КИРА ВОЛК

Из снегового слепящего лоска. Из перепутанных сучьев и хвои Встает внезапно Домами Свердловска Новый город: работник и воин. В. Маяковский.

Гудок был протяжным и резким. Кира вскочила и, шаря во тьме, стала искать у изголовья свои пожарные рукавицы. Яркий луч света упал на ее подушку. Она недоуменно подняла глаза и сразу же крепко зажмурилась — луч был ярок и зол.

— Почему свет? — вслух спросила она, тряхнув головой. Но луч исчез, скользнув по стене. Кира прижалась щекой к пахнущему пылью стеклу. Несколько секунд она пристально вглядывалась в испещренную разноцветными огнями темь, потом откинулась на диван и тихо рассмеялась.

Сосед по купе — плотный, седой человек — тоже проснулся. Заметив его удивленный взгляд, Кира сказала:

— Слышу гудок, ну, и вскочила по привычке. Я в пожарном звене, так мы во время налетов дежурим на крыше, — пояснила она. — А это, оказывается, маневровый паровоз со стрелочником разговаривает…

Она снова прильнула к окну. Вздрагивая на стыках, нетерпеливо лязгая буферами, поезд спешил к приветно светящемуся окнами станционному зданию.

…Сотни километров бежали эти вагоны во мраке прифронтовой полосы. Их стекла были завешены тогда плотной материей; паровоз мчал их в суровом молчании. Они подъезжали к безмолвным, укутанным тьмою станциям, и во тьме железнодорожники выстукивали колеса, отцепляли и прицепляли паровоз, проверяли тормоза, переводили стрелки…

Кира не поверила бы раньше, что вид самого обыкновенного освещенного окна может доставить человеку столько радости.

Поезд остановился. Сосед, натянув сапоги, вышел из вагона.

Задумавшись, с противогазной сумкой в руке, стояла Кира у окна. Тыл… Как далеки теперь ночи, наполненные грохотом зенитных разрывов, гулом вражьих самолетов… Ночи, когда ощупью точно слепой, шагаешь по черным лабиринтам улиц, с неизменным противогазом через плечо. Все это стало таким привычным за месяцы войны. Странно было видеть теперь и светлые окна, и нарядные светофоры, и пестрые бусинки путевых огоньков, слышать забавные паровозные разговоры. Странно и радостно.

Фронт и тыл. Так назывался очерк, который Кира написала недавно перед отъездом из Москвы.

Фронт — горячка боя, драка за каждый клочок земли; атаки, смерть и победа; мрак и холод осенней ночи, когда и спичку зажечь нель- […] города, школьники за партами, краснощекие топотунчики на бульварах, девушки, марширующие по улицам, озябший у нарисованного кипариса фотограф; десятки, сотни ни днем, ни ночью не отдыхающих заводов… Потоки писем — с тыла на фронт, в тыл — с фронта. Слова любви, гордости друг за друга, материнских напутствий, сыновней нежности; детские, милые, неуклюжие строчки… Фронт и тыл.

Редактор задумался над очерком. Ночью, в промежутках между читкой полос, он еще раз просмотрел его, а утром сказал Кире:

— Поезжайте на Урал, товарищ Волк. Нужно показать уральские заводы, людей. Развейте эту тему — тыл. Дадите ряд очерковых писем.

На другой день Кира уезжала из Москвы. Ее никто не провожал. В редакции все были заняты неотложными делами, друзья разъехались: одни — на фронт, другие — в тыл с детишками. Иные писали ей; след других затерялся на дорогах войны, иные погибли. Нет больше ее друга Зои Лобачевой, неизвестно, где ее дети, жив ли муж. В городе, где они жили, неистовствуют теперь немцы.

Сосед шумно задвинул дверь купе. Кира оторвалась от окна.

— Холодно?

— Зря не вышли. Морозец славный, — загудел сосед. Он принес с собой запах свежего снега, от него веяло свежестью.

«Совсем молодой старик», — подумала Кира и спросила:

— А что, станция интересная?

— Стоющая, — усмехнулся сосед. — Вы из Москвы едете?

— Из Москва, — ответила Кира. Они разговорились.

Сосед ее — Николай Поликарпович — был коренным уральским металлистом. Знакомство оказалось интересным для Киры, и разговор она вела с привычной журналистской пытливостью.

Внимательный слушатель всегда дорог человеку. Николай Поликарпович охотно поверял спутнице свои мысли. У него была своеобразная манера говорить: вопрос — ответ. Николай Поликарпович сам ставил вопросы и сам на них отвечал.

— Воевал я в гражданскую?

— Бессменно.

— А теперь стар для драки?

— Может и так.

— А здоров?

— Вот и именно, что очень.

Кира не возражала. Выглядел старик молодцом; ясные глаза с тем особым, хорошим блеском, что говорит о жадности к жизни.

— Один я теперь живу?

— Абсолютно один.

— А хорошо ли одному то на старости лет?

— На что хуже…

Он рассказал о своем сыне. Паренек едва успел окончить десятилетку, как нагрянула война. Они жили вдвоем: отец и сын. Жена Николая Поликарповича умерла, когда ребенку не было и двух лет. Он сам растил сына. Он и думать не хотел о разлуке. Вместе с сыном пошел в военкомат.

— Возраст у вас никак не подходит, товарищ, — сказал военком. — К тому же вы незаменимый специалист, работы здесь хватит, с лихвой. Не огорчайтесь.

Старик остался на заводе. Завод осваивал новую, непривычную продукцию. Затаив обиду, глубоко спрятав свое отцовское горе, Николай Поликарпович с остервенением взялся за работу.

— Весь завод перевернули, но до дела дошли. Стали фронтовикам подарочки слать. Одно было плохо — рабочих нехватало. А я, признаюсь, недооценивал тогда женщин, — улыбнулся Николай Поликарпович.

Он постеснялся рассказать Кире, как скептически отнесся в свое время к появлению девушек в токарном цехе. Потом старик, правда, поверил, что некоторые наиболее смышленые девчата могут, пожалуй, постичь токарное искусство, хотя за мужчинами им все же не угнаться. Но теперь он рад был, что так здорово ошибся. Что же они стали бы делать, когда мужчинам пришлось взяться за военное ремесло, замок на завод вешать? Механики от примусов, как сердито называл раньше мастер своих учениц, становились, к его удивлению, толковыми токарями, фрезеровщицами, строгальщицами.

— А ведь им, пожалуй, труднее, чем нашему брату, — признался Кире старик. — И силы не те, и ребятня дома, заботушка. А они у нас многие в одном доме живут, так, слышно, дежурства какие-то устроили. Бабки, которые не работают, детишек няньчат. Директор этим бабкам уже премию посылал. В яслях у нас тесно, вот токарихи мои сами до всего и доходят…

Кира сидела перед старым мастером, и вся ее фигура от кончиков маленьких валенок до забавного завитка на макушке, выражала глубочайшее внимание.

Она решила обязательно побывать на заводе у Николая Поликарповича.

Спала Кира недолго, но по-детски крепко. Проснулась она, когда было уже совсем светло. Николай Поликарпович приготовил селедку, уложил ее честь по чести на чистой бумаге и терпеливо ждал пробуждения спутницы. Вчерашняя беседа сроднила его с этой молодой женщиной. Правда, она произнесла за весь вечер только несколько слов, но как она слушала!

Старик заметил, что Кира раскрыла глаза, и улыбнулся ей. Поезд бежал вдоль густых хвойных, разукрашенных инеем лесов.

— К Свердловску подъезжаем, — сообщил Кире Николай Поликарпович, — живее умывайтесь, завтракать надо.

На вокзале они распрощались. Кира, пообещав спутнику запомнить номер завода, где он работал, пошла в камеру хранения сдавать чемодан.

У нее была привычка: приехав в незнакомый город, обязательно побродить по улицам.

День был морозный, дул сильный, резкий ветер. Но Кира не изменила своей привычке.

Ей понравились заснеженные, прямые улицы. Она видела много новых домов — больших, светлооконных. Она с интересом рассматривала дряхленькие, но стильные деревянные домики, с пестрыми резными украшениями. Безмолвные, они рассказывали о прошлом города. Ее увлекли надписи мемориальных досок: немало домов гордо, как орден, носили такие знаки своего активного участия в истории. Любимый образ Якова Свердлова встал перед ней. Его кипучий нрав жил в этом уральском городе — в трудолюбивых заводах, в высоко реющих самолетах, в танках, торопящихся на фронт, в людях, что непрерывным потоком шлют фронту добротное оружие.

Укутанные по самые глаза ребятишки копошились на бульварах. Кира вспомнила о подруге и ее сыновьях, своих любимцах, Диме и Мишуке. Особенно дорог был ей трехлетний симпатяга Мишук: беловолосый крепыш с аппетитными ямочками на коленках. Он со счастливым изумлением смотрел на окружающие его предметы, улыбался знакомым и незнакомым людям и весь день деятельно возился с чем-нибудь, неугомонно топоча по квартире…

С секретарем городского комитета партии Кира беседовала долго и обстоятельно. Он посоветовал для начала посетить завод номер… Кира обрадовалась: Николай Поликарпович называл тот же номер.

Наступали ранние зимние сумерки. День выдался ветреный, но ясный, сумерки были прозрачными, голубыми. Голубым пуховым платком покрыл снег покатую крышу заводского корпуса. Маленький, крикливый паровозик, похожий на одноглазую зверушку, бежал по узким рельсам.

В просторном цехе было чисто, как в операционном зале. Пол, станки, инструменты в открытых шкапчиках — все сверкало.

«Им бы белые халаты, — невольно подумала Кира о работницах, что стояли у станков. — Впрочем, и так подходяще».

На женщинах были складные черные комбинезоны; многие по-мужски подпоясались широкими ремнями.

Сопровождавший Киру инженер рассказывал ей об этих женщинах. Они с упорством постигали искусство повелевать умным и сложным станком.

— Вот у тех окон, видите, работает лучший наш токарь, — сказал инженер. — Вам интересно будет познакомиться…

Он увлек Юру в конец цеха, туда, где, не замечая их, глубоко уйдя в работу, склонилась над чертежом молодая женщина.

Кира подошла ближе. Она увидела белоснежный воротник, резко выделяющийся на черной материи комбинезона, мягкий профиль, чуть выпуклые глаза.

Она облокотилась о тумбочку и заглянула в эти глаза. Несколько секунд женщины молча смотрели друг другу в лицо потом, без слов, крепко обнялись.

ЭВАКУАЦИЯ

Нет страшней того, как гибнут дети. На песке, на рельсах — кровь детей. Говорят, проходит все на свете, — Безутешно горе матерей. О, расплата, близится расплата Пулей, бомбой, громом батарей… Близится! Да будет трижды свято Мщение за горе матерей! Степан Щипачев.

Их дружбе было не меньше десятка лет. Она неизменно питалась искренностью, и это делало ее живучей, крепкой.

Когда люди долго бывают вместе, они большей частью приедаются один другому. Эти — составляли исключение. Их всегда тянуло друг к другу, таких не схожих, казалось бы, женщин.

У Киры были озорные, темнокарие глаза. У Зои синие, мечтательные. Кира была худощавой, крепкой, с угловатыми плечами и гордой походкой спортсменки. Движения Зои были плавными, округленными. Она носила длинные, пышные волосы. Кира — по мальчишечьи короткие вихры.

Зоя любила Пушкина, Кира — Маяковского. Обе — и того и другого. Дружба их пережила немало испытаний. Когда Зоя полюбила своего парня и уехала к нему, Кира почувствовала огромное, непривычное одиночество. Но через несколько дней пришло письмо: «Люблю его до невозможности»… Эпиграфом к этому письму стояли величавые строки Руставелли:

Надо другу ради друга

Не страшиться испытаний,

Сердцем быть послушным сердцу

И мостить любовью путь.

Любящий поймет влюбленных.

Изнемогших от страданий,

А без друга жизнь не в радость,

Как сладка она ни будь.

Кира повеселела. Письма были частыми, счастливыми. Однако, порою Зоя задумчиво размышляла в них о всяких житейских делах.

Потом они снова жили в одном городе. Работали, учились, мужали, мужала и дружба, внешне сдержанная, лишенная сентиментов, необходимая им, как необходимы человеку воздух, еда, свет. Когда Зоя готовила к концерту новую вещь, первой слушала ее Кира. И Артем не обижался. Свежую, с едва просохшими чернилами статью, тащила Кира к своей пианистке. Были и споры, порою очень резкие; длинные, интересные разговоры.

Они расстались за несколько дней до воины, когда Кира уехала в свою очередную командировку.

Их теплый зеленый город в первые же дни войны пережил жесточайшие бомбежки. Уезжая на фронт, Артем взял с жены слово, что она увезет ребят в деревню. Ей не удалось собрать вещи, списаться с друзьями, что жили в деревне. Враг выгнал их из дому — город пылал. Она, задыхаясь от дыма, — Мишук на руках, семилетний Димка держится за юбку, — пробиралась через нагромождения развалин, бежала по горящей траве, горящей земле.

Выли фугасные бомбы, пулеметы заливались сухими трелями, надсадно гудели в небе пропеллеры. Самолеты не видны были из-за дыма, окутавшего город. Зоя готова была упасть от изнеможения, когда ее нагнал маленький, лягушечьей расцветки «пикап». Машина остановилась.

— Эй, товарищ! Товарищ с детьми! — кричали из машины. Зоя подошла. — Садитесь, довезем до станции, там эшелон формируется.

Мишук играл с военными; Димка, закопченный, измученный, прижался к матери.

Хороша была эта быстрая езда в машине по тенистой дороге. Зоя забылась на минуту. Но димкины волосенки пахли гарью, и ей снова стало страшно. Куда же едет она с полуодетыми, голодными детьми?

Она нащупала на сиденьи свою сумочку с деньгами, документами. Стало спокойнее. Мишук громко хохотал, и прояснялись суровые, усталые лица военных. На прощанье зоины спутники перецеловали детей, крепко пожали руку матери, пожелали ей мужества. Это было кстати. Она потеряла Артема, потеряла Киру; она впервые осталась одна. Надо было обдумать свое положение, собраться с силами, что-то решить…

Но времени, чтобы раздумывать не было. Дети хотели есть. На станции ей сказали, что эшелон отправляется часа через два. Загорелая девушка в зеленом сарафане собирала вокруг себя женщин и ребятишек, составляла какие-то списки, объясняла, кто в какой вагон должен будет сесть, выдавала талончики: на обед, на хлеб.

«Молодцы какие», — подумала Зоя о тех, кто сумел так заботливо встретить и пригреть измученных, лишившихся крова людей.

Машинист торопился увезти из прифронтовой полосы свой необычный груз. Вагоны, грохоча, подскакивали на стыках. Зоя с детьми пристроилась на открытой платформе. Сидеть на соломе было почти удобно, ребята задремали. Солнце жгло немилосердно, но ей нечем было защитить от солнца их головки. Зоя пыталась спокойно обдумать свое положение. Она узнает у начальника эшелона, куда их везут. Работать можно везде. Работы, никакой работы она не боится. Жилье им дадут, а до зимы еще далеко, она успеет приобрести самые необходимые вещи. Главное, конечно, для детей. Потом, когда выяснится ее адрес, она начнет разыскивать Артема и Киру.

Разобравшись немного в своих мыслях, Зоя почувствовала себя спокойнее. Впервые за эти сутки ей захотелось есть. Она протянула руку, чтобы достать завернутый в димину курточку хлеб, и вдруг услышала резкий гул самолета. Над эшелоном распластала крылья большая черная машина. Зоя увидела зловещую свастику и крепко прижала к груди ребячьи головки. Аэроплан летел так низко, что летчик не мог не видеть, кого везет поезд. Зоя запомнила его лицо, его улыбку… Запомнила на всю жизнь

…Гул пропеллера заглушал трескотню пулемета. Женщины заметались. Раздался отчаянный, захлебывающийся детский крик. Машинист остановил поезд.

— В лес, бежите в лес! — командовала девушка в зеленом сарафане. Зоя передала в чьи-то руки Мишука, Диму и спрыгнула с платформы. Впереди, крепко держа за руку рыженькую девочку, прихрамывая, бежала пожилая женщина.

Зоя, схватив на руки Мишука, поспешила за ней. Дима бежал рядом. Вдруг женщина упала, увлекая за собой девочку. Упало еще несколько человек.

Забился ни песке пухлый малыш в красных трусиках. Зое мучительно обожгло кисть левой руки. Она с трудом добежала до опушки и, тяжело дыша, прислонилась к шершавому стволу сосны. Димка раскинулся на траве. Мишук крепко спал у матери на груди. Он обладал способностью спать при любом шуме. Зоя бережно опустила на траву отяжелевшее, тепленькое тельце. Мишук не шевельнулся, не вздохнул. Цепенея, словно ее медленно погружали в ледяную воду, она приподняла большелобую, светловолосую головку сына. Крошечная, почти не кровоточащая ранка чернела меж слипшихся от пота шелковистых кудряшек. Глаза Мишука были прикрыты, брови сдвинуты сурово, как у взрослого.

— Артем! Артем!.. — задохнувшись, крикнула Зоя.

…Немец улетел. Люди торопливо собирали трупы, перевязывали раненых, Зоя, осунувшаяся, с окаменелым лицом, помогала здоровой рукой рыть могилку для своего мальчика. Дима всхлипывал, мать была безмолвна.

Они шли день и ночь: женщины, дети, старики. Седой мужчина бессменно нес на руках свою больную жену. Стонали раненые дети. Зою лихорадило, рана ее гноилась. Отдыхать не было времени, война настигала их. Деревни обезлюдели, народ уходил в леса, готовился к партизанской борьбе. Ребятишки, женщины гнали на восток мычащие, блеющие, хрюкающие огромные стада.

На большой станции, в преддверии известного своими заводами города, они снова присоединились к эшелону. Вдоль путей караванами тянулись вагоны с заводским оборудованием. Заводы ехали в тыл. У колонки с вкусной ледяной водой Зоя, впервые за много дней, вымыла Димку, умылась сама.

В теплушке с ними ехала большая семья: мать, дети, бабушка. Мать — полная, но очень подвижная женщина, оказалась врачом. Зое повезло, она могла бы остаться без руки. Софья Григорьевна обработала рану, сделала перевязку, и Зое стало легче.

Еду они готовили коллективно. На больших стоянках дети собирали щепки, кусочки угля, ставили рядом два кирпича, разжигали огонь. Семейство Софьи Григорьевны эвакуировалось организованно, спокойно. Они имели время, чтобы захватить все необходимое: и кастрюли, и чайник, и корыто. В дороге Димка стирал мамину блузку и свои трусики.

Зоя жила на верхних нарах. Когда удавалось уснуть, ей снились Мишук, Артем, Кира. Во сне она крепко обнимала Димку.

Мишука звали в семье папиным сыном — это была крошечная копия Артема. Дима походил на мать. Тот же выпуклый лоб и синие до черноты глаза. Димка был веселым непоседой. Он вечно напевал какие-то марши, ему некогда было поесть — его всегда ждала куча ребят. Зою тревожила происшедшая теперь в мальчике перемена. Его улыбки стали какими-то вымученными. Он подолгу, задумавшись, сидел на нарах и, обняв свои худые загорелые коленки, смотрел в маленькое окно.

Как-то Зоя услышала его разговор с мальчиком Софьи Григорьевны.

— Я раньше думал, война — это весело, красиво… Я тогда был маленьким…

На станциях сплошь стояли вагоны, набитые пестрым, разношерстным людом. Непричесанные, немытые дети воробьями прыгали по шпалам. В вагонах сушились пеленки. Встречные поезда везли на Запад укутанные зеленым брезентом орудия, танки, самолеты. Бойцы с загорелыми лицами приветливо махали руками ребятишкам.

Поезд цепкой черной гусеницей вползал на подъемы, извивался на поворотах, пробирался меж густых горных лесов Южного Урала.

В широко раскрытые двери вагонов тянулся аромат высушенной солнцем хвои. Эти погруженные в дрему леса под безоблачным небом, эта звенящая тишь казались Зое странным, но сладким сном. На стоянках Дима кувыркался в траве, приносил матери крошечные, душистые ягоды, яркие, невиданные ими прежде уральские цветы.

Софья Григорьевна ехала с семьей в Свердловск, к сестре. Зоя вспомнила, что и она могла бы остановиться в этом городе. Несколько лет назад она подружила в Крыму со свердловчанкой Полиной Соколовой. Полина горячо привязалась к веселой певунье Зое. Одно время они довольно часто обменивались письмами. Муж Полины командовал авиационной частью. Детей у них не было, Полина целиком посвятила себя хозяйству, заботам о муже.

Зоя знала адрес Соколовой и без труда разыскала ее. Полина крепко расцеловала Зою, Димку, потом поплакала, потом захлопотала по хозяйству. Муж ее был на фронте.

Зоя с Димкой поселились в квартире летчика Соколова.

Суровые, безрадостные дни настали для Зои. Вести с фронта были тревожными. Деньги подходили к концу, а рука заживала плохо, нечего было и думать о работе. Попытки разыскать мужа и подругу ни к чему не привели. Жаловаться было некому и не к чему.

Наступил ноябрь. Снежным вечером прибежал с улицы запыхавшийся Димка.

— Мамуля, тетя Поля, включайте-ка радио. Скорей, скорей… Товарищ Сталин будет говорить…

Зоя слушала негромкий, спокойный голос, и с каждым словом ей становилось все легче и легче дышать.

Прошли недели, и голос диктора, читающего «Последние известия», повеселел. Красная Армия наступала по всему фронту. К этому времени рука у Зои основательно зажила, и она пошла работать на военный завод…

— Вот как будто и все. По крайней мере — главное все, — устало сказала Зоя. Они вместе пришли с завода и сидели в кухне на корзинке, греясь у печки.

— А ты, как ты жила это время?

Кира не отвечала. Она только что пережила смерть Мишука и сидела бледная, угрюмая. Она подняла на подругу затуманенный слезами взгляд.

— Что же помогло тебе устоять так крепко на ногах, Зойка?.. — Она помолчала. — И стать знаменитым токарем?..

Губы Зои дрогнули.

— Понимаешь, он расстреливал детей и улыбался… Разве можно, чтобы такие жили? Разве им место в человечьем общежитии?

КОГДА МОРЕ ПЕЛО

Гляну, гляну в очи ясные, Закружится голова. С милой жить, что солнце красное, А без милой — трын-трава. Из русской песни.

Случается так: идет человек длинной, тяжкой дорогой и тащит тяжелую поклажу, он трудно дышит, тело налито усталостью… И вдруг подошел незаметно кто-то, взялся крепкой рукой за ношу, поддержал путника, помог одолеть очередной подъем. И путник широко вздыхает, мышцы его разжимаются, снова обретает упругость походка. Он оглядывается и видит рядом родное лицо…

Встретившись с Кирой, досыта с ней наговорившись, получив, наконец, возможность вслух вспомнить об исчезнувшем из ее жизни Артеме, вместе с самым близким ее душе человеком поговорить о своих горестях, Зоя почувствовала почти физическое облегчение.

Кира несла теперь в своем сердце большую долю ее страданий, и это еще больше роднило подруг.

Плечом к плечу шли они в ту ночь увлекательной дорогой воспоминаний, дорогой своей юности. И они не могли не притти к одному памятному лету в маленькой Абхазии…

Разные бывают встречи. Люди знакомятся в поезде, на улице, в магазине. Даже в трамвае. Зоя и Артем встретились тем летом в море.

Он приехал на юг с крайнего Севера, где проработал три года без отдыха, почти без сна. Приятель — абхазец метеоролог Пицхалаури дал Артему письмо к своим старикам и умолял погостить у них пару месяцев.

— Родным им сыном будешь, как в сказке жить будешь, — горячо обещал приятель. И Артем поехал. Не было у него ни родителей, ни жены, а тянуло порою на огонек, в уютную комнату. За свои 23 года Артем ни разу не удосужился влюбиться. Он нравился девушкам и дружил с ними, только все это было не то. «Чуда заморского тебе надо, что ли», — удивлялись приятели. Многие из них переженились, а Артем все ждал своего чуда.

Был он рослым, чуть сутулым, смуглым и черноглазым. Спортсмены никогда не сутулятся. Артем составлял исключение. Подростком он стыдился своего не по летам огромного роста, не хотелось выделяться среди сверстников, и он привык чуть пригибать чубатую голову. Так и осталась у него эта привычка. Шекспир сказал, что тело — это сад, а в том саду садовник — наша воля. Артем оказался нерадивым садовником. Он понял это, приехав на юг. Ему казалось, что силы его беспредельны. Теперь, на отдыхе, он почувствовал отчаянную усталость. Гимнастика была заброшена за последние годы. Заниматься легкой атлетикой на Севере тоже не приходилось. Во дворе у Пицхалаури стоял самодельный турник. Артем уверенно подошел под блестящую перекладину. Прежде он мастерски вертел солнце, лучше всех в техникуме. Ну-ка! Попытки окончились конфузом. Он не мог чисто сделать ни одного, даже самого простого упражнения.

— «От чертяка», — удивился Артем. Первые дни ему никуда не хотелось уходить от этого сказочно маленького и сказочно зеленого домика с прохладной терассой, сада, полного свежераспустившимися розами. Где-то рядом, внизу, дружелюбно урчало море. Артем никогда еще не переживал такого блаженства. Но безделье не расслабило его. Провалявшись несколько дней на траве, он почувствовал себя, как никогда, сильным. Дружба с турником быстро наладилась, и старики, уже успевшие влюбиться в своего гостя, ужасаясь и восхищаясь, следили за его смелыми движениями.

Домик прикурнул возле моря, у подножья скалы, покрытий по-кавказскому сочной зеленью. У моря Артем оказывался в два прыжка. Вот оно — море юга! Оно было таким голубым и свежим, таким девственно прекрасным и необъятным, что каждый раз, едва перепрыгнув через кусты и ступив на теплые, — это бывало ранними утрами, — гладкие камни пляжа, Артем замирал перед этим великолепием.

Плавал он безустали, часами. Но и этого показалось мало. Он привел в порядок старенькую байдарку друга, выкрасил ее белоснежной краской, а на борту любовно, большими синими буквами вывел гордое слово — «морячка». Дружба с морем стала теперь нерушимой. Основательно нагрузив свое суденышко фруктами и лепешками, прихватив пару книг, он уходил в свое плаванье с рассветом и лишь вечером возвращался к нетерпеливо поджидавшим гостя старикам.

Байдарка мерно покачивалась на маленьких, веселых волнах, солнечные лучи, поблескивая, кувыркались в прохладной воде…

Вскоре Артем стал походить на дикаря — мускулистый, с загорелой до черноты кожей, в коротких трусах, с чудно́й, самодельной шапчонкой на чубатой голове.

В таком наряде он и в горы уходил…

Селение раскинулось в стороне, в долине. Домик Пицхалаури стоял на отшибе. Артем наслаждался своей дружбой с морем. Он ни разу не побывал в селении, не видел никого, кроме стариков. И ему казалось, он не скучает по людям. Но только казалось.

Встретив как-то вечером в море разместившуюся в нескольких нарядных лодках оживленную компанию курортников (их санаторий стоял высоко на горе), Артем решил обязательно сходить к санаторцам — поиграть в волейбол, поболтать с девушками. Ему приглянулась одна из сидевших в лодке. Она пристроилась на носу, небрежно опустив в прозрачную воду свои полные, коричневые ноги. Она запомнилась, может, еще и потому, что была в купальном костюме. Другие девушки разоделись так пестро, что у Артема в глазах зарябило, и он не понял их лиц. К тому же его байдарка прошла на достаточном расстоянии от веселых лодок.

В тот день по горам гулял влажный морской ветер. Солнце светило не слишком ярко. В такую погоду хорошо побродить вдоль диких ущелий, попрыгать по скалам, увидеть с высоченной горы огромное, серебряное море.

Артем с трудом пробрался сквозь колючую самшитовую рощу. В кровь исцарапав плечи и ноги, он вышел на круглую тенистую, словно беседка, поляну. На большом камне, погруженная в чтение, сидела вчерашняя девушка из лодки. Артем с удовольствием узнал ее пышные волосы и яркие щеки. Тихо подкравшись, он прикоснулся губами к горячей девичьей щеке.

Уронив книжку, она вскочила с камня. С минуту они молча разглядывали друг друга. Потом девушка строго сказала:

— Больше никогда так не делайте, ладно?

Глаза ее были темносиними, испуганными.

Артем смутился. «От чертяка», — подумал он о себе. — «Как же так случилось?»

— Честное слово, не буду, — твердо обещал он. — А почему вы одна гуляете?

— У меня подруга уехала. Потом еще погода не пляжная, можно почитать. А читать хорошо, когда одна.

— Это верно, — согласился Артем и протянул руку к ее книжке. — Жан Кристоф… Не чуял. Хорошо?

Девушка кивнула головой.

— Очень…

Они шли рядом по густой и мягкой траве.

— Здесь змеи водятся, — сказал вдруг Артем, — а у вас вон из тапочки палец вылез. Она враз вопьется, серьезно. Вы приходите, мой старик починит.

Его растрогал этот розовый обнаженный палец, и он не знал, о чем бы еще с ней поговорить.

— Вы видели помидоры на деревьях? — спросила девушка. — Пойдемте, покажу. — Схватив его за руку, она быстро побежала по обрывистому склону. Запыхавшись, они взобрались на вершину. Ее пушистые волосы щекотали плечо Артема. Ему отчаянно хотелось поцеловать ее.

— Смотрите! — восхищенно сказала девушка.

Ровные ряды невысоких, похожих на яблони, деревьев выстроились вдоль длинной полянки. Крупные плоды украшали зелень.

— Точно фонарики, — залюбовалась девушка.

Артем сорвал плод, сок густо переливался под нужной кожицей.

— Это же хурьма. — смеясь сказал он. — Сладкая. Вы попробуйте.

Она прислонила к ягоде улыбающийся рот. Густая влага обрызгала ей лицо, вымазала щеки. Артем сжал ладонями ее виски и выпил с губ терпковатый сок…

Она отняла его руки и ловким движением, сорвав с дерева хурьму, бросила ее в Артема.

— От чертяка! — разозлился он. А девушка, ловко взобравшись на дерево, принялась швырять в него один красный шарик за другим.

— Слово держать надо! — приговаривала она. — Я вот выучу, как слово держать.

Артем взмолил о пощаде.

— Не верю теперь, нинастолечко, — показала девушка на ноготь своего мизинца.

— А придешь сюда завтра?

Она смерила его смеющимся взглядом.

— И ты придешь?

— А то как?

— А байдарка?

— Та бес с ней.

Когда девушка убежала, Артем вспомнил, что забыл поцеловать веснушки у нее на носу и что ом не знает ее имени.

Но он вспомнил это на другой день. Звали ее Зоя, веснушек было, действительно, четыре, Артем не ошибся, и это означало четыре поцелуя.

Они спустились по ущелью к самому водопаду. Зоя уронила в поток свой туфель, и Артем, проявив невероятнейшую ловкость, вытащил его из воды.

Гордый своим подвигом, он надел туфель на милостиво протянутую ногу, и Зоя снисходительно потрепала чуб на голове своего рыцаря.

— Придешь завтра? — спросила она, когда Артем довел ее до ворот санатория.

— А то как же? — удивился Артем.

Удивился он искренно, но обещание не сдержал.

В тот же вечер, поужинав, потолковав со стариками — они очень любили его рассказы о Севере, — Артем побрел к морю. Стоя на берегу, он долго смотрел, как нехотя плывут на восток караваны темнорозовых туч. Солнце давно уже скрылось, но и в небе, и в море жил еще светлый отблеск дня. Как был в трусах, Артем вбежал в воду, глубоко нырнув, он выплыл на поверхность метрах в тридцати от берега и тихо поплыл в прохладную даль.

И когда огни на берегу стали совсем крошечными, Артем вдруг услышал, как поет море.

…Под легким, почти не ощутимым ветром колыхались маленькие волны, и, рождаясь где-то в глубинах морских, плыла над волнами неслыханная песня.

Чистый и нежный, свежий, как сам ветер морской, женский голос растревожил Артема. Это была его первая в Абхазии бессонная ночь…

На утро он не пошел в горы. Не хотелось уходить от моря, которое пело. И вечер был наградой — вечером опять прилетела к нему эта песня. На третий вечер он слушал ее в своей байдарке и думал о том, что женщина, часами плавающая в море, умеющая так растревожить своей песней душу, — необыкновенная женщина. Может быть, это и есть его чудо?

В следующий вечер он отправился на поиски. Без байдарки, вплавь. Но вода все же плескалась под руками, и песня улетела вспугнутой птицей. Проклиная свою неловкость, Артем ждал ее вечер, другой, но море умолкло.

— От чертяка! — бесился Артем.

Утром он побрел в санаторий и разыскал Зою. Она еще больше загорела за эти дни, еще ярче стали веснушки на носу.

«Славная она», — подумал Артем. Ему было неловко перед Зоей, но душа тянулась к той, что дружила с морем и дарила ему свои песни.

— Почему не приходил? — спросила Зоя.

— Занят был…

— Заседаний много? Какие же вопросы обсуждались?

— Байдарку чинил. — Его рассердила эта ирония.

— Дельфин прогрыз?

— Та, ну тебя…

Зоя расхохоталась. Запинаясь, он рассказал ей о цели своего прихода. Он должен найти женщину, что поет вечерами в море. Не у них ли она отдыхает? Зоя прочла в его глазах неотступное упорство и опустила ресницы. Да, у них есть такая девушка. Только она заболела, Доплавалась. Очень красивая девушка. И ни одной веснушки. Артем не заметил насмешки.

— А врач у вас хороший? — тревожно спросил он. — Не надо другого врача?

— Ну, что ты, — успокоила Зоя. — А ты не хочешь меня поцеловать?

Он небрежно коснулся губами ее румяной щеки. Зоя нахмурилась, но не надолго.

— Починил байдарку?

— Эге…

— Покатай…

Он согласился. Ведь теперь море все равно молчит. Одиночество можно нарушить.

Это была лунная, великолепная кавказская ночь. Но Артем не испытывал никакого очарования. Зоя, в купальном костюме, сидела на носу в своей любимой позе, опустив ноги в светящуюся воду. Вдруг она поднялась. Байдарка резко качнулась, и Артем разозлился.

— Не дури! — крикнул он.

Зоя сделала странное движение рукой.

— Я люблю тебя, Артем, — тихо сказала она, — а ты — другую. Прощай!.. — С силой оттолкнувшись от лодчонки, она забарахталась в воде.

— Давай руку, быстрее, слышишь. Вот еще дуреха, — сердился Артем. Но она все больше удалялась от байдарки. Артем, положив весло, приготовился к прыжку. И вдруг к небу, дрогнув, рванулась песня…

Он видел, как легкими, почти незаметными движениями плывет по лунной дорожке его долгожданная певунья, и сидел в байдарке, не шевелясь, скрестив руки на голой посеребренной луною груди…

Артем не знал, как он будет теперь говорить с Зоей, как глянет ей в глаза, но утром, не проглотив даже завтрака, помчался в санаторий. Повидать Зою не пришлось. С шестичасовым автобусом она уехала к поезду. Артем выпросил в конторе ее московский адрес. На следующий день он распрощался со стариками, горячо поблагодарил их за заботы.

— На чужу кашу надийся, та свою у печи май, — сказал он. — Пора мне свою варить. Жениться поеду. — Перемахнув через дверцу машины, он удобно устроился на сиденьи.

В Москве Артем разыскал маленькую комнату с большим роялем. Он готов был перецеловать все, что было в этой комнате. Он нашел свое чудо.

Зоя не удивилась его приезду. Между ними не произошло никаких объяснений. Он прожил в Москве несколько дней и уехал в свой родной город, на Украину, взяв с нее слово, что она приедет, как только закончатся занятия в консерватории.

Это были дни первого сближения душ, откровенных рассказов о себе.

В последний, прощальный вечер Артем наотрез отказался уходить.

— Ты ж обещала быть моей женой, чего ж ты томишь меня? — возмутился он. — Так и уеду?..

— Так и уедешь, — улыбнулась Зоя. — А лотом я приеду и тогда… Я хочу, чтобы это было прекрасно, понимаешь, Артем?

С дороги он написал:

«Если бы рассказать об этих днях моим товарищам-мужчинам, они назвали б меня идиотом. Но я благодарен тебе. Вся дрянь, что налипла за годы бродячей жизни на мою мужскую душу, ушла, сгорела. Знала бы ты, как я тебя жду…»

Поздней весной следующего года в деревянную калитку зеленого дворика вошла девушка в белом платье с маленьким чемоданчиком в руке.

— Здесь живет Артем Тарасенко? — спросила она.

— Здесь, — ответила загорелая хозяйка. — А вы кто ему будете, сестра?

— Невеста, — просто сказала Зоя.

ЦЕХ № 4

В дни счастья никто не превосходил ее веселостью и любезностью, как никто не превзошел ее мужеством и спокойствием в дни испытаний… Стендаль.

Артем не поверил бы прежде, что можно так сильно привязаться к женщине. Жизнь с Зоей обогатила его внутренний мир. Он часто задумывался над такими вещими, которые раньше и в голову не приходили. Зоя много читала, и ему интересно было знакомится с ее книгами, его увлекал ход ее мыслей, хотя порой они казались ему наивными. Но когда Зоя подходила к роялю, она сразу неизмеримо вырастала в его глазах. Он готов был часами слушать ее игру, наблюдать за стремительными тонкими пальцами.

Он был радистом, как и все радисты, влюбленным в свое дело, и Зоя разделяла его увлечение. Конфликты между ними бывали редко. Но бывали. Однажды, поспорив о чем-то с Артемом, Зоя заплакала. Он посмотрел на нее так, будто вместо жены перед ним вдруг оказалось какое-то неведомое существо. Она не услышала слов утешения, раскаяния. Он помрачнел.

— А я думал, ты не такая, как другие женщины. Ты ж мое чудо, я тебя в море нашел.

Зоя, всхлипывая, улыбнулась.

— Ото же лучше, — смягчился Артем. — Не плачь никогда. Ненавижу я слезы. Разлюблю тебя. А мне тебя разлюбить — все равно, что помереть…

Зоя никогда не была плаксой, и она скоро научилась обходиться без слез.

Да и плакать не было серьезных причин. Большое, настоящее горе, тяжкие слезы ищут уединения. А женщине, в сущности счастливой, нравится порыдать иногда у мужа на плече… Зоя подумала обо всем этом и решила, что Артем прав. Он всегда говорил ей правду, порою резкую и тяжелую для нее. И это закаляло ее еще несложившийся характер. Артем был старше, опытнее. Он обладал душою, сочетавшей большую лиричность с суровостью, и суровость эта граничила порою с грубостью. Он не выносил нытья, слабости — работа на Севере этого не терпит. Против грубости Зоя решительно восставала. Все остальное было для нее приемлемо.

Оставив в горящем доме свое счастье, зарыв в лесу маленькое тело сына, почти потеряв надежду найти мужа, Зоя отчаянно боролась с душившей ее невероятнейшей тоскою. Спасение было мыслимо только в работе, а рука заживала слишком медленно. Но чем больше одолевала Зою тоска, тем деятельнее она становилась. Она ухитрялась одной рукою мыть пол, взбиралась на лесенку, чтоб убрать паутину с потолка и пыль со стен, бегала за продуктами, стряпала обед. Полина наблюдала за ней с ужасом и восхищением. «Я б, наверно, повесилась на ее месте», — думала она. Зоя ощущала огромную потребность поговорить о муже, но обязательно с человеком, который хорошо знал его. Казалось, это в какой-то мере восполнит отсутствие Артема. Но она жила в чужом городе, где ни ее, ни Артема никто не знал. И она общалась тогда только с соседками: Полиной и Александрой Алексеевной.

Мечтательная Полина могла целыми днями сидеть на диване, либо читая, либо размышляя вслух или про себя. В ней, дочери рабочего, жило неведомо откуда пришедшее сибаритство. Настроение ее всегда оставалось минорным. Если причины грустить не было, Полина старалась отыскать ее. С приездом Зои она часто плакала о судьбе подруги. Она страдала от разлуки с мужем и часто говорила об этом. А если долго не было писем, ходила жалкая, растерянная, с распухшим от слез лицом. Она читала умные, сложные книги и глубоко задумывалась над прочитанным. Пианино молчало — Полина не прикасалась к нему с отъезда мужа. Зое мешала больная рука. Она с наслаждением поимпровизировала бы часок, другой.

Александра Алексеевна с любопытством наблюдала жизнь этих двух женщин. Она приехала с мужем и двумя детьми из Ленинграда, когда эвакуировался энский завод. Муж, поглощенный работой, почти не бывал дома. А если и бывал, то узнать об этом удавалось только, слушая, как покрикивает на него жена. В душе она глубоко уважала и крепко любила своего Петрушу, но, считая, что проявить эти чувства было бы непростительной слабостью, прикрывала их нарочито грубыми словами. Она любила спорить по каждому пустяку, хотя бы ей приходилось доказывать, что черное это белое и наоборот. Она ревновала мужа к парторгу (муж был начальником цеха) — веселой миловидной женщине; тщательно следила за своей внешностью, часто ходила в парикмахерскую.

Зои вполне поняла ее характер. На грубости она огрызалась, не избегала, подобно Полине, общества соседки, спорила с ней и часто переубеждала, чему немало удивлялась сама Александра Алексеевна.

Ее большие жилистые руки не знали отдыха. Дети — девочка пяти лет и мальчик семи — были чистенькими и довольно благонравными. Но она вечно либо ворчала, либо кричала на них. Больше всего она беспокоилась, чтобы мужу понравился обед, и если он не хвалил ее стряпни, украдкой плакала.

Ворчала она и на Зою — за пропавшую тряпку, или за то, что Димка намусорил на кухне, или за то, что Зои отказалась поесть ее супу. Ворчала просто по привычке. Мужество, с которым переживала Зоя свои горести, покорило эту простую женщину.

Зоя твердо решила — как только заживет рука, она пойдет на завод, туда, где делают оружие. И еще она решила, что пойдет не одна, а вместе с соседками.

Когда Софья Григорьевна сняла с ее руки повязку и сказала, что все в порядке, Зоя впервые за долгие месяцы почувствовала себя счастливой.

Вечером она долго беседовала с Александрой Алексеевной. Они сидели в темноте. Дети и бабушка — мать Александры Алексеевны — давно уснули. Спала и Полина.

— Детям худо будет, — спорила Александра Алексеевна, — мне самой дома сидеть опротивело, только бабка старая стала, не управится.

— Управится, — твердо обещала за бабку Зоя, — она вчера мне говорила, что отпустит тебя. У тебя, Алексеевна, руки золотые, ты сразу стахановкой станешь.

Женщина задумалась.

— Ох, скорее бы эта проклятая война окончилась, — с сердцем сказала она.

— Вот и окончится скорее, если все работать будем, ты пойми — оружие делать — руки нужны, а мы дома сидим. Эх, ты…

Презрение Зои было для Александры Алексеевны тяжким грузом.

Через несколько дней она сама затеяла прерванный разговор.

— Лидушку в ясли взяли бы, тогда мне спокойней будет. Как думаешь, возьмут?

— Возьмут, — пообещала Зоя.

— Мой тоже так говорит, — призналась Александра Алексеевна.

Полину Зоя и не думала агитировать. Просто она сказала:

— Завтра идем на завод с Александрой Алексеевной. Надеюсь, и ты перестанешь киснуть, делом займешься. Твой муж будет очень рад.

Полина и сама тяготилась бездельем. Нехватало воли преодолеть себя. Привычка к безделию — страшная привычка. Но Зоина решительность ее заразила.

В отдел кадров завода они явились втроем, серьезные, немного торжественные из-за волнения. Ни одна из них еще никогда не переступала заводского порога.

И вот они переступили его. В карманах лежат пропуска. Получены спецовки. Начинается новая жизнь.

Зоя прислонилась к стене. Ей казалось, кругом все вращается, и станки вот-вот сорвутся со своих мест. Шум моторов, лязганье железа, пронзительный визг не желающего покориться резцу металла — все это разом оглушило ее. Она посмотрела на подруг: Полина побледнела от волнения и растерянности, Александра Алексеевна оглядывалась со спокойным любопытством.

— Одни бабы в нашем цехе! — восхищенно кричала она Зое на ухо. — Управляются, а? Дот это бабы!

— Вон и мужчина идет, — возразила Полина, верная квартирной традиции поспорить с соседкой.

Плотный, седой человек приветливо поздоровался с ними.

— Ваш мастер — Николай Поликарпович, — сказал начальник цеха и скрылся в своей конторке.

«Теперь я хорошо понимаю, как чувствует себя баран перед новыми воротами», — подумала Зоя, когда Николай Поликарпович привел ее к станку, у которого работала длинноногая девушка с яркими, точно напомаженными губами, и велел присматриваться.

Голова у Зои кружилась, в ушах шумело. Но она старалась быть внимательной. Девушка спокойно дотрагивалась до каких-то рычажков, колесиков; станок подчинялся ей. Он, видимо, делал именно то, что заставляла его делать эта девушка.

Порою Зоя отрывалась от станка и оглядывала цех. Она видела много женщин. Маленький паренек по-хозяйски орудовал у станка; поодаль работала девочка-подросток с забавными тугими косичками. Ей было лет пятнадцать на вид.

«Эге, — подумала Зоя, — неужели я глупее этих ребятишек?» Ей не верилось, что она сможет когда-нибудь разобраться во всем этом бесчисленном количестве рычажков, винтиков, колесиков, приборов.

Девушка с дружелюбной улыбкой поглядела на Зою.

— Подойдите поближе, — пригласила она. Зоя подошла, но тут же инстинктивно отстранилась: вода брызгала, и стружки прыгали, как живые.

— Как ваше имя? — спросила Зоя, чтобы скрыть свое смущение.

— Я — Галина, а вы?

Она остановила станок, чтобы наладить его для новой детали. В состоянии покоя станок был менее загадочен. Работая, Галина объясняла своей ученице его основные детали. Потом она позвала ее с собой точить резцы. Зоя повеселела. Когда Галина вновь пустила станок, ей казалось, она начинает уже кое-что понимать. Но рабочий день вскоре закончился. Зоя уходила с сожалением, будто ее оторвали от интересной книги.

Домой они шли втроем. Свежевыпавший снег искрился под мигающими на ветру фонарями…

— Ну, как? — спросила Зоя у Полины.

— Не знаю, я право не знаю, может быть, сумею, а может…

— Ерунда! — отрезала Александра Алексеевна. — Что ты дура, что ли? Привыкнешь. А мне до чего интересно, — обернулась она к Зое. — Стружка вьется, ровно пляшет, резец так и точит, так и точит. Быстро все, ладно, глядишь — готова игрушка, следующую давай. Очень увлекательно. Это не обед варить — трудилась, возилась, а съели, и лет.

У ворот их с нетерпением поджидали Дима и Сергунька — сын Александры Алексеевны.

— Ну, как мамуля? — подскочил Димка.

— Я еще не работала, сыночка, только смотрела, приглядывалась.

— Вот бы мне с тобой, — вздохнул Димка. — Ну, идем скорее, я картошку сварил, простынет.

Он так аппетитно сказал — картошка, что Зое сразу захотелось есть. Они наперегонки помчались вверх по лестнице.

Прошло дня два, и Зое уже не приходило в голову сравнивать себя с бараном, а станок с новыми воротами. Она начала постигать его повадки, училась затачивать резцы. Полина тоже начала точить резцы, но чересчур залюбовалась яркими брызгами искр, рука сорвалась и она сильно ободрала палец. Дома Полина дала волю слезам.

— Какой из меня токарь, — всхлипывала она…

— Ты не дури, — строго сказала Александра Алексеевна. — Совестно, право. Подумайте, пальчик ободрала. На фронте больнее ранит.

— Тебя бы так, — огрызнулась Полина.

На другой день Зоя неожиданно оказалась один-на-один со станком.

— Работайте, — коротко сказал Николай Поликарпович. Незаметно, со стороны, он пристально наблюдал за ученицей. Зоя принялась налаживать станок. Вскоре она так увлеклась работой, что видела только свой станок. «Пора приручить этого зверя, — подбадривала она себя. — Эти даже к лучшему, что Галина заболела…» Так рассуждая про себя, она сделала необходимые приготовления, заточила резцы, укрепила их, с силой подвела заднюю бабку. Крах. Резцы сломались. Она едва не заплакала от досады, но прикусила губу и снова побежала точить. Вскоре станок заработал, и Зоя восторжествовала. Но не надолго. Она неверно заточила резцы и сразу же запорола деталь. Зоя похолодела. Потом ей стало жарко. Дрожащими руками она отвела бабку и услышала шаги мастера.

«Ох, и разозлится, — подумала Зоя. — Шуточки, что натворила». Но она встретила дружелюбный, смеющийся взгляд.

— Запорола?

— Запорола, Николай Поликарпович.

Он внимательно осмотрел и станок, и деталь — так осматривает врач интересного пациента — и успокоил ученицу.

— Дело поправимое. Молодец, смело берешься.

Зоя расцвела от похвалы. Он объяснил кое-что, посоветовал настроить станок по уже готовой детали и снова ушел.

Она провозилась почти три часа, но теперь уже все сделала, как надо. Позже, когда на настройку стало уходить не больше десяти минут, она с улыбкой вспоминала этот день. Но тогда, ох, как она тогда измучилась. Зоя с ненавистью смотрела на свои неумелые, дрожащие пальцы. Ей удалось выточить всего пятнадцать деталей. А норма была сто! Да еще из этих пятнадцати половина оказалась браком. Однако Николай Поликарпович был доволен Зоей.

Прошел день, другой, и все пошло иначе. Руки не дрожали, станок был послушен. Она сделала тридцать штук, почти без брака. На пятый день Зоя выполнила норму и не дала ни одной штуки брака. Станок стал понятным, близким существом. И была одна страсть, одно желание — делать больше, как можно больше, обогнать подруг, обогнать всех в цехе. Это напоминало азарт спортсмена или охотника. Жить стало куда интересней.

Полина и Александра Алексеевна тоже работали самостоятельно и догоняли Зою. Дима и Сергунька каждый день спорили, чья мама сегодня сработает лучше, и чтоб скорее узнать, кто выиграл спор, заранее бежали к заводу.

Они работали обычно все в одной смене. Очень трудно было ночью, сон одолевал беспощадно.

По утрам, когда надо было итти в первую смену, Зою и Полину поднимала Александра Алексеевна.

— Барыни-засони, довольно нежиться, чайник убежал! — гремела она.

Александра Алексеевна, как и прежде, поражала Зою своей неутомимостью. Она вставала раньше всех и для всех кипятила чай. Она бегала за хлебом, за продуктами, на базар за картошкой. Бабушке оставалось только сварить обед. Высокая, худая, ловкая, Александра Алексеевна не знала и не хотела знать, что такое отдых. Зоя завидовала ей. Первые недели она с таким трудом подымалась по утрам с постели, тело ныло от вчерашней усталости, в комнате было холодно, за окном черно…

Гимнастика, испытанное лекарство от сонливости и хандры, действовала теперь особенно спасительно. Димка придумывал разные замысловатые упражнения — он был домашним инструктором физкультуры. Зоя, Сергунька и Лидочка подчинялись ему беспрекословно. Полина клялась, что летом она обязательно будет делать вместе с ними гимнастику и даже сошьет специальные трусики…

Чем больших успехов добивалась Зоя на заводе, тем менее достаточными они ей казались. Она попросила секретаря заводского комсомола Мирру хотя бы немного заняться с ней теорией. Мирра часто бывала в цехе, она работала в конструкторском бюро завода. Зоя изучала с ней технологию металла, заправку резцов, училась читать чертежи. Дома она рассказывала обо всем этом своим соседкам. Она все еще сильно уставала, но к ней пришел теперь хороший сон, она обрела свою обычную бодрость, и Полина восхищалась ею. Она не замечала, какие перемены претерпела сама. Не то ей пришлось бы восхищаться и собой, своими энергичными, уверенными движениями, своей новой, решительной походкой, похудевшей и поскладневшей фигурой. Она научилась работать, и даже Александра Алексеевна стала относиться к своей квартирной хозяйке с некоторым уважением.

Как-то Александра Алексеевна купила три билета в театр и пригласила Полину с Зоей. Зоя не пошла. Надо было починить белье, у Димки совершенно изодралась рубашонка. Она не сказала подругам истинной причины — ей нужно было побыть одной. Именно в тот вечер она ощущала огромную потребность в одиночестве. По радио должны были передавать новую симфонию известного композитора-ленинградца. Ей хотелось побыть наедине с большой, настоящей музыкой, омыть в ней изболевшуюся душу. Дима спал. Сидя у стола с работой в руках, она жадно слушала милую, светлую песню скрипок и вспоминала свою жизнь с Артемам, димкино раннее детство, забавные шалости Мишука… Резкие звуки барабана тревогой отдались в ее сердце. Она почуяла в мгновенно вскипевшей, забушевавшей музыке страшную тему войны. Бушевал оркестр, и бурей наполнилась комната. Зоя скомкала свое рукоделие. Широко раскрыв глаза, она подалась вперед, будто собралась бежать куда-то от этого ужаса, от этого налетевшего на сиявшую летним днем благоухающую землю, шквала войны, страшного хаоса, неумолимого, губительного…

Ей стало страшно, захотелось выключить репродуктор, но она замерла перед ним с поднятой рукой. Оркестр заиграл реквием. Он притих. Он говорил шопотом скрипок о великой, неутешной скорби. У Зон выступили на глазах слезы. Ей представились люди, молодые, светлые, что шли, что летели навстречу смерти, глядя ей прямо в глаза. Их нет больше. И ее Артема тоже нет. Осталась вот эта музыка — скорбная, прекрасная музыка…

Она в изнеможении опустилась на стул. Слезы лились но лицу. Она слышала, как рыдает фагот, и не замечала своих слез. Она плакала впервые за эти страшные, тяжкие полгода. И когда в оркестре вновь возникла мужественная песня жизни, Зоя легла головой на стол и разрыдалась еще сильнее, по-детски закрыв ладонями лицо.