Крутихинскому колхозу по ходатайству колхозников присвоили имя Дмитрия Петровича Мотылькова. Первым заговорил об этом рабочий-двадцатипятитысячник Гаранин.
— Человек погиб за то, чтобы жизнь у нас по-новому пошла, — сказал он однажды на собрании, — а мы как будто даже и забыли о нём. Это нехорошо. Непорядок. Но только, если уж мы присвоим колхозу имя Мотылькова, нам надо это оправдывать.
— Мы нынче и государству богато пшеницы представим и народу порядочно хлеба дадим на трудодни, — поднялся Ларион Веретенников.
— Вот и хорошо. Порядочек! Так будем просить, чтобы нам разрешили называть наш колхоз — колхозом имени Мотылькова?
— Просить, просить! — зашумели голоса.
В памяти большинства крутихинцев Дмитрий Петрович Мотыльков остался прямым и справедливым человеком. Но прав был и Гаранин: Мотылькова стали понемногу забывать, как и всё, что было и ушло. Разве кто-нибудь нет-нет да и напомнит:
— А вот покойный Мотыльков говорил…
После Мотылькова, ощутимо для всех деревенских, его место занял Григорий Сапожков, хотя по характеру они были разные люди. Григорий, круто развернувшись в течение последнего года, сейчас редко во что-нибудь вмешивался. Работали всё больше на виду у людей Ларион Веретенников, Тимофей Селезнёв, Иннокентий Плужников. Но рука Григория чувствовалась во всех делах. Рядом с Григорием стоял рабочий. Летом он на два месяца съездил домой в Баку. А потом снова вернулся.
— Может, у вас насовсем останусь? — шутил Гаранин. — Примете?
— Подавай заявление в колхоз, — улыбаясь, говорил ему Ларион.
— Не-ет уж, — качал головой Гаранин. — Пока тут был, не видел, что на свете делается. А поездил, посмотрел. Эх, брат ты мой, какая идёт кругом работа! Народ пятилетку выполняет. У нас в Баку два новых промысла скоро начнут действовать… Порядочек!
Гаранин рассказывал о впечатлениях от своей поездки мужикам. По улице он ходил в крепких простых сапогах. Чёрная рубашка была заправлена под брюки.
— Пошто ты рубаху-то под штаны запустил? — спрашивали его мужики.
— По-рабочему, — отвечал Гаранин. — Рабочие на заводах постоянно так ходят. В деревне можно рубаху распустить, а нам нельзя. Иной раз у машины стоишь, может зацепить подол. В машину потянет, изувечит…
В Крутихе всех молодых парней захватила вдруг мода — носить рубашки заправленными под брюки; они переняли это у рабочего. Вообще много нового появилось и в разговорах у людей, особенно у молодёжи. Трактор, придя весной в Крутиху, словно и в головах у людей провёл глубокую борозду. Молодые парни думали о том, что они станут трактористами. Некоторым из них деревенская жизнь уже казалась скучной. Говорили, что в Каменск скоро много тракторов придёт, будут брать из деревень молодых парней на курсы — учить, как с тракторами обращаться. Рассказывали, что и в районном селе будто бы в недалёком будущем "будет, слышь, какая-то тракторная станция". Вот как в газетах пишут — МТС.
А ещё говорили, что в Каменске продаются книжки о тракторе. Мишка Парфёнов втайне, про себя, думал, что такую книжку ему обязательно нужно достать…
Весной часть крестьян вышла из колхоза, сеяли единолично. А теперь, осенью, многие мужики снова писали заявления, чтобы их приняли обратно. В Крутихе уже мало оставалось единоличников…
Никулу Третьякова и Никодима Алексеева, арестованных весной, засудили. А жену Никулы освободили от наказания, и она жила с ребятишками попрежнему в своей ветхой избёнке. Мужики, что шли за Никодимом, раскаивались сейчас в своей ошибке.
Однако новое крепко переплеталось со старым.
Летом колхозные старики всерьёз хотели ехать в Кочкино за попом, чтобы тот отслужил в крутихинской часовне молебен; долго не было дождя, хлеба на поле выгорали. Тимофею Селезнёву, узнавшему об этом, с трудом удалось уговорить стариков, чтобы они этого не делали.
— Ты, Тимоха, вроде и не православный, — в сердцах сказал Селезнёву старик Печкин. — Мы же для колхоза молебен-то желаем, а не каждый для себя. Вот мы в район пожалуемся.
— Не советую, отцы, зачем ссориться. Подождите. Скоро будет дождь. Правление заказало!
Старики обижались на шутку, грозились "написать Калинину", но в конце концов отступились и махнули рукой:
— Пусть правление отвечает!
А степь дышала зноем. Ларион Веретенников каждый день бывал на полях и видел: желтеют хлеба, не успевшие выйти в трубку. Мучительная гримаса кривила лицо Лариона, брови сдвигались… Тихо было в степи, даже птичьи голоса не слышны, всё словно прижалось, притаилось, замерло, задавленное зноем. Давно уже не бывало здесь такого засушливого лета. Среди крутихинцев находилось ещё не мало таких, что приписывали зной божьему наказанию.
— Трактор привели — чёртову машину. Всё это антихристовы затеи. Вот бог-то и гневается.
В то же время можно было заметить, что хлеба у артельщиков бодрее смотрят, чем у некоторых единоличников. А там, где пахал трактор, на влажных чернозёмных землях за столбами под защитой леса хлеба стояли весёлые, не прихваченные зноем.
Люди смотрели на небо, но там было гладко и чисто, как на опрокинутом голубом блюдце.
— Если ещё педелю такая жарища простоит, кончено, мужики, останемся без хлеба, — говорили меж собой крутихинцы. Но странно, что в этих разговорах не было отчаяния.
Некогда долгая засуха и зной вселяли в земледельца ужас. А сейчас словно все на что-то надеялись. Особенно дружно держались мужики, что составляли основное ядро колхоза.
— И без дождя наша пшеница выстоит! — убеждали они самих себя и окружающих.
А дождь взял да и полил…
С вечера вдруг показалась над деревней тучка, она быстро расползалась, увеличивалась и вот уже захватила всё небо. Вспыхнули молнии, ударил гром. А через несколько минут хляби небесные воистину разверзлись: на землю хлынул такой ливень, что нельзя было перебежать улицу. Но люди всё же выбегали, подставляли головы и плечи под освежающие потоки дождя. Сквозь шум дождя слышались весёлые крики детворы, радостно мычала скотина…
Ливень кончился сразу. Ночь была ясная, холодная, а утро встало росистое, свежее. Под ярким солнцем каждая былинка, напитавшись водой, потянулась в рост. Зелень сразу перестала быть жёсткой и блеклой, а сделалась бархатистой, мягкой…
Ларион заседлал коня и бросился в степь. Да и многие пошли и поехали в то утро смотреть хлеба.
Ливень прошёл полосой, но захватил почти все крутихинские посевы. Через два дня пошли ещё дожди. Хлеба сразу поднялись, быстро вышли в трубку, дали колос. Они стали крепче, сильнее, теперь уж ничто не могло погубить их.
— Ну вот, а ты не верил мне, что дождь будет, — говорил Тимофей Селезнёв старику Печкину, встретившись как-то с ним на улице.
— Твоя правда, а молебствие-то всё-таки надо было устроить, — отвечал упрямый старик, — может быть, его бы раньше прорвало…
На стену бывшего кармановского дома со стороны улицы, высоко над окнами, Петя Мотыльков прибивал гвоздями вывеску. Два парня-комсомольца с двух сторон поддерживали лестницу. Петя за минувший год заметно повзрослел, его когда-то тонкая, длинная и неуклюжая фигура стала плотнее, подбористее. Узкая грудь раздалась, на лице появились черты мужественности. Пристальным и прямым взглядом своих серых глаз Петя сильно напоминал отца. Он сам написал эту вывеску и сейчас старался прибить её так, чтобы видно было издали и можно было хорошо читать крупные буквы.
— Ну-ка, пойди посмотри, как оно будет, — сказал Петя сверху одному из парней.
Тот, коротко бросив своему товарищу: "Держи лестницу", — отбежал на дорогу и стал оттуда командовать Пете.
— Вправо. Чуть-чуть влево. Немножечко вверх! Есть… Прибивай.
Петя прибил вывеску, слез на землю и тоже отбежал на дорогу.
— Порядочек! — сказал он.
Белые буквы на тёмном фоне виднелись чётко: "Правление Крутихинской сельскохозяйственной артели имени Д. П. Мотылькова".
— Ты не забыл, что сегодня комсомольское собрание? — спросил Петя одного из парней.
— Вечером на лужке у школы? — спросил тот.
— Правильно, — сказал Петя. Он подошёл к степс, собрал рассыпавшиеся гвозди, поднял молоток и пошёл во двор кармановского дома. А парни отправились вдоль по улице. Все они были одеты по новой моде — рубахи заправлены в брюки.
Да и самая эта улица была теперь другой…
Несколько домов на ней стояли заколоченными. Это были дома выселенных из деревни кулаков и подкулачников. Шёл слух, что скоро в Крутиху приедут переселенцы из центральных областей России. Они будто бы и разместятся в пустующих домах. Ворота на многих усадьбах были открыты, словно люди отныне положили жить проще, свободней, с большим доверием друг к другу. И, пожалуй, если бы кто-нибудь вздумал сейчас ставить высокий забор и наглухо запирать ворота, как делалось это раньше, над ним бы посмеялись и даже осудили: "Какие такие достатки прячет человек от постороннего глаза? Не собирается ли он стать надо всеми, взамен Волковых и Кармановых?" Новыми интересами жила Крутиха.
В назначенное время на лужке у школы, где весной стоял трактор, собрались комсомольцы. След от трактора, глубоко вдавленный в затравевший бугор, был ещё виден. На лужке толпилось до десятка парией и несколько девушек. Среди них была молоденькая учительница — в городского покроя платье, в туфельках и с чуть подвитыми золотыми волосами. Она стояла рядом с Глашей Шестаковой. Глаша и другие девушки были вовлечены в комсомол именно учительницей.
Она жила в Крутихе уже второй год, познакомилась со всеми девушками. Сперва она была здесь единственной комсомолкой. Мало-помалу организовалась ячейка и избрала секретарём Петю Мотылькова. Петя вырастал в напористого, боевого комсомольского вожака, и учительница охотно слушалась его, только лишь изредка, как более старшая, поправляя его и советуя ему. Петя самолюбиво пыхтел, выслушивая её замечания, но большею частью поступал так, как она советовала.
Когда все собрались на лужке, Петя подошёл и коротко сказал:
— Айда в школу!
— Может, на лужке останемся? — неуверенно предложил кто-то. — На лужке хорошо, тепло.
— Собрание закрытое, — строго сказал Петя.
— А мы будем потихоньку говорить, — продолжала возражать одна из девушек. — Они не услышат.
Они — это были парни, собравшиеся на другой стороне лужка и толпившиеся там кучкой. Глаша оглянулась. Среди парней был и Мишка Парфёнов. Через плечо у Мишки висела гармонь.
— Как волки нас сторожат, — вполголоса сказала Глаше подошедшая к ней девушка и толкнула её локтем.
Глаша громко засмеялась — так громко, чтобы слышал Мишка.
— Айда, айда! — ещё строже повторил Петя.
Девушки вздохнули и пошли в школу. Там живо сдвинули парты и расселись в тесный кружок. Начинались уже сумерки. Парни подкрадывались и в шутку обнимали девчат. Иные взвизгивали.
— Тише, — сказал Петя, — серьёзней!
Принесли лампу. Сразу после обязательных выборов председателя и секретаря собрания началась читка "директив вышестоящих организаций", как называл это Петя.
— "Поднять роль комсомольских организаций в борьбе за окончательное завершение коллективизации сельского хозяйства…" — читал Петя.
Затем прервал чтение и начал объяснять.
— В части коллективизации мы имеем достижения, — говорил Петя. — Комсомольская ячейка вела борьбу с кулачеством, комсомольцы ходили искать хлеб у кулаков, агитировали бедняков и середняков вступать в колхоз…
Петя приводил всем известные факты. Он употреблял такие выражения, как "в части", "постольку-поскольку", "порядочек", не потому, что без них не мог обойтись, а потому, что был ещё очень молод и подражал Григорию Сапожкову, Гаранину, но больше всех, конечно, секретарю Кочкинского райкома комсомола, молодому задиристому парню, который казался Пете образцом комсомольской боевитости.
Крутихинской учительнице с большим трудом удалось привлечь девушек. Они боялись, что парни их не пустят в комсомол. У каждой девушки был "свой" парень, который имел над нею власть — просто в силу того, что был её "ухажёром". Издавна в деревне парни — каждый в отдельности и все вместе — как бы оберегали своих девушек от покушений со стороны. За "ухажёрок" разыгрывались иногда настоящие кулачные бои. Бывало и так, что молодые люди из двух соседних деревень таились и скрывали свою любовь, потому что боялись, как бы парня из другой деревни не изувечили местные "за свою девку".
Петя знал это, и однажды на собрании он потребовал от вступивших в комсомол девушек, чтобы они со своими парнями "вели индивидуальную работу".
— Вот, Глашка, — говорит Петя, — ты дружишь с Мишкой Парфёновым. Отец у Мишки — подкулачник, из деревни убежал, а он парень ничего. В комсомол мы его не примем, а в колхоз его надо агитировать.
— А если я не буду? — вскинула красивую голову Глаша.
— Ну, тогда ты недостойна комсомола.
— Очень я нуждаюсь в вашем комсомоле! — сказала Глаша и пошла к выходу.
— Глаша, вернись! — окликнула её учительница.
С самолюбивой девушкой было трудно сладить. Глядя на неё, могли оставить ячейку и другие девчата. Между Петей Мотыльковым и учительницей произошло бурное объяснение. Сейчас Глаша сидела впереди всех.
— Убери руку, ну! — крикнула она кому-то из парней.
— Предупреждаю! — сказал Петя. Сзади засмеялись.
А за стенами школы, на лужке, разливалась гармонь.
Там с парнями сидел на сваленных чуть в стороне брёвнах Мишка. "Чего в самом-то деле они так долго там?" — думал он, глядя на одно из окон школы, где светился огонь и видны были склонённые над столом фигуры. Раньше бы парень не стал так долго ждать свою девушку, а пошёл бы и вызвал её или пустился бы в драку с тем, кто смеет её задерживать. А сейчас нельзя… Комсомольская ячейка — это тебе не простое собрание парней и девок. Да и девкой теперь иную не назовёшь — обидится: "Что я тебе за девка? Зови девушкой. А вон в городе нас зовут девчатами". Вместо того чтобы налететь петухом на парней из-за девки, сиди и жди терпеливо, когда кончится собрание…
Мишка растянул гармонь и запел, длинно растягивал слова:
Тоо-о-пи-тся, топится в огороде ба-а-аня,
Же-ени-т-ся, женится мой милёнок Ва-а-ня…
Потом вдруг вскочил с брёвен и прошёлся бурно, с неистовым приплясом и громкой скороговоркой:
Не топись, не топись в огороде баня,
Не женись, не женись, мой милёнок Ваня…
Опять сел на брёвна, и снова:
То-о-пится, то-о-пится в огороде ба-а-аня-а…
— Мишка, чёрт! Всю душу вымотает. Пошли к ним! Поторопим, пусть собрание скорее кончают.
Шумная ватага парней двинулась к школе. А там, на собрании, все сидели смирно, пока не послышался в коридоре топот ног.
— Парни пришли! — встрепенулись девушки.
— Закрывай собрание!
— Товарищи, у нас ещё один вопрос, но мы его отложим, — поспешно сказал Петя.
Но этого можно было бы и не говорить. Двери открылись, в них просунулось сразу несколько голов.
— К вам нельзя? Можно? — спросил чей-то озорной голос.
— Да заходи, чего там!
— Эй, Глашка! — выкрикнули от двери. — Мишка не дождал тебя, домой ушёл!
— Нужен он мне, твой Мишка! — ответила девушка и громко засмеялась.
— Может, я за Мишку сойду, — подлетел к ней один паренёк, но она тихо сказала ему:
— Отстань, — и пошла к двери.
На улице ещё немного пошумели, потом разбрелись по парам.
— Чего уж вы это так долго? — сказал Мишка.
— Важные вопросы были! — со значением ответила Глаша.
— Скажи, если не секрет.
Но Глаша отрицательно покачала головой. Как ему сказать, что ей поручено агитировать его в колхоз?
Они уселись на берегу речки Крутихи. Рядом шумела мельница. Мишка постлал на траву тужурку. Сидеть на ней можно было до рассвета.
Глаша шептала парню:
— Когда же отец-то твой приедет? Может, он сбежал от колхоза и вовсе не приедет? Ведь колхозы-то навсегда.
— А я чего, тебе не глянусь без отца? Али я не хозяин?
Целую весну и всё лето он не выпрягался из тяжёлого крестьянского ярма, работал за двоих и со всеми делами управлялся один без отца. Это наполняло его чувством независимости и досадой на Тереху.
— Хозяин ты, пока нет отца; а вот явится — к ты носом в угол!
— Ну да… это ещё посмотрим! — рассердился Мишка.
Всё-то его попрекают отцом. А вот он возьмёт да и женится, не спросясь, на Глаше, да уедет учиться на тракториста. Тогда что?
Эта мысль леденит каким-то захватывающим страхом его душу.
— Ты на меня надейся, — говорит он, — чего бы там ни было — я твой, а ты моя… И если кто… Ты знаешь, я трактор за колесо чуть не остановил!
И он крепко сжимает её плечи, слегка лишь показывая свою силу.
— А в колхоз пойдёшь за мной, если тебя из дому выгонят? — коварно заглядывает в глаза Глаша.
— Это вроде как в дом войти? Что я, сирота, что ли, бездомная? — смеётся Мишка. — Нет уж, это я тебя вот возьму и унесу куда захочу!.
Как быстро проходит летняя ночь… С рассветом приходится расходиться в разные стороны. И не им одним. Вон, вон, куда ни глянешь — всё прощаются парочки… Э-э, да вон и Мотыльков! С кем это он?.