя Сергея Волконского

Покинут старый дом, забыт

отломок времени и славы.

Герб над решеткой величавый

разросшимся плющом обвит.

Лепной потрескался карниз

и наглухо забиты ставни,

и веет былью стародавней

осиротелый кипарис.

В аллеях смутно, как во сне,

иду по грудам бурелома

и на скамье у водоема

прислушиваюсь к тишине.