Как-то — после отъезда рабочих, которых провожали артельщики с песнями, после хорошей гулянки, с домашней брагой, с плясками, — зашёл к Егору Веретенникову Тереха. Ни к кому допреж не заглядывал этот нелюдим, а и к себе не зазывал, а тут сам пришёл.
— Проходи, Терентий Аверьяныч, — пригласил соседа Егор. — Садись.
Как будто ничего больше не сказано, но надо жить очень долго, знать друг друга настолько, чтобы по тому, как человек вошёл, как сел, как взглянул, безошибочно определить, в духе он или не в духе, явился он по делу или просто так зашёл — потолковать по-соседски о разных делах, посидеть, тихо переговариваясь, в вечерней сгущающейся темноте.
Тереха снял с головы картуз, подержал его в руке, а затем, пройдя вперёд, сел на лавку и положил картуз на край стола. Как видно, гость собирался не тотчас уйти, а посидеть подольше.
— Анна, давай-ка чайку, — сказал Егор жене.
Аннушка стала раздувать самовар. Красные искры сыпались из-под низа самоварной трубы.
Парфёнов сидел на лавке и поглядывал из-под лохматых бровей на Егора, находившегося напротив, у стола, на Аннушку, которая стояла у печи. На кровати возились Васька и Зойка, девочка заливалась звонким хохотом.
— Эй, вы, тише, дайте с человеком поговорить! — прикрикнул на ребятишек Егор.
Аннушка подошла к ребятишкам, увела их в угол, посадила за маленький столик, стала кормить. А мужики ещё помолчали. Потом Тереха сказал:
— На элеватор лес возят.
Егор кивнул. Действительно, из Скворцовского заказника возили лес на строящийся вблизи от Кочкина элеватор. Егор и Тереха думали, что, пожалуй, нынче постройка не будет закончена, но в будущем году обязательно в их степном районе поднимется мощный элеватор — для ссыпки и хранения государственных запасов зерна. Крестьяне из окрестных деревень возили на площадку будущего элеватора строительный лес. Ездили за лесом в Скворцовский заказник и крутихинцы.
Прежде хоть сто вёрст вокруг обскачи, до работы не доскачешься, а сейчас тут она, рядом, под боком. Почему же не поехать на подвозку леса на элеватор? Но, кроме этого совершенно ясного смысла, который заключался в произнесённой Парфёновым фразе, был ещё и другой смысл, понятный только ему и Егору. И когда Егор на слова Парфёнова согласно кивнул, тот стал заметно живее. Тереха знал, что Веретенников купил у Платона коня, и вот попросить его в пристяжку он и пришёл, но прямо сказать об этом не мог, да и всё.
За чаем он сообщил о тревогах Шестакова. Анисим Снизу вступил в артель, а Анисим Сверху не знает, что ему делать.
— В артели-то, слышь, Анисиму поглянулось. А баба супротив идёт, — выкладывал Тереха новости. — А ещё приехал вербовщик, остановился у Луки Ивановича Карманова…
— Знает, где останавливаться-то, — сказал Егор. — У богатеньких…
Вот и эта фигура — вербовщик — стала ныне известна крестьянам.
Вербовщик приглашает людей на работу. Выходит, что за работой особенно-то и гоняться не надо, её предлагают. Пожалуйста, если пожелаешь, можешь завербоваться на любую стройку. Но в Крутихе пока мало охотников на отъезд.
— Куда же он вербует? — спросил Парфёнова Егор.
— В Каменск. Там, сказывают, какой-то завод строят. Уж не знаю, чего.
— Ну, в Каменск — это у нас. А то вон прошлый раз приезжал куда-то далеко вербовать, — заметил Егор.
Тереха выпил два стакана чаю, поблагодарил хозяев, но не уходил, ещё посидел.
— Мишка у вас уж совсем большой, — улыбаясь, заговорила Аннушка о сыне Терехи, которому исполнилось осенью семнадцать лет, — жених совсем.
— Да-а, — сказал Егор. — Когда-то наши вырастут, — он посмотрел на кровать, где улеглись ребятишки.
— Вырастут… — отозвался Парфёнов и надел картуз.
Уже встав и подойдя к дверям, он спросил как бы между прочим:
— Значит, можно взять?
— Возьми, — ответил Егор.
— Которого?
— Ну, возьми новокупленного.
— Ладно, — прогудел Парфёнов. — Я завтра утром поеду рано.
Он попрощался с Егором и Аннушкой.
Если бы кто-нибудь посторонний присутствовал при этой встрече двух соседей, он так ничего и не понял бы: зачем приходил Парфёнов и что пообещал ему Егор? Но в том-то и дело, что между близкими соседями большого количества слов и не требуется. А если слова и употребляются, то за ними нередко стоит иной, скрытый смысл.
Как только Тереха сказал, что «на элеватор лес возят», Егор сразу понял: сосед пришёл попросить у него лошадь. Тереха думал покупать себе коней, Егор об этом знал. Но сейчас пока он бился на двух лошадях. В этот раз Тереха обошёлся бы и своей парой, но он рассчитывал захватить со станции груз, а груза там было, как ему сказали, ровно на три воза. Вот какой разносторонний и серьёзный смысл стоял за произнесённой Парфёновым одной только фразой! И Егор правильно всё понял. Ему также было понятно и то, что соседу неприятно выкладывать так вот прямо свою просьбу: дескать, Егор Матвеевич, дай лошадь. Нет, Парфёнов только дал намёк, а когда чаю напился и поговорил о всяком ином, постороннем, то спросил также и о деле, но теперь уже прямо, считая, что первый его намёк отлично понят Егором. Так оно и оказалось. Егор понял намёк и сказал, что даст на день того рыжего коня, доброго, сильного, которого купил у Платона.
Выйдя от Егора Веретенникова, Тереха подумал: было время, случалось, когда Веретенников брал у него лошадь, а сейчас выходит наоборот — он, Тереха, вынужден идти к Егору. Парфёнову стало немного досадно. «Хорошо Егору, — думал он, — угодил он чем-то Платону, тот ему и коня по дешёвке продал. Всё-таки родня. Опять и Григории Сапожков свой ему человек. Стало быть, Егор везде успел».
То, что между Егором и Григорием ссора, Парфёнов относил к простому недоразумению, какое бывает иногда между родственниками. «Ворон ворону глаз не выклюнет. В крайнем-то случае уж Григорий не даст в обиду Егора», — размышлял Тереха.
А Егора на другой день позвали в сельсовет. Там сидел вербовщик — молодой человек, одетый по-городскому. Он что-то с увлечением рассказывал. У стола вокруг него стояло человек пять.
Егор прислушался.
— Завод будет большой… десять тысяч рабочих… — говорил вербовщик. — Хоть вся ваша Крутиха придёт — всем найдётся работа! — заявил самонадеянный вербовщик.
— А какие заработки?
— Обеспеченные государством, а не боженькой — даст погодки али не даст.
Забавный вербовщик. Егор хотел было послушать и дальше, но его вызвал Тимофей Селезнёв и объявил о наложении на него твёрдого задания по сдаче хлеба государству.
— За невыполнение отвечаешь всем имуществом!
— Это за что же? Да разве я кулак? Да вы не имеете права! — воскликнул Егор. — Я — жаловаться!
На его крик в комнату вошёл Григорий.
— Ты благодарить нас должен, что мы тебя в кулаки не пускаем, давно бы ты был «тамочки»!
— Твоё дело, знаю!
— Нет, твоё на тебе сказывается. У кого батрачка на уборке работала?
— Помогала жена Анисима Сверху. Ну и что?
— Долг отрабатывала, как Платону бывало, а теперь тебе! А кто артели не помог? И сам не пошёл и Анисимову бабу не пустил?
Егор стоял, опустив голову. Да, всё это было. И если глянуть на него со стороны артельщиков — он вроде враг им…
— Нет у меня хлеба! Где ж я найду столько? — скомкал он в руках квитанцию.
— Найдёшь. Там же, где нашёл на покупку коня у Платона… А и потонеешь немного — на пользу. Мы тебе в кулака потолстеть не дадим…
Долго ему пришлось хлопотать, унижаться, пока не сняли твёрдое задание.
Спас Егор своё хозяйство — но надолго ли? При такой ненависти Гришки Сапожкова можно ли ему жить спокойно? Всякое лыко в строку! Артели не помог, бабу со стороны на помощь пригласил… Нет, так жить нельзя!
И всё чаще ему вспоминались слова вербовщика: «…всем найдётся работа». Либо в артель, либо на завод. Неужто другого пути нет, третьего?