Повесть

1.

Старая жена главного лесничего умерла уже год тому назад, а память о ней до сих пор не угасла. У старой дамы из „Оленьей рощи“ не осталось никого, кто носил бы по ней траур. Так ее одинокое существование и угасло бы, как потухшая свеча, но она оставила по себе добрую память.

„Лесничиха“, как звали эту даму все окружающие, всегда с участием и дружески относилась к нуждам дровосеков, угольщиков, смоловаров и других рабочих в лесу. Не было случая, чтобы она не явилась бы тотчас туда, где нуждались в ее помощи, которую она предлагала с дружелюбием. Вот почему многие из крестьян, проходя мимо дома в „Оленьей роще“, всякий раз невольно бросали взгляд на угловое окно верхнего этажа.

Им казалось, что на шум их шагов за стеклом появится женская голова с седыми буклями и бросит проницательный взор поверх очков в стальной оправе. И если она замечала хотя бы малейший признак страдания на лице проходившего, она тотчас спешила вниз.

Очень часто можно было видеть „лесничиху“ и в лесу за сбором целебных трав. Тогда ее руки проворно засовывали пучки сорванных растений в зеленый ридикюль, а ее маленькие ножки в башмаках с завязками по старой моде неутомимо шествовали дальше…

В зеленом ридикюле находились и хирургические инструменты, пузырьки с лекарством и куски простого мыла. Жена главного лесничего усердно варила мыло для своих бедных и была грозой для нерях. Самоотверженный врач и сиделка для больных и несчастных, она вела непримиримую борьбу с суеверием.

Если она слышала, что люди прибегают к „заговорам“ и „нашептываниям“ от ран и болезней, вместо того, чтобы обратиться к ней за медицинской помощью, она задавала страшную головомойку провинившимся.

Но, увы! – добрая женщина умерла, а суеверие продолжало царить, и темные крестьянки, знавшие, что „лесничиха“ умерла от простуды, которую схватила, собирая в плохую погоду на горных вершинах, потихоньку шептались между собой. Они говорили, что раз жена главного лесничего сильно бредила во время болезни и ни разу не пришла в себя, значит, ее мучили злые духи. Ведь она с ними всю жизнь вела борьбу, вот они, наконец, и одолели ее, напав в лесу, где ее и нашли, лежащей без сознания.

Духовной не оказалось после кончины „лесничихи“ и ее отлично устроенное имение, находившееся в „Оленьей роще, “ досталось родственнику ее мужа. О нем никто никогда не слыхал, и было только известно, что его зовут Маркусом и что он владеет большой фабрикой машин вблизи Берлина.

Маркус, по видимому, не придавал никакого значения этому владению: он ничего не понимал в сельском хозяйстве и потому отдал имение в аренду.

Арендатор жил в нижнем этаже опустевшего дома, а в верхнем резвились стаи мышей, а пауки повсюду протянули свои безобразные тенета, закрыв даже замочные скважины.

Об этом иронически говорила госпожа Грибель, прекрасная половина арендатора, причем она презрительно пожимала плечами, так как доступ туда был запрещен ей самой и ее веникам с метелками.

В возвышенной части Тюрингенского леса хлеб родится плохо, потому там разводят, преимущественно, картофель и кормовые травы. Узкие лощинки, прерываемые горами, поросшими лесом, густая трава, прохладные горные речки, изобилующие форелью, белые гладкие шоссейные дороги то и дело сменяли друг друга.

„Оленья роща“ представляла собой заросшую лесом тенистую плоскость, род чудесного острова, на котором летний ветерок колыхал превосходные нивы ржи и пшеницы в рост человека. Прекрасное поместье лежало в стороне от оживленной проезжей дороги, отделенное от нее лесом. Поэтому не мудрено, что какой-то путник, уже более часа шедший по лесу, не видел ее. Он остановился в нескольких шагах от усадьбы, чтоб напиться свежей воды и отдохнуть.

Вода в небольшом роднике, который весело журчал по косогору между обнаженными корнями покачнувшейся сосны, была холодна как лед и необыкновенно вкусна.

Путник несколько раз наполнял ею небольшой серебряный стаканчик, потом отправился дальше. Через плечо у него был перекинут плед, с боку висела кожаная сумка, и если бы не эти дорожные атрибуты, можно было бы подумать, что этот стройный молодой человек в светло-сером костюме совершает прогулку.

Он шел очень медленно по тропинке, извивающейся между буками, наслаждаясь чарующей прелестью леса. Он смотрел, как белки перепрыгивали с ветки на ветку и видел легкое покачивание листьев папоротника, когда какой-нибудь лесной зверек пробирался под ним. Дуновение ветерка приносило аромат земляники, иногда аппетитный запах жареного картофеля; издали доносились слабые удары топора, но людей не было видно.

Наконец, чаща леса начала редеть, и показалась залитая ярким солнечным светом, поляна, посреди которой небольшой ручеек шумно катил свои волны прямо под колеса лесопильной мельницы. Узенький мостик примитивного устройства был перекинут через ручей, и все это составляло чудную картину лесной идиллии, так что незнакомец ускорил шаги.

Он вступил на мостик, чтобы полюбоваться прелестным ландшафтом, но он, очевидно, не был знаком с коварством деревянного мостика, небрежно переброшенного через горный ручеек! Внимание незнакомца было обращено на мельницу, и в ту минуту, когда он сделал шаг, одна нога его вдруг провалилась и завязла, как в тисках, между стволом сосны, служившим основанием мостика, и поперечной доской.

С проклятьем на устах и с гневным нетерпением он старался освободить ногу, но безуспешно! Мостик был без перил и незнакомцу не на что было опереться, и он, дрожа от волнения, досадливо осматривался кругом, ища помощи.

В эту минуту из-за угла лесопильной мельницы показалась женская фигура, направлявшаяся к мостику. По виду это была служанка или молоденькая, застенчивая крестьянская девушка. Она несла на голове пучок травы, придерживая его рукой, и шла очень быстро. Но, увидев незнакомца, она, по-видимому, испугалась, потому что замедлила шаги и потом остановилась.

– Эй, девочка, поторопись немного! – нетерпеливо окликнул он ее.

Но она стояла как вкопанная.

Проворчав себе под нос что-то о крестьянском тупоумии, он попытался еще раз освободить ногу.

Поняв, в чем дело, девушка не стала больше раздумывать и поспешила на помощь к человеку, нуждающемуся в ней.

– Ну, убедилась, что я не людоед? – насмешливо бросил незнакомец, едва взглянув на нее. – Помоги мне вытащить ногу! Встань ближе ко мне и держись крепче, чтобы я мог опереться на твое плечо.

Она подошла к нему, и молча подставила плечо, на которое положила пучок травы, выдернутой ею из своей связки.

Такое целомудрие в крестьянской девушке удивило его и позабавило. Опустив протянутую руку, он весело спросил:

– Ты не хочешь мне помочь?

– Откровенно говоря, нет! – ответила девушка. – Но хозяин мельницы и его работник возвратятся только к вечеру, а жена мельника больна и не выходит.

– Значит, если бы ты не сжалилась надо мною, мне пришлось бы стоять здесь как лиса в капкане?

Незнакомец нагнулся, стараясь заглянуть под белый платок, который она надела на голову в защиту от солнца и завязала под подбородком. Но он надет был так низко, что лба и даже глаз не было видно; нижняя часть лица тоже была закрыта, и нельзя было решить, красива она или дурна.

– Ну, маленькая недотрога, – произнес он с иронической усмешкой, – делать нечего, придется тебе помочь мне в беде! Вообрази, что ты сестра милосердия и обязана мне помочь во имя христианской любви!

Ничего не ответив ему, девушка молча уперлась рукой в бок, чтобы придать себе большую устойчивость. И она стояла неподвижно, как стена, пока незнакомец, опираясь на ее плечо, старался вытащить завязшую ногу.

Легкий стон и полуподавленное проклятие достигли ее слуха, вслед за тем нога его очутилась наверху моста, и он несколько раз топнул ею, чтобы убедиться, нет ли серьезных повреждений.

– Постой, не уходи! – крикнул он, когда девушка пошла дальше.

– Мне некогда, рыба испортиться! – ответила она, указывая на сетку с форелью, висевшую у нее на правой руке.

– Я заплачу за рыбу, если она испортиться!

– Нет, нет!

– Нет?… А моя благодарность?

– Оставьте ее при себе!

– Ого, какая ты сердитая! – засмеялся он, смахивая шелковым платком пыль со своего костюма.

Затем он быстрыми шагами догнал ее и пошел рядом, заметив с улыбкой:

– Мне кажется, что под безобразным платком скрывается дьявольски упрямая головка! Ну, а если я так же упрям, как и ты и не желаю воспользоваться твоей помощью даром?

– Тогда вам придется вернуться на прежнее место на мосту! – последовал ответ.

Незнакомец громко рассмеялся и еще раз попытался заглянуть под платок, закрывавший ее лицо.

Девушка обладала природным умом, и не малейшего следа „крестьянского тупоумия“ не было у нее. Она быстро повернула голову в другую сторону, и ему осталось только любоваться ее фигурой, которая была стройна и удивительно красиво сложена.

Одета она была бедно! Платье было безукоризненно чистым, складки передника туго накрахмалены, но все из дешевого материала. Без сомнения, это была служанка, так как ее вылинявшее платье было городского покроя и раньше, очевидно, принадлежало ее госпоже.

– В таком случае, позволь хоть пожать тебе руку за твою услугу! – произнес он.

Быстро сняв перчатку, незнакомец протянул ей белую мускулистую руку с прекрасным перстнем на пальце.

Девушка быстро отступила от него и спрятала в складках фартука руку, на которой висела сетка с рыбой.

– Моя рука слишком груба! – сказала она.

– О, я должен был этого ожидать! – ответил он с юмором. Тюрингенский репейник колется, едва до него дотронешься, я убедился в этом еще на мосту!… Ты служишь на мельнице?

– Нет, мельник не держит прислугу, – ответила она, немного помолчав. – Он только арендует мельницу, которая принадлежит к усадьбе „Оленья роща“.

Выпрямившись, она быстро пошла вперед, не глядя по сторонам. Этим она без стеснения показала, что не желает дальнейшего разговора.

Щепетильность деревенской девушки забавляла незнакомца, и он старался ни на шаг не отставать от нее.

– О, теперь я знаю, где ты живешь! – заявил он. – Ведь эта дорога ведет в усадьбу „Оленья роща“?

– Да, и также на мызу.

– А, вероятно, эта та мыза, которой незаконно владеет бывший судья.

Голова со связкой травы быстро повернулась к нему: нижняя часть лица при этом показалась из складок платка, и незнакомец увидел прекрасный маленький ротик с розовыми губками, исказившийся от гнева.

– Я живу у судьи! – коротко бросила она, и сколько обиды звучало в голосе бедного создания, живущего в услужении.

– Черт возьми, я, кажется, оскорбил тебя! – заметил незнакомец. – Ты, конечно, хорошего мнения о своем господине?

Девушка молчала.

– Ты очень оригинальна, – с улыбкой произнес он, – неужели ты находишься в услужении у судьи?… Но если это так, то я могу приказывать тебе!

Девушка невольно отступила назад.

– Да, да, серьезно! – продолжал он. – Я могу отнять у тебя без всяких разговоров связку травы и взять вместо залога твой платок, если ты не докажешь мне, что твой господин имеет право косить на лугу! Он не платит аренды и продолжает пользоваться землей, которая уже год, как не принадлежит ему… Ну, что ты на это скажешь, а?

Вначале она растерянно молчала, потом тихо проговорила:

– Вы, вероятно, новый владелец „Оленьей рощи“?

– Да, ты угадала! Вот и выходит, что ты должна угождать мне!

– Я – вам? – возмущенно воскликнула она.

Незнакомец весело расхохотался.

– Не сердись, пожалуйста! Я не дурной человек, и ни за что не взял бы теперь жесткой руки, которую ты так оскорбительно отказалась протянуть мне. Однако я ничего не имел бы против, если бы ты была немного вежливее со мной.

– Вежливой с врагом человека, которого я люблю?

– Врагом?… – повторил он. – Гм… пожалуй, ты права: я заклятый враг всех игроков и кутил, а подобного твоему судье в этом отношении трудно найти!

Тяжелый вздох вырвался из груди девушки, и она тихо пробормотала:

– Значит, вы хотите с моим…

– С твоим любовным господином у меня будет короткая расправа, хочешь ты знать? – прервал он ее строгим тоном. – О, разумеется! Я без всякой пощады тотчас же выброшу на улицу этого мота и хвастунишку, будь уверенна в этом! Я не шучу в серьезных делах, и теперь ты поняла, с кем имеешь дело? – прибавил он.

– К несчастью, да, с богатым человеком, о котором говорится в Библии…

– Верно, с человеком, который не попадет в царствие небесное, потому что он богат! Да, ты права: я тиран, имею каменное сердце, как это, впрочем, и следует всякому деловому человеку с практическим смыслом… Но не беги так, девочка! – добавил он.

Но она продолжала нестись вперед, и господин Маркус вынужден был отстать. Он следил за нею с напряженным вниманием…

Хотя грубая одежда безобразила девушку, она была свежа и стройна как тюрингенская ель, и от ее молодого, стройного тела веяло здоровьем и грацией. Жаль было эту стройную девушку, которую бедность, тяжелая работа и летний зной скоро превратят в грубую, рано состарившуюся женщину.

Впрочем, стоило ли думать об этом?…

Кто знает, сохранит ли ее голова благородную грацию, если снять платок, окутывавший ее?… Прелестный ротик не служил еще ручательством, что у обладательницы его не пошлое лицо в веснушках, что она не косая и не рыжеволосая!…

2.

Девушка не успела скрыться, как из леса вышла на дорогу маленькая толстая женщина в круглой соломенной шляпе.

– Послушай, девушка, – крикнула она, схватив ее за фартук, – разве у вас избыток дорогого картофеля, что ты кормишь им грязных нищих ребятишек?

– Пустите меня! – взмолилась девушка, в голосе которой слышалось нетерпение и желание уйти подальше.

Но женщина, как видно, привыкла отчитывать людей, и она продолжала:

– Подумать только, мы аккуратно платим дорогую аренду за плохую землю, и я не имею пары картофелин для салата, а они пекут его в золе целой кучей! – сердито проговорила она.

– Ах, милая, да отпустите же меня!

– „Милая“! – передразнила ее женщина. – Неужели ты, девушка, не умеешь обращаться с людьми?… Сказала бы: „госпожа арендаторша“ или „госпожа Грибель“, а то „милая“… Ты ни на волос не лучше своих господ и до чего тщеславна и высокомерна! Ну, для чего ты, скажи на милость, носишь этот лошадиный наглазник? – указала она на белый головной платок. – Если живешь в услужении, нечего заботиться о том, чтобы не загорело лицо и не появились веснушки! Все вокруг смеются и говорят, что ты слишком благородна, чтобы носить на себе корзину с травой!… Постой, а это что? – прибавили она, указывая на сетку. – Никак, форель?

– Да, это рыба для больной!

Женщина презрительно фыркнула.

– Да, для больной, а господин судья – старый лакомка – съест ее! Если бы не так, я давно прислала бы больной куропатку или чего-нибудь вкусного! Я же не варвар и имею сострадание к людям, но…

– Мы вам благодарны за это! – послышался ответ из-под белого платка.

– „Мы благодарны!“ – снова насмешливо передразнила ее маленькая женщина. – Чего ради ты ставишь себя на одну доску со своими господами? Они плохо распорядились своим большим состоянием, и у них теперь нет ни гроша, но они все-таки благородные люди, не чета тебе!

Маркус в это время стоял вблизи разговаривающих женщин, не замеченный ими, и с трудом удерживался от смеха.

Толстая женщина, передразнивая девушку, при словах „мы благодарны“, низко присела, и ее иронический книксен был чрезвычайно комичен. Она продолжала держать девушку за складки фартука, и свидетелю этой сцены казалось, что он должен помочь ей освободиться.

– Зачем так горячиться, голубушка? – произнес он, выходя из-за кустов.

Толстушка вздрогнула от неожиданности, но не потеряла присутствия духа: повернув голову, она окинула незнакомца с ног до головы маленькими голубыми глазками.

– Что вам угодно? – сухо спросила она. – Я почтенная женщина и не всякий, кто подкрадывается как крыса к голубятне, имеет право называть меня „голубушка“.

Маркус подавил улыбку и с возмутительным хладнокровием проговорил:

– Протестуйте, сколько угодно, это ни к чему не поведет! – заявил он. – Уверен, что вы не только поспешите приготовить мне чашку ароматного кофе и хорошую яичницу, но и позаботитесь об удобном ночлеге! И будете стоять за тишину в усадьбе, чтобы я чувствовал себя в „Оленьей роще“, как у себя дома!

– Ах, вы – господин Маркус! – всплеснула руками толстушка. – Наконец-то, вы пожаловали в этот благодатный уголок взглянуть на владения, ниспосланные вам Богом!… Да, давно пора вам было приехать, господин Маркус, давно пора! – продолжала толстушка, которую хотя и поразило неожиданное прибытие нового владельца, но не нарушило ее спокойствия. – Крысы стаями бегают наверху над нами, – прибавила она, – и в вещах покойной жены главного лесничего, вероятно, тучи моли завелись!

Освобожденная девушка поспешила удалиться, и Маркус смотрел ей вслед через голову маленькой госпожи Грибель.

Дорога, по которой она шла, была залита солнцем: по правую сторону находилась зеленеющая нива, по левую – лесная чаща. Огромные буки образовали здесь аллею и бросали на дорогу прохладную тень.

– „Оленья роща“ лежит в том направлении? – спросил Маркус, указывая на группу деревьев, за которой только что скрылась девушка. При повороте дороги ее фигура еще раз обрисовалась в отдалении, более напоминая своими очертаниями стройный образ египтянки с берегов Нила, чем дитя Тюрингенских лесов.

– О, что вы, господин Маркус! – засмеялась госпожа Грибель. – Вы уже находитесь в „Оленьей роще“, и полчаса, как идете по собственной земле! Между деревьями уже видны постройки усадьбы, но вы сказали, что желаете выпить кофе, так что пожалуйте! Я вас угощу таким кофе, какого вы нигде не найдете! Идите прямо по дороге, господин Маркус, здесь нельзя сбиться, а я поплетусь задами на кухню!

Однако, маленькая толстушка вовсе не „поплелась“! Проскользнув через кустарник, она быстро исчезла из глаз молодого человека…

Барский дом в усадьбе был старый, с огромной крышей и без всяких украшений. Главный фасад бы оббит для прочности железом с наветренной стороны. Дом был выкрашен в белую краску, казарменность фасада нарушал мезонин, так густо заросший плющом, что окна выглядывали из-за него как бойницы.

У окон нижнего этажа были зеленые ставни; в окнах верхнего этажа висели простые белые занавески.

В каменной стене, окружавшей обширный двор и примыкавшей с обеих сторон к дому, справа находились массивные ворота с блестящей медной ручкой, а слева уютно возвышалась в уголке деревянная беседка. Яблоневые и вишневые деревья протягивали свои ветви через стену, а выше виднелись кроны лип и каштанов.

Перед окнами расстилалась лужайка, покрытая зеленым дерном, таким ровным и гладким, точно его подстригали ножницами. Дальше шли обширные нивы с волнующимся морем колосьев, огороды и льняное поле, имеющее вид волнующегося голубого одеяла.

Бывшее жилище жены главного лесничего производило чрезвычайно приятное впечатление, и Маркус тихо побрел дальше, пока не очутился „в благодатном уголке, ниспосланным самим Богом“, как выразилась госпожа Грибель, и с чем согласен был Маркус. Торжественное спокойствие природы подействовало на него, и он был рад, что оглушающий стук и грохот фабрики, шум и гам берлинских улиц – находились неизмеримо далеко от него!

– Приятный мир с убаюкивающей тишиной! – произнес он с улыбкой. – Вот где легко дышится всей грудью! – прибавил он.

Из одной трубы густой столб дыма поднялся вдруг к голубому небу, – должно быть, госпожа Грибель растапливала печь, чтобы приготовить ужин для нового владельца, и варила кофе, как обещала.

В это время из окон нижнего этажа раздались звуки фортепиано, и Маркус с усмешкой покачал головой.

– О, мой тиран, ужасная бренчалка, ты и здесь преследуешь меня! – воскликнул он с комическим пафосом и вошел через открытые ворота во двор.

Яростный лай собак встретил его.

– Султан, негодный пес, замолчи! – крикнула госпожа Грибель, стоя на крыльце. – На место или я возьму палку.

Почтенная собака спряталась в конуру, остальные, завиляв хвостами, разбрелись в разные стороны.

Госпожа Грибель призвала Божье благословение на прибывшего нового владельца усадьбы и низко поклонилась.

– Позвольте познакомить вас с моим мужем, – прибавила она, жестом указывая на мужчину, стоящего рядом с нею. – А моя дочь Луиза, слышите, господин Маркус, приветствует вас маршем из „Пророка“! Нравится вам ее игра? Луиза лучшая ученица в пансионе и намерена стать гувернанткой! Ну, теперь я познакомила вас со всем домом! Прошу вас, входите!

3.

Новый владелец отказался пить кофе в уютной комнате, где „Луизочка“ продолжала бренчать на фортепиано.

Несмотря на уверения госпожи Грибель, что наверху пыльно, много мышей и паутины, он настоял на том, чтобы тотчас расположиться там, и быстро взбежал по лестнице. Он распорядился, чтобы до его приезда не снимали печатей с жилища умершей, и теперь сам сорвал печать с главных дверей, и Петр Грибель отпер их.

Внутреннее убранство комнат в верхнем этаже производило такое же приятное впечатление, как и наружный вид усадьбы. Госпожа Грибель осторожно подняла занавеси и торжествующе указала на стекла, покрытые пылью. А на маленьком столике лежал такой слой ее, что толстушка иронически начертила несколько букв.

В комнате приятно пахло донником и другими травами, и Маркус сказал:

– Здесь надо только вымыть стекла и открыть окна, вот и все!

– А о мышах и замочных скважинах, затянутых паутиной, нет и помина, душечка! – лукаво усмехнулся Грибель, глядя на жену. – Ты всю зиму ворчала по этому поводу, а ведь старая госпожа была очень чистоплотна и не потерпела бы никаких насекомых, откуда же им было взяться потом?

– Загляни прежде в библиотеку, Петр, а потом и умничай! – наставительно отозвалась его жена. – Посмотри, что делается на верхних полках, за книгами! Вы знаете, господин Маркус, книг такое множество, что диву даешься, как все они помещались в голове старой госпожи! – наивно заметила она. – Впрочем, она была и доктором, и аптекарем, да таким, что гораздо искуснее готовила лекарства, чем этот несчастный цирюльник, которого лишь в насмешку можно называть доктором!

– Да, жена главного лесничего была очень деятельная женщина, – заметил Петр Грибель. – Она знала сельское хозяйство не хуже мужчины: последние два года я был у нее управляющим, и за это время научился гораздо большему, чем у прежнего хозяина за десять лет! Посмотрите, – указал он рукой на роскошные нивы, видневшиеся в окно, – все это дело ее рук, ведь сам господин лесничий ничего в этом не понимал! Вон та пара десятин, что за сосновой рощей, не в таком образцовом порядке, но она принадлежит мызе, где хозяйничают довольно плохо! Господин стряпчий, вероятно, писал вам об этом?

– Да, судья Франц уже четыре года арендует мызу, а в счетных книгах покойной, которые велись образцово, получение арендной платы не отмечено ни разу!

– Жена этого судьи ее приятельница, поэтому добрая госпожа не брала с них арендную плату, ведь у них долгов было больше, чем песку на дне моря, и кредиторы отобрали у них все, что было можно! Вот тогда наша госпожа сжалилась над ними и отдала им мызу. Но она была расчетлива и знала цену деньгам, и назначила мизерную арендную плату. Несмотря на это, старый мот ни разу не заплатил ей ни гроша! – выпалила все г-жа Грибель.

Замолчав, она сунула руку в карман и вытащила из него печеную картофелину.

– Посмотри, Петр, я взяла это у тирольских ребятишек, что собирают землянику в графской роще! – сказала она, обращаясь к мужу. – Они с полмеры картофеля испекли там в золе!

– Ну, и что из этого?

– Как это, что из этого? – вскипела толстушка. – Откуда негодникам взять картофель в июне месяце?… Когда я спросила их об этом, они дерзко ответили: „Конечно, мы получили картофель не от госпожи Грибель, а от служанки судьи!“

– Гретхен, ну какое тебе дело… – начал Петр Грибель, но жена порывисто прервала его.

Повернувшись к новому владельцу, она проговорила:

– Господин Маркус, я не хочу становиться поперек дороги этим людям, – по мне, они могут сидеть на мызе и не платить арендной платы, – но я должна вам сказать, что им принадлежит лучший участок огородной земли!

– Гретхен, будь добросовестна! – увещевал ее муж. – У нас все отлично, и нам нет причин жаловаться! И я не желаю, чтобы кто-нибудь из нашей семьи дал повод господину Маркусу без дальнейших рассуждений покончить с этими людьми! Подумай, судья стар, его жена больше года не встает с постели, а служанка их не умеет вести хозяйство.

– Да, уж служанка лучше всех! – презрительно бросила госпожа Грибель. – Да вы видели ее, господин Маркус, ту девчонку в городском платье! Теперь она хоть привыкла к сельским работам, а что было в начале – сохрани Бог!

– Она не здешняя? – с любопытством спросил Маркус.

– Боже избави! – ответила толстушка. – Судя по выговору, она дальняя, и появилась здесь в то время, как жена судьи заболела, а их служанка ушла из-за того, что они не платили ей жалованья… Им очень трудно было и я готова была идти, чтобы присмотреть за порядком, как вдруг приехала племянница судьи! Она была гувернанткой в каком-то большом городе, об этом я слышала от нашей старой госпожи, и привезла с собой горничную. И теперь на этой горничной лежит все хозяйство, потому что гувернантка сама не дотрагивается ни до чего…

– Брр!… – произнес Маркус, вздрагивая.

– Что с вами? – удивленно вытаращила глаза госпожа Грибель.

– Видите ли, любезная госпожа Грибель, я очень нервный человек и питаю непобедимое отвращение к гувернанткам! – произнес Маркус, и на его красивом лице промелькнула ироническая улыбка.

– Вот уж не ожидала этого, господин Маркус! – воскликнула толстушка. – Вы терпеть не можете гувернанток, а моя Луиза хочет сделаться именно гувернанткой! Конечно, я не допущу, чтобы она была похожа на ту, что на мызе! – энергично заявила она. – Во время каникул и то моя дочь не сидит без работы. Она прекрасно готовит кушанья, и в молочном хозяйстве понимает не хуже меня, при том у Луизы розовые щечки, как у штеттинского яблока, и она свежа и здорова, как крепкий орех! Я не пущу дочери в большой город: там всегда бледнеют и приобретают странные манеры, как и барышня Франц с мызы! Я видела ее однажды в Тильродской церкви и с меня довольно: она такая же длинная, как ее служанка, ужасно важничает и, насколько я могла рассмотреть со своего места, худа и бледна…

Она вдруг прервала свою речь и сделала движение к двери.

– Ах, я заболталась с вами, а у меня пропасть работы! Петерхен, принеси мне молодых голубей и поищи свежих яиц, а я налью кофе и после вымету здесь наверху.

Толстушка вышла, за нею последовал ее муж, а новый владелец усадьбы отошел от окна и внимательно осмотрел комнату.

Через два больших окна проникало много света, который смягчался зелеными ситцевыми занавесками. Посредине комнаты находился балкон, против которого на стене висели два портрета.

Лоб молодого человека гневно наморщился, щеки порозовели от волнения, когда он посмотрел на портрет красивого мужчины в зеленой куртке, окруженный высохшей гирляндой из дубовых листьев.

Таким он и представлял себе гордого „господина главного лесничего“, отрекшегося от своей единственной сестры за то, что она полюбила простого мастерового и вышла за него замуж, несмотря на запрещение брата. В течение своей жизни этот надутый и чванный человек отказывался от родства со слесарем, не взирая на то, что скромная мастерская его вскоре превратилась в исполинскую фабрику, владелец которой пользовался большим почетом.

Господин главный лесничий стал еще надменнее с тех пор, как взял себе жену из старинной дворянской фамилии: она была бедна, но последняя в роде…

Лицо гордого лесничего на портрете дышало страстью, темные глаза блестели мрачным огнем, а молоденькая невеста с миртовым венком на груди, была ангельски прекрасна! Выражение ее очаровательного лица было так прелестно, что решительно не хотелось верить, что время и на эти черты успело наложить свою руку и они уже гнили в земле.

Сестра гордого лесничего была матерью молодого Маркуса, но в доме его родителей никогда не произносились имена лесничего и его жены. Будучи мальчиком, Маркус не знал даже, что в Тюрингии у него есть дядя и тетка, и был очень удивлен, когда его мать получила от жены главного лесничего письмо, извещавшее ее о смерти брата, последовавшей от нечаянного выстрела во время княжеской охоты. Это извещение обсуждалось его родителями, а потом отец отправил „даме“ короткое официальное послание с соболезнованием о случившемся и формальное отречение матери от всяких притязаний на имущество брата, умершего бездетным. Если некогда высокомерный чиновник отрекся от сестры и зятя, то и рабочий был настолько горд, чтобы игнорировать такого родственника до конца своей жизни.

Интересно, что думала прекрасная женщина о таких ненормальных отношениях близких родственников?!… В лице ее не было и следа высокомерия, наоборот, оно полно было нежности и любви ко всем людям. Любя мужа, она слепо подчинялась ему, но после его смерти хотела примириться с отвергнутой им сестрой. Она завязала с нею письменные сношения, однако, ее сурово оттолкнули, и она не делала больше попытки к сближению. Но, может быть, покойная потому и не делала завещания, чтобы наследство ее мужа перешло к его родственникам, имевшим на него право…

Как бы там ни было, но единственный сын отвергнутой сестры сделался наследником „Оленьей рощи“.

Маркус не мог отвести лица от юного прелестного лица, улыбавшегося из-под густой волны белокурых локонов. Ему захотелось осмотреть комнаты, где эта отшельница провела долгие годы своего одиночества.

Двери всех комнат были раскрыты настежь, и можно было одним взглядом окинуть все ее жилище.

Какая разница между этим старинным, вышедшим из моды убранством и современной роскошью великолепной виллы, которую его покойный отец выстроил вблизи фабрики!…

Комната с балконом была самой лучшей, на комоде стоял дорогой фарфор, прекрасные картины и большое зеркало украшали стены. Эту комнату занимала сама хозяйка, а рядом находилась комната мужа.

Вдова пережила его на двадцать лет, но его халат до сих пор висел на гвозде, словно хозяин только что снял его, чтобы надеть форменное платье. Трубки стояли вычищенными, а письменный стол сохранялся в том же виде, как и при жизни лесничего, когда он отправился на придворную охоту, с которой ему не суждено было вернуться.

Рядом была спальня!

Подле одной из кроватей стояла детская колыбелька, имевшая такой вид, точно ребенок только что встал, и постель его была оправлена. Из сообщений стряпчего Маркусу было известно, что в „Оленьей роще“ родился наследник, но умер еще ребенком.

Какую тоску должна была испытывать молодая женщина до последнего вздоха, но у нее была сильная воля и недюжинный ум, и поэтому она проводила свои дни не в одних только слезах. Об этом свидетельствовала не только библиотека, полная книг, которая вся, как уверяла госпожа Грибель, помещалась в голове старой госпожи. Рядом находилась комната, по стенам которой висели связки целебных трав, которые жена главного лесничего собирала в лесу и умело перерабатывала в своей лаборатории в лекарства и мази.

Странное чувство охватило молодого человека в этой комнате: ему казалось, что он слышит чьи-то шаги…

Возвращаясь в комнату с балконом, Маркус увидел на комоде аккуратно сложенную шаль и зеленый ридикюль, из которых торчали стебли засохших растений.

Рядом с травами лежал хирургический набор и записная книжка. С какой-то робостью открыл ее Маркус и увидел заметки, написанные на прекрасном латинском языке. Тут были рецепты, различные мысли о домашнем и сельском хозяйстве. Очевидно, книжка была неразлучным спутником жены главного лесничего, и она заносила на ее страницы всякую мысль, приходящую ей.

Эта замечательная записная книжка давала верное и точное отражение ума покойной, и Маркус со вниманием перелистывал ее. На последней страничке, за которой следовали белые нетронутые листки, он прочел следующее:

„После добросовестного обдумывания я решила написать духовное завещание, но только в отношении мызы. Владеть имуществом покойного мужа я никогда не считала себя вправе: я всегда смотрела на себя, как на простую управительницу. Совсем другое дело мыза: это был первый подарок мне от жениха в день моего рождения. Доходы с нее шли на мои личные расходы и на помощь бедным: со временем образовалась небольшая сумма сбережений, она лежит в банке и я могу ею распорядиться… Может быть, я умру раньше моей несчастной приятельницы, живущей на мызе, поэтому она будет в страшной нужде, если я не сделаю завещания в ее пользу. Я не симпатизирую судье, этому неисправимому моту и игроку, но я люблю его несчастную жену и должна отказать ей мызу, чтобы судья не продал ее и не растратил деньги на разные пустые фантазии. Моя приятельница бесхарактерная, не может противиться мужу, и что вы скажете, если я откажу мызу племяннице судьи, Агнессе Франц?… Приходите, пожалуйста, в „Оленью рощу“, захватив с собой двух законных свидетелей“.

Очевидно, это был черновой набросок письма стряпчему покойной: как видно, оно было составлено во время ее последней ботанической экскурсии и какое-то событие заставило ее еще дорогой составить письмо к адвокату, отсылке которого помешала смерть…

Маркус бережно закрыл книжку и спрятал ее в боковой карман: это замечательное открытие возлагало на него новую миссию, и он призадумался. Умершая жена главного лесничего не хотела иметь дела с мотом-судьей, а ее наследник не имел ни малейшего желания вступать в переговоры с „гувернанткой“, племянницей судьи…

И Маркус невольно представил себе белые выхоленные руки, которые рисуют, играют на фортепиано, но никогда не знают черной повседневной работы. Вероятно, она говорит по-французски, кокетливо щулит глазки и страдальчески морщит нежный лоб, если речь заходит о нужде и лишениях…

Много лет спустя после смерти матери отец женился вторым браком, и от этого брака родилась прелестная девочка, которую старший брат боготворил. Его мачеха, ведущая все хозяйство, боялась, что не справится с воспитанием дочки. Четыре года тому назад их тесный кружок семьи увеличился новым членом, гувернанткой.

Ироническая улыбка промелькнула по губам молодого Маркуса при этом воспоминании: он отлично изучил тип гувернанток, ставший ему ненавистным. Они почти не занимались воспитанием девочки, больше думали о себе, и употребляли все усилия к тому, чтобы занять место хозяйки дома.

Мачехе Маркуса пришлось без конца менять гувернанток, вот почему он так иронически относился к ним.

Взгляд его снова перенесся на портрет жены главного лесничего…

Нежная стройная лилия в подвенечном наряде, смотревшая на него из золотой рамки белокурых локонов, обладала твердым характером и нежной душой…

– Уж не оглохли ли вы, господин Маркус? – спросила Грибель, уставившая стол закуской и кофе. – Я стучу посудой, а вы с таким видом уставились на портрет, словно влюбились в покойную!

Маркус засмеялся.

– Вы угадали, госпожа Грибель, я влюбился по-уши в эту очаровательную женщину! И любил бы ее, не взирая на то, молода она или стара!

– Полно вам шутить, господин Маркус! Под старость она, как и все, лишилась своей прелести! Ее волосы поседели, лицо было изрезано морщинами и напоминало печеное яблоко, так что и разговора о любви с вашей стороны не могло быть и речи!

4.

Маркус собирался только осмотреть новые владения, затем совершить прогулку через Тюрингенский лес до Франкена.

Однако, прошло уже три дня со времени его прибытия, а он и не думал покидать „Оленью рощу“ и отказался от первоначального намерения продать это отдаленное имение. Ни за какую цену не расстался бы он теперь с этим прелестным уголком, где он чувствовал себя так, словно он родился в этом милом старом доме.

Маркус поселился в комнате с балконом и примыкавшей к ней спальне. Ряд комнат, начинавшийся рабочим кабинетом покойного лесничего и кончавшийся лабораторией, был тщательно проветрен и снова заперт на ключ. К великому огорчению госпожи Грибель новый владелец объявил, что туда не должен никто проникать.

И Маркус походил на отшельника, удалившегося на удаленную горную вершину и забывшего о том, что внизу, под его ногами, кипит бурная жизнь, отзвуки которой не достигали его.

Необычайная тишина царствовала в усадьбе!…

Вся деятельность сосредотачивалась внутри большого двора, отделенного от дома площадкой, усыпанной гравием, на которую выходило крыльцо. Площадка была окружена грушевыми деревьями, ветки которых ломились от тяжести плодов, а у ворот помещалась конура Султана.

Как ни деятельна была госпожа Грибель, она не терпела в главном доме суеты и не позволяла людям хлопать дверями, а снаружи было еще тише. Там только царствовали голуби, да изредка по дороге, пересекавшей дерновую лужайку перед домом, проходила женщина со связкой хвороста на спине, или толпа ребятишек, собравшихся в лес за ягодами.

Маркус не отправился в намеченное путешествие, но не сидел, сложа руки, в усадьбе: он приводил в порядок дела.

Уже давно проектировалась железная дорога, которая должна была коснуться „Оленьей рощи“. И надо было хорошенько обдумать, чтобы железная дорога не угрожала отнять лучший кусок пахотной земли, а прошла бы по менее ценному грунту.

Маркус обошел все свои владения и всюду встретил образцовый порядок и разумное ведение хозяйства, бережно сохранявшее производительные силы почвы. Исключение составляла мыза, казавшаяся заплатой на роскошном платье.

– Пока жива была старая госпожа, земля еще возделывалась, – сказал Петр Грибель Маркусу, – судья нередко сам ходил за плугом, да и у него был работник. Но потом судья одряхлел, работник сбежал следом за служанкой, так что о полевых работах не могло быть и речи, если бы не лесничий из княжеской рощи. Он родом из той местности, где прежде судья держал в аренде княжеское имение. В юности этот лесничий служил у судьи поденщиком и, кажется, очень привязан к старым господам. Все свободное от трудной службы время он проводит на пашнях мызы, и молоденькая служанка помогает ему, я сам видел!

Маркус еще ни разу не был на мызе!

Он намерен был исполнить последнюю волю прежней владелицы усадьбы, несмотря на то, что она была выражена на клочке бумаги и не подписана свидетелями. Но ему противно было вступать в личные переговоры с судьей и „гувернанткой“, поэтому он хотел устроить это дело письменно, по возвращении домой.

Маркус не тяготился одиночеством, которое ему пришлось испытать впервые. Он не был пресыщен жизнью, большой город с его шумом имел для него притягательную прелесть. Он всей душой отдавался наслаждениям, так как был молод, и горячая кровь кипела в его жилах. Однако он был рад отдыху в этой глуши после шумного зимнего сезона и усиленной работы на фабрике.

Любимым местопребыванием Маркуса в „Оленьей роще“ сделалась маленькая беседка, находившаяся в северо-западном углу тенистого сада. Беседка была восьмиугольной формы, имела два больших окна и две стеклянные двери, что открывало вид на все четыре стороны горизонта. Стены беседки были разрисованы по серому фону поблекшими цветами и плодами. Маленький диван в углу, круглый столик, несколько соломенных стульев и полка с книгами составляли всю ее меблировку. На окнах и дверях висели пурпуровые гардины, наполнявшие комнату каким-то магическим светом.

Дверь на западной стороне выходила на узенький балкон с деревянными перилами, откуда маленькая лесенка вела прямо в поле, что очень нравилось новому владельцу усадьбы.

На четвертый день своего приезда Маркус сидел утром в беседке и писал: он перенес сюда письменные и курительные принадлежности из библиотеки тетки и очень удобно устроился в маленькой комнатке. Он закурил сигару, и синие облака дыма заглушили запах ромашки и лаванды, которые утренний ветерок приносил сюда с огорода жены главного лесничего.

Маркус сидел против двери, из которой видна была дорога в усадьбу, пересекавшая прямой линией поля и потом исчезавшая в лесу. Лишь в одном месте от нее отделялась вправо узкая тропинка, пропадавшая в сосновой рощице, за которой находилась мыза.

На тропинке вдруг показалась женская фигура – служанка с мызы; на ней сегодня вместо ужасного платка, который Грибель называла „лошадиным наглазником“, была надета соломенная шляпа с широкими полями, закрывавшими лицо.

Она шла медленно, с опущенной головой; в левой руке она несла грабли, а правой захватывала на ходу колосья и пропускала их между пальцами. Вероятно, она собиралась сгребать сено, которое скосила несколько дней тому назад на отдаленном лугу.

Девушка рельефно обрисовывалась на светлом фоне ландшафта, залитого солнцем, и не подозревала, что служила предметом наблюдения господина, находившегося в беседке, мимо которой она должна была пройти.

Маркусу захотелось еще раз поговорить с девушкой, неохотно оказавшей ему помощь и резко отказавшейся от благодарности, и он подошел к двери.

Между тем девушка, дойдя до угла забора, остановилась, вынула из кармана письмо и, казалось, ждала, не появится ли кто из усадьбы, но нигде не было ни души. Тогда она пошла по лужайке, окаймлявшей усадьбу с западной стороны, намереваясь, очевидно, пробраться к помещениям и отыскать работницу или служащего.

Маркус быстро спустился с лестницы и вышел, загородив ей дорогу, и девушка так вздрогнула, точно земля расступилась перед нею, и с испуга уронила грабли на землю.

– Письмо, вероятно, адресовано кому-нибудь из живущих в усадьбе, давай, я его передам! – произнес он с улыбкой и протягивая руку к конверту.

Она молча подала ему письмо.

– Вот как, оно адресовано мне? – воскликнул Маркус, взглянув на конверт. – От кого? Не от твоего ли хозяина?

Девушка нагнулась, чтобы поднять грабли, и тихо сказала:

– Да, оно от судьи!

Маркус с улыбкой покачал головой.

– Однако, какой у старика изящный дамский почерк! – заметил он.

– Это не судья писал: у него болят глаза…

– Значит, он диктовал, а писала одна из его дам, и, как я предполагаю, госпожа гувернантка! – сказал Маркус, рассматривая написанный адрес. – Красивый почерк и бумага отличная, как и подобает даме, не желающей прикасаться ни к какой черной работе!

Девушка подняла голову, и Маркус готов был услышать резкий ответ, но тщетно, – она опять опустила голову и молчала.

– Ты, должно быть, очень привязана к своей госпоже? – спросил он, затягиваясь сигарой.

– Не думаю! – возразила она, и отступила на шаг, как бы желая избавиться от голубоватого дыма, окутавшего ее голову.

Смешно!

Эта девчонка, часто вдыхавшая запах махорки в общественных увеселительных заведениях своего класса, делала вид, что она не привыкла к дыму, и он ее беспокоит…

Вероятно, она копировала свою барышню – гувернантку, обладавшую нервами нежной дамы. Это разозлило Маркуса, и он нарочно пустил в нее пару густых колец дыма.

– Не думаешь? – медленно протянул он ее слова. – А я уверен, что ты почитаешь ее за высшее существо, и ты хотела бы очень быть такой же, как она!

– Это было бы странное желание…

– Почему же?… Ухаживать за своими руками и, сидя в прохладной комнате, пользоваться услугами других, – гораздо приятнее, чем ходить за сеном и жариться на солнце, исполняя тяжелые работы!

– Неужели вы думаете, что барышня не работает? – удивленно бросила она.

– О, нет, она, конечно, работает! – насмешливо возразил Маркус. – Я убежден, что она прилежно собирает полевые цветы руками, затянутыми в перчатки, и искусно составляет из них букеты. Она срисовывает их акварелью, вероятно, читает, пишет, и с чрезвычайной аккуратностью упражняется на фортепиано, пунктуально разучивая пьесы, предназначенные для услаждения нервных людей!… Ну, разве это не так?

– Отчасти, да! – согласилась девушка, еще ниже надвигая на лоб шляпу, и Маркус успел увидеть при этом красивые, гибкие, но сильно загоревшие пальчики.

– Я уверен также, что она хорошо замечает, как ты убрала ее комнату и вытерла пыль, и удалось тебе жаркое или пирожное.

Из-под полей шляпы послышался смех.

– Я знаю только, что она редко бывает довольна мною! – решительно заявила девушка.

– Значит, ты не очень послушна, и твоя барышня допекает тебя за это?

– Нет, она больше упрекает меня за то, что у меня слово расходится с делом!

Маркус внимательно и с выражением удивления старался проникнуть сквозь шляпу девушки.

– У тебя слишком изысканный слог для девушки твоего класса! – заметил он.

Она вздрогнула и отодвинулась.

– Да, я забыл, что ты служила в городе в хорошем доме, где могла позаимствовать от господ… Твоя барышня привезла тебя с собой, вероятно, ты служила с нею в одном семействе?

Девушка отвернулась и ответила:

– Да, мы служили вместе в доме генерала фон Гузек во Франкфурте! Я всегда находилась при ней, была ее камеристкой, без которой избалованная барышня – гувернантка не может обойтись, и потому…

– И потому ты приехала с нею сюда разделить ее нищету! – воскликнул Маркус. – Ты удивительная девушка! Уверяешь, что совсем не привязана к своей госпоже, а сама готова за нее в огонь и в воду. Твоя барышня, должно быть, волшебница, сумевшая околдовать тебя! Скажи, она хороша собою?

Девушка склонилась над пучком колосьев, которые сжимала в руке, и пожала плечами.

– Трудно судить беспристрастно о близком человеке! – уклончиво проговорила она.

– Ты просто сфинкс! – воскликнул Маркус, подходя к ней. – Своими загадочными ответами ты можешь заставить меня интересоваться ею! – насмешливо улыбнулся он. – Впрочем, это напрасный труд, моя милая!… Самая лучшая из гувернанток не прельстит меня, и я постараюсь даже не встречаться с нею!… Но у меня есть огромное желание заглянуть в глаза ее „неразлучной“ тени!

И прежде, чем девушка успела опомниться, Маркус быстрым движением сдернул с ее головы шляпу, и в ту же минуту отступил в изумлении, – перед ним было лицо поразительной красоты!

Она с негодованием глянула на него, поспешно надвинула опять шляпу на лоб и бросилась бежать. Удалившись на приличное расстояние, она обернулась и голосом, дрожавшим от волнения, сказала:

– Вы насмехаетесь над гувернанткой, над ее умственными занятиями, а своим поступком сейчас доказали, как унижает в ваших глазах физический труд, которым занимаюсь я!

Круто повернувшись, она пошла вперед и через несколько минут скрылась из глаз Маркуса.

Гневно закусив губы, он швырнул сигару на землю и растерянно подумал, что сказала бы его мачеха, увидев его сейчас. Она всегда была недовольна тем, что он шутил и высмеивал барышень, собиравшихся у них. Он уверял мачеху, что не может решиться прикоснуться к „зашнурованным“ девицам даже в танце. И как бы теперь мачеха весело смеялась над глупым положением, в которое он себя поставил неуместной вольностью…

Находясь как в чаду, он думал о голосе девушки, звучавшем так странно и загадочно из-под шляпы!

Вернувшись на балкон, он захлопнул за собой стеклянную дверь и, мысленно браня себя, подошел к окну. Но почему он так волновался?!

Ни один из его приятелей не пропускал случая потрепать за подбородок хорошенькую горничную или камеристку, а иногда и поцеловать кругленькую розовую щечку! И никому из них не приходило в голову раскаиваться в этом, если даже они и протестовали…

И разве он сам совершил преступление, дотронувшись до грубой соломенной шляпы? Почему же он теперь так волнуется?…

Он бросил только один взгляд и отскочил назад, очутившись в положении профана, самовольно заглянувшего в святая святых…

Девушка эта работала в поле, разве могла она запретить бросать на себя дерзкие взгляды всякому прохожему, если тому вздумалось бы подойти к ней с расспросами о дороге…

Положим, она была камеристкой на мызе, культура уже коснулась ее, к тому же она обладала острым умом и непокорным от природы духом, и потому держала себя, как член семьи судьи даже в то время, когда исполняла крестьянские работы.

Как ни старался Маркус представить все дело в комическом свете, он не мог избавиться от неприятного сознания, что получил урок, которого никогда не забудет! И уж сегодняшний день, во всяком случае, был испорчен!

5.

Неприятные размышления Маркуса нарушил приход Петра Грибель, пришедшего с поля в веселом настроении. Он рассказал помещику, что железнодорожные инженеры расставили свои вехи по ту сторону луга.

– Пашня осталась в стороне, господин Маркус, зато судья Франц поднял полный скандал! Ведь железная дорога должна пройти через двор мызы и так близко от дома, что старая гнилая постройка очень скоро превратиться в кучу мусора.

При этом известии Маркус вспомнил о письме, которое он сунул в карман и потом забыл о нем, благодаря происшествию с этой девчонкой. Он разорвал конверт и начал читать, но с первых же строк чуть не рассмеялся.

Определенно, люди на мызе все вместе и каждый в отдельности, начиная с хозяина и кончая служанкой, одержимы бесом высокомерия! Удивительная компания – какая-то смесь сумасбродства, излишней гордости и щепетильности! Судья, забывая о том, что еще год тому назад стряпчий объявил ему о расторжении заключенного с ним условия…

И теперь судья категорически протестовал против решения, принятого владельцем поместья в железнодорожном вопросе, потому что, благодаря этому, он, арендатор, должен понести большие убытки. Он писал, что никогда не согласиться перенести экономический двор на заднюю сторону усадьбы, и предпочтет лучше, чтобы крыша его жилища обрушилась над ним. В заключение он бегло коснулся того, что за ним еще остается „частица“ арендной платы. Но он со дня на день ожидает получить из Калифорнии от своего сына, богатого человека, значительную сумму.

„Мне непонятно, почему эта посылка так запоздала, – оканчивал судья свое послание, – но по получении денег я тотчас уплачу эту „безделицу!“

Когда Маркус сообщил содержание письма Грибелю, Петр добродушно рассмеялся и весело заметил:

– Да, судья всегда так поступает! Он такой чудак!…

– Чудак? – вмешалась жена Грибеля. Она срезала с грядки петрушку и, услыхав разговор мужчин о судье, поднялась на лестницу с пучком зелени в руке. – Ты слишком мягко выражаешься, Питерхен! Не чудак он, а плут! Чтобы пустить пыль в глаза, он приплел своего сына из Калифорнии: он проделывал это со всеми глупцами, которые давали ему деньги взаймы! А сынок его, как видно, не лучше, – яблочко от яблони не далеко падает!

– Не будь так зла, Гретхен! – сказал ей муж. – От покойной госпожи я слышал, что молодой Франц хороший человек! Он досадовал на беспорядки в управлении имением и чтобы помочь, отправился искать счастья по белу свету. Однажды он даже прислал большую сумму денег домой, затем пропал без вести, и его старая мать чуть не умерла с горя и тоски о нем!

– Неужели можно относиться с уважением к мальчишке, который не может написать несколько слов своей матери? – возразила Грибель. – Ну, уж нет, я таких людей не жалую! – заключила она и отправилась в кухню.

Петр Грибель пошел в сад, где дочь приготовила ему завтрак, состоявший из хлеба с маслом, колбасы с чесноком и стаканчика белого вина.

Маркус, оставшись один, в волнении заходил по комнате и решил по зрелом размышлении изменить свои намерения. Прежде он хотел поговорить перед своим отъездом со своим поверенным, написать письма из Берлина. Этим он исполнит волю умершей тетки, не вступая в личные сношения с антипатичными ему людьми. Но на сцену неожиданно явилось новое лицо – сын судьи.

Петр Грибель уверял, что покойная была хорошего мнения о молодом Франце, но в завещании о нем не говорится ни слова. Не был ли он так же уступчив и мягок, как и его мать, так что завещательница опасалась, что в его руках мыза не уцелеет, и потому отказала ее сестре его…

Значит, старая дама была высокого мнения о характере молодой девушки, которой вверила будущность своей несчастной подруги. И все же Маркус не понимал этого ослепления своей тетки!

Она была олицетворением трудолюбия и прилежания, всегда была занята, сама дежурила у постели больных. Ей никогда не приходило в голову пользоваться чужими услугами, чтобы надеть платье или причесать волосы…

Каким же образом эта умная, практическая женщина могла возложить серьезную задачу на девушку, которая даже в столь критическом положении продолжает разыгрывать из себя избалованную светскую даму?!

Ведь она не только не хочет пошевелить пальцем, но еще требует услуг камеристки, работающей с утра до ночи и дома, и в поле.

Маркус проклинал себя за „глупую причуду“ осмотреть содержимое зеленого ридикюля. Если бы он оставил допотопный мешок нетронутым, все было бы иначе, чем теперь, когда он принял к сердцу судьбу старой женщины и считал своей обязанностью добросовестно отнестись к этому делу…

Но, может быть, старая жена лесничего, несмотря на свой ум и проницательность, ошибалась в своей наследнице! Очень возможно, что перед нею разыгрывали комедию, чем ввели ее в заблуждение… Не лучше ли исправить ее ошибку и передать небольшое наследство молодому Францу?

Кто поручиться, что у нее не окажется жениха тотчас же, как станет известно, что она получила наследство? И она, конечно, поспешит выйти замуж, чужие люди воспользуются имением, а бедная больная останется без убежища.

Все эти мысли промелькнули в голове Маркуса и он, сердито откинув волосы со лба, вслух произнес:

– Да, делать нечего, придется познакомиться с обитателями мызы и собственными глазами убедиться в справедливости своих предположений.

Весь день он был не в духе, а вечером, взяв шляпу, пошел в лес. Ему нравилось забираться в самую чащу: над головой была густая крыша зелени, под ногами хрустели ветки кустарника. Полной грудью вдыхая запах лесных испарений, он прислушивался к шуму ветвей столетних деревьев, смыкавшихся позади него. Ироническая улыбка пробежала по его губам при воспоминании о жалком подобии парка, который его отец устроил на болоте и песке.

Их вилла была окружена зелеными лужайками, гладкими дорожками и боскетами, сгруппированными, как на декорации и окруженными бесконечным песчаным полем.

Дорожка, посещаемая только лесниками и дровосеками, отделяла „Оленью рощу“ от так называемого графского леса. Здесь же оканчивалась долина, и великолепные буковые деревья громоздились на крутую гору.

Между дорогой и подошвой горы находилась узенькая лужайка, на которой стоял домик княжеского лесника. Это было прекрасное новое здание с большими светлыми окнами, сбоку был разбит маленький садик и огород. Маркус любил здесь отдыхать во время своих прогулок, остановился он и сегодня, как только из-за кустов показались красные стены домика.

Лесник, живший здесь, слыл отшельником: он был холостой человек и, уходя, брал ключ от дома с собой. Двери домика никогда не были гостеприимно открыты, из трубы не клубился дым. На окнах, правда, стояли горшки с цветами, но не было и следа занавесок, не видно было и человеческого лица, и в домике, казалось, никто не жил! Только наверху, в слуховом окне, висели три – четыре деревянные клетки, в которых порхали зяблики. По крутому склону горы, позади дома, карабкались две козы, принадлежавшие, очевидно, леснику.

Новый владелец „Оленьей рощи“ каждый раз испытывал сильное желание заглянуть в окно домика своего соседа – лесника, чтобы узнать, что делает бывший поденщик в те немногие свободные, остающиеся у него от службы и добровольных занятий на мызе, часы!

Книги, лежавшие на окне между цветочными горшками, заставляли предполагать, что он любит чтение. Может быть, лесник был интеллигентным и образованным человеком. Кроме того, он часто бывал на мызе, где даже служанка, работавшая на поле и скотном дворе, научилась салонным выражениям…

Раздвинув кусты, Маркус хотел выйти на дорогу, как вдруг одна из коз, молодое гибкое животное, стремительно спустилось с откоса. Коза побежала через лужайку, другая последовала за нею по тому направлению, откуда слышались легкие шаги.

Маркус досадливо топнул ногой: опять эта девчонка, которая начинала отравлять ему пребывание на лоне природы! Неужели служанка судьи была единственной женщиной, обитавшей в этой стране? Но это точно была она, с „лошадиным наглазником“ на голове и с большой корзиной в руках.

Козы бежали за нею и брали из ее рук куски хлеба, которые она вынимала из кармана для этих лакомок.

Не желая встречи, Маркус отступил в кусты и спрятался за ближайшим буком: девушка эта становилась ему положительно ненавистной! Опасаясь, чтобы дым сигары не выдал его присутствия, он бросил ее на землю и растоптал ногой так же старательно, как утром пускал табачный дым девушке под шляпу.

Раздав козам остатки хлеба, девушка поднялась на крыльцо и заглянула в ближайшее окно. Комната, очевидно, была пуста: никто не отозвался на стук в окно, и дверь оставалась запертой.

Приходилось терпеливо ждать!

Решив, как видно, дождаться возвращения хозяина, девушка села на зеленую скамейку, поставила подле себя корзину и развязала платок. Она откинула его на спину, и Маркус мог теперь рассмотреть высокомерную служанку судьи, которая, по словам госпожи Грибель, боялась загара.

Маркус был зол на девушку, но должен был признать, что нельзя было не беречь этого нежного личика. Подумал он и о том, что изящная головка вполне гармонировала с ее гордой благородной осанкой. И это даже рассердило Маркуса: ему в тысячу раз было бы приятнее, если бы девушка оказалась некрасивой, косой или в веснушках!…