"Стыдобушка-то какая, господи!" — ужасалась Агафья. В себя она пришла лишь на другой день. И праздник ей был не в праздник. Люди Новый год встречают, веселятся, радуются, а ей всё не радость. "Нечего сказать, обрадовал сынок! Вот они, нынешние-то, какие! Прежде бывало сватов засылали, девичники устраивали. А свадьбы-то, свадьбы какие закатывали! Бывало из церкви едут — пыль столбом, снег вихрем! На тройках, с колокольцами… Невесту в подвенечном платье встречают у входа в её новый дом, сыплют ей на голову зерно — к счастью, к обилию… А тут никаких сватов, никакого девичника и никакой свадьбы. Привёл — и всё. Даже не предупредил, не сказал, а так: раз-два — и готово, получай, мать, невестку! Хоть бы сказал: дескать мама, я нынче женюсь…"
Агафья скорбно поджимала губы. В сильнейшей степени, гораздо сильнее, чем прежде, её мучил вопрос: как быть дальше? Придётся, наверно, кочкинскому мужику за томских коней-то доплачивать? А Тереха небось скажет: "Вот, скажет, нахозяйничала ты здесь". А что делать с Мишкой? Будет он в церкви венчаться или не будет? И когда свадьбу устраивать — сейчас или ожидать приезда старика? "Стыдобушка-то, — снова возвращается к своей мысли Агафья. — До свадьбы стали жить, словно нехристи какие". Тогда утром Глаша сходила домой, к отцу и матери. Пришла оттуда сердитая: видно, её там наругали. Агафья с Глашей не разговаривала, и Глаша чувствовала себя с Агафьей стеснённо. Она льнула к Мишке. Он сидел дома — и она сидела, он выходил на улицу — и она за ним… Между ними шёл какой-то тихий разговор — отрывистый, состоящий из возгласов и вопросов.
Они то и дело улыбались друг другу. А днём вышли во двор и принялись барахтаться. Мишка хватал Глашу за плечи и пытался свалить её в снег. Она хохотала и отбивалась от него. Агафье было приятно слышать этот звонкий смех; никогда ещё во дворе Терехи Парфёнова так весело и заразительно не смеялись. Но тут же Агафья снова напускала на себя вид строгой свекровки. "С Глашкой шутки не пошутишь, — думала она. — Девка бойкая, нравная. В мать пошла. Мать-то вон какая — почнёт кричать да ругаться, весь дом перевернёт". В деревне отлично помнили, как жена Перфила Шестакова не давала гнать на артельный двор корову и ругалась на всю улицу. "Мужа-то крестила разными словами, — вспомнила Агафья. — Мужик таких слов не скажет, какие она ему насыпала". Новой своей роднёй Агафья не была довольна. Ещё когда Мишка только стал ухаживать за Глашей, она думала: "Вот если придётся породниться с Перфилом Шестаковым, то-то будет забота. Сам Перфил — мужик хороший, только слабохарактерный, мягкий. А уж сватья-то так сватья! Не дай и не приведи… Придётся небось ей угождать". Но угождать Агафья никому не собиралась.
Праздничный день тянулся медленно. Агафья собрала обедать. Пришли с улицы Мишка и Глаша, уселись за стол, оживлённые, весёлые. Агафья ела, не поднимая лица от чашки. Глаша притихла, поскучнел и Мишка. Вечером Агафья постлала молодым на кровати, а сама ушла ночевать к Аннушке — не оттого, что сильно на них сердилась, а оттого, что не хотела им мешать. Так это и понял Мишка и был благодарен матери. Глаша же была встревожена. Утром её поругали родители. Мать кричала: "Ты что это, девка, о себе думаешь? Взяла и ушла к парню! Бесстыдница! Люди-то что скажут? Ославила ты нас на всю деревню". Но Глаше не так был страшен гнев матери, как молчаливое осуждение отца, которого она горячо любила. Перфил же только головой покачал: "Нехорошо, дочка, нехорошо, надо было тебе у нас спроситься". И от этих простых слов отца Глаша покраснела до корней волос. Но подсознательно она понимала: правда на её стороне, за нею молодость, будущее. И потому она, забывая осуждение отца и матери, могла и хохотать, и барахтаться, и улыбаться мужу. "Муж!" Она не могла без смеха произносить это слово, очень, как ей казалось, серьёзное, строгое. А Мишка — какой он муж? Он просто Мишка, вот и всё! И с ним хорошо. Он сильный, ладный, ласковый… Глаша смотрела на Мишку счастливыми глазами. И почему им раньше не зажить было этой чудесной жизнью? Они чего-то ждали, чего-то боялись… Но вот Мишка, её Мишка, решился — и стало сразу так хорошо. Агафья встретила её неласково. Ну, что же, Глаша постарается ей угодить. А отец Мишки?. Глаша с детства знала этого бородатого неразговорчивого мужика. Он приедет, увидит, что они живут хорошо. И что же, выгонит их из избы, станет проклинать их, а ещё хуже того — драться? Пусть-ка попробует! Они уйдут, отделятся от Агафьи и Терехи, если же с ними не помирятся, будут жить самостоятельно, одни. Мишка в колхоз вступит. "По крайней мере тогда его не будут звать сыном подкулачника", — ещё с девической наивностью подумала Глаша. И она представила себе, как с Мишкой вдвоём они будут жить и работать в колхозе. Они даже сейчас могут уйти, если будет нужно. Очень просто. В Крутиху ждут переселенцев, которые займут пустующие кулацкие дома. Разве ей с Мишкой не дадут какую-нибудь избу? Наконец, они могут жить и у родителей Глаши.
В загсе зарегистрируют — совершеннолетние! Свадьбу можно сделать, но без попа: она же комсомолка… Поп? Глаша вскинула голову. Вот ещё! Очень он нужен! Старухам — матери и, как видно, свекрови — не нравится, что они с Мишкой до свадьбы стали жить. Ну и что тут такого? Прежде дёгтем ворота мазали у того дома, где жила девушка, разрешившая парню до свадьбы притронуться к себе.
На кол надевали пробитый горшок — знак девического бесчестия. А ещё хуже — водили неверных жён и провинившихся девушек по улице с хомутом на шее… "Теперь не старое время", — думает Глаша. И всё же, когда Агафья ушла ночевать к соседям, Глаша встревожилась.
— Миша, — сказал она, — мы когда с тобой зарегистрируемся?
— Завтра же утром! — ответил он.
Незаметно пролетела ночь в любовных ласках.
Утром пришла Агафья. Из разговоров с Аннушкой она убедилась, что о женитьбе Мишки всем уже известно. "И что за люди, — сердилась она. — Ещё толком ничего не знают, а уж нате, пожалуйста, везде говорят: женился, женился! Все языком-то треплют! И что за привычка у люден в чужие дела соваться?" К удивлению Агафьи, как будто никто не осуждал ни её сына, ни Глашу. Аннушка сказала Агафье:
— Ну и хорошо, что женились. Ваш Мишка — славный. Да и Глаша хорошая. Они пара, подходят друг к другу. Пускай живут счастливо.
— Спасибо, соседушка, — с чувством ответила Агафья. Сама-то она не против, чтобы Мишка жил с Глашей. Только вот эта самая кочкинская невеста, томские кони, наказ мужа не давать воли сыну… "Ох, беда, беда", — докучно думает Агафья.
Молодые рано поднялись, Агафья застала их уже одетыми.
— Мама, я подою корову? — подходя к Агафье, спросила Глаша робким и ласковым голосом.
"Ишь-ты, корову подоить просит, — соображала Агафья, — мамой называет. Ластится… Поглядим, что дальше-то…"
— Подои уж, — сказала она неохотно. Это были её первые слова невестке.
Глаша с радостью схватила подойник и, накинув свою шубейку, выбежала из избы.
Мишка сидел дома.
— Что же, сынок, свадьба у нас будет или как? — спросила Агафья. — Нынешних-то порядков я не знаю. Прежде-то в церкву ездили.
— Мы с Глашей поедем зарегистрируемся, — ответил Мишка.
— Венчаться-то, значит, не будете?
— Нет.
— Ну-ну… А свадьбу-то? Гулять-то, как думаешь, будем?
— Да надо бы тяти дождаться, — ответил Мишка. Сейчас, когда он женился, приезд отца уже не пугал его.
— Что же ты, Мишенька, и мне ничего не сказал, когда решил-то? Все ж таки я тебе родная мать. Пошто ты так-то? — выговаривала Агафья сыну.
Мишка покраснел.
— Мама, тут всё нечаянно получилось… Ты меня прости.
Ему хотелось рассказать матери, как его обидели и как он вдруг решил, что в жизни он сам по себе и может, независимо от отца, пойти и сделать что угодно. Вот он взял да и женился.
С подойником вернулась Глаша. Запахло парным молоком. После завтрака все оделись и пошли к Шестаковым. Там их ожидали. В избе было чисто, прибрано. Перфил, в новой рубахе, с расчёсанной бородой, сидел у стола. Жена его, остроносая, с тонкими губами женщина, накрывала на стол. Подросток Пашка сидел на печке с учебниками. Агафья вошла первой. Тотчас жена Перфила бросила скатерть на стол.
— Сватья! — закричала Перфилиха. — Милости просим, дорогая гостьюшка!
Она подбежала к Агафье. Женщины стали обниматься и целоваться. "Сватьюшка, сватьюшка…" — то и дело слышалось там, Агафья и жена Перфила целовались и говорили что-то, перебивая друг друга. Мишка поздоровался с Перфилом и сел неподалёку от него, прямой, как свеча. Глаша была с ним рядом.
— Наши-то дети вперёд пошли, — начала жена Перфила. — Пока мы, старики, собирались, а они уж, гляди-ка, сидят вон теперь, как голубочки…
Жена Перфила сделала сладкое лицо.
— Бог с ними, пускай живут, — сказала Агафья.
Пашка с печки с видом величайшего интереса наблюдал за всей этой картиной.
— Ну вот что, — поднялся Перфил. — Просите прощенья, что без спросу женились, — и вся недолга!
Глаша подтолкнула Мишку локтем, Мишка взглянул на неё. В его взгляде было: "Давай уж сделаем, чего старики требуют". Они подошли к Перфилу и поклонились:
— Простите, батюшка!
— Прощаю, — важно сказал Перфил, — живите в любви и согласии.
Агафья и жена Перфила поднесли к глазам платки.
— Дочушка, не забывай мать-то, — вдруг заплакала жена Перфила, как будто она провожала Глашу не по соседству, через дорогу, а в далёкие края.
— Што ты, сватья, как можно! — всплеснула руками Агафья.
На улице встретился им Николай Парфёнов.
— Ну, Глаша, Миша, поздравляю!. Слыхал я. Когда свадьба? Как это вы быстро? Правильно, так и надо!
Мишка довольно ухмылялся.
— К вам в колхоз иду. В правление…
— Да ну?!
— Кошеву просить, в загс съездить!
Мысль о кошеве возникла у Мишки не случайно. Он ведь тоже рос в деревне и ещё мальчишкой видел, как игрались свадьбы. Ехать с Глашей в Кочкино в простых санях ему казалось неподходящим. А в колхозе есть кошева, лёгкие санки, обитые ковром, раньше принадлежавшие Платону Волкову; сейчас в них иногда выезжают в район Григорий, Тимофей или Ларион. Мишка и пришёл попросить эту нарядную упряжку.
— Ишь-ты, какой хитрый! — засмеялся Николай. — Колхозницу у нас отбил, да ещё хочешь на нашей кошеве кататься?!
— На время прошу.
— А Глашу-то забрал навсегда? Или в колхоз вернёшь?
Мишка смутился.
— Не полагается так-то — сманивать рабочую силу из колхоза. Вот не зарегистрируют тебя в загсе!
"А может, теперь такое правило?" Мишка тревожно-вопросительно взглянул на Глашу.
— Да ну уж вас! — Она озорно ударила концом платка Николая. — Не жадничайте! Он отработает за меня… Коль не управляетесь — поможет. Он ведь во какой! — И она, привстав на цыпочки, дотянулась до Мишкиной шапки. — Трактор за колесо останавливал!
И тут все трое рассмеялись.
Просьбу Мишки уважили — дали кошеву. На следующее утро он сводил своего коня на бывшую усадьбу Карманова, где находился общий двор колхоза, запряг коня в кошеву и приехал к себе во двор. Здесь подпряг второго коня. Пара рослых и сильных томских коней, запряжённых в санки, стояла у крыльца, позванивая бубенцами. Ворота были заперты. В избе собрались сватья.
Все посидели минуты три молча.
— Ну, поезжайте с богом, — встал Перфил.
Мишка и Глаша вышли из избы, за ними все остальные. Перфил пошёл открывать ворота. Мишка и Глаша сели в кошеву. Перфил стоял у раскрытых ворот, а женщины на крыльце. Мишка разобрал вожжи. Кони взяли сразу и вынесли кошеву за ворота, колокольцы весело зазвенели.
— Эх вы, гривастые! — крикнул Мишка.
Коренник с места пошёл крупной рысью, пристяжная неслась вскачь. Ничего не скажешь, добрых коней присмекал себе в Кочкине у богатого мужика Тереха Парфёнов! Они вмиг пролетели крутихинскую улицу и выскочили в степь. Мишка обнял Глашу. Они сидели в кошеве тесно, смеялись, дурачились.
— Ой, ой, Мишка, вывалимся! — испуганно кричала Глаша.
— Ни черта! — отвечал Мишка.
— Кошеву сломаем!
— Не сломаем!
Санки заносило на раскатах снежной дороги, а на поворотах они и на самом деле могли перевернуться. Но Мишку это не смущало, он подгонял и подгонял коней. Задрав головы и высоко вскидывая ноги, они неслись, поднимая метель. Ветер свистел в ушах Глаши, она раскраснелась. А Мишка с озорной усмешкой на губах победоносно посматривал на неё. Так они влетели в Кочкино.
Ну-ка, покажись, покажись, кочкинская невеста, где ты там есть! Выгляни хоть в окошко! Но нет кочкинской невесты, Мишка сидит в кошеве с другой, любимой…
Конечно, мысль о том, что коней-то могут потребовать и обратно ввиду неустойки, тревожила Мишку. Но он гнал её прочь. "Не я ведь брал, и не мне отдавать их. Пусть отец, как знает, так и разделывается. Вот почешет батька бороду!"
Теперь гнев отца казался ему уже только смешным.