…Они шли, то и дело оступаясь и проваливаясь в сугробах. В глухом, заснеженном лесу им приходилось идти без дороги — перешагивать через лежавшие там и сям валежины, вскакивать на них, а не то и просто переваливаться всем туловищем. Великое однообразие тайги подавляло их. Лес, коряги, вывороченные корневища, снег на широких лапах лиственниц и елей, как на вытянутых руках, под ногами ямы, колдобины, а вверху низко нависшее равнодушное небо. Они поднимались наверх, в гору, спускались вниз, под гору, миновали пади и распадки — и опять перед ними было всё то же: лес, лес, лес… "Да будет ли когда-нибудь ему конец?" — думал каждый из них.
Вторые сутки они уже шли по лесам, а их преследовали, как диких зверей. Мужики в деревнях отстреливались из охотничьих ружей, хватали отставших и обессилевших. В одном селе нашёлся человек, который приютил на ночь двоих заболевших. Но и он сказал:
— Не во-время пришли. Уходите!
— Не во-время! А когда же будет во-время? Мужичьё! Собрать бы их да выдать плетей. А деревни запалить! — ругался, бредя по снегу, Елизар Косых.
Высокий, сухощавый, с крупными рябинами на лице, с прямой спиной и развёрнутыми плечами, он был типичным кадровым офицером-строевиком. Что-то калмыковатое было в его острых скулах и в разрезе синих недобрых глаз. Его легко можно было представить гарцующим на коне, с плёткой, надетой на руку; с плёткой, которой он, слезши с коня, пощёлкивает по блестящему голенищу сапога.
Сейчас он был в серой обтрёпанной шинели, но всё равно оставалось в нём ещё своеобразное армейское щегольство. Он и шапку нёс на голове чуть набок, и шаг его был твёрже, чем у других. Заросшее рыжей щетиной лицо обострилось, рябины на нём стали заметнее. Сейчас оно дышало ненавистью.
— Запалить! Выпороть! — повторял он.
"Ишь-ты… запальщик!" — косился в его сторону широколицый сибирский мужик Селиверст Карманов. Эти разговоры ему не нравились. Селиверст до сих пор был глубоко убеждён, что "мужик поднимется". С этой мыслью он пробрался из Сибири на Дальний Восток, а потом и за границу. Селиверст был одержим идеей восстания. Сперва он думал, что достаточно поднести спичку, чтобы вспыхнул пожар. Теперь он этого не думает: дело оказалось гораздо сложнее, чем он предполагал. Но всё равно ещё не всё потеряно…
Много воды утекло с тех пор, как Селиверст Карманов подстраивал в своей деревне Крутихе убийство советского активиста Дмитрия Петровича Мотылькова. В его собственной жизни этот факт оказался резкой гранью, вехой, отмечающей то, что было до этого и что стало с ним после.
До этого Селиверст Карманов мог ещё думать, что всё как-нибудь образуется, уладится. Главным для него тогда было — выжить при новых порядках, сохранить своё хозяйство, своё нажитое правдами и неправдами добро. Ни о какой высокой политике он тогда не думал, а на всё, что происходило вокруг, смотрел с позиции того, выгодно это ему или невыгодно.
В девятнадцатом году Селиверст Карманов явился в партизанский отряд ни раньше, ни позже, а как раз в тот момент, когда колчаковцы из Сибири уже побежали. Другие крутихинские партизаны, как, например, Григорий Сапожков, Николай Парфёнов, Ларион Веретенников, участвовали в боевых операциях против белых войск и впоследствии дошли с Красной Армией из Сибири вплоть до Тихого океана. Селивёрсту это было ни к чему. Он отстал от партизан и занялся мародёрством. Колчаковцы бежали, а Селиверст подбирал то, что они бросали, только и всего. И в этом он не видел ничего особенного. Если бы, часом, побежали красные — Селиверст стал бы подбирать также и за ними и грабить их. Ему было решительно всё равно, кого обирать и на чьей беде наживаться. Позже, когда советская власть окончательно утвердилась, Селивёрсту многое не нравилось. Но то, что поощряется общий подъём хозяйства в деревне, что можно выдвинуться в "культурные хозяева", — это его на первых порах привлекало.
Потом он понял, что ошибся.
И как только он это понял, мстительная злоба тяжело колыхнулась в его тёмной душе. Тогда же он позвал Генку Волкова и сказал ему, что надо "попугать" Мотылькова.
Но парень и сам струсил. Селиверст его успокаивал. "Убивать не нужно, а так просто стрельнуть, но чтобы Мотыльков помнил", — говорил он.
В Мотылькове для него соединялось всё, что было ему ненавистно. Возможно, сначала он думал именно о том, чтобы попугать Мотылькова и как бы предупредить всех других активистов: осторожнее играйте с огнём! Но постепенно мысль об убийстве Мотылькова стала само собой разумеющейся, он привык к ней. Селиверст думал — этим убийством он заявит о себе: "Вот я, Селиверст Карманов, не побоялся это сделать, делайте и вы". Он был уверен, что найдутся в Крутихе люди, которые за ним пойдут.
И опять он ошибся.
За ним никто не пошёл.
Селиверст Карманов дал Генке Волкову свою бердану и строго приказал ему: "Иди стреляй. Да смотри: если сдрейфишь — поплатишься своей головой".
Парень покорно взял бердану и ушёл. Потом Селиверст узнал через Никулу Третьякова, что Генка бердану забросил и убежал в Кочкино.
Тогда пришлось самому…
Его судили, приговорили к высылке на север, а он сумел уйти на юг…
Путаными путями колесила его жизнь после убийства Мотылькова до сей поры. Мстительная злоба вела его всё дальше и дальше по пути открытой борьбы с тем новым, что совершалось на родине. Да и была ли у него сейчас родина?
Селиверст критически оглядывал своих спутников. Конечно, среди них есть настоящие головорезы, мастера приграничных налётов. С шумом, с треском, внезапно налететь на пограничную деревушку, наделать переполоху и удрать обратно — это они могли, а на серьёзное дело вряд ли годятся. Селиверст смотрел на Косых, слушал, как он ругается, и враждебное чувство к этому рябому убийце с беспощадными глазами охватывало его. В прошлом году Селивёрсту вместе с Косых пришлось быть в приграничной Смирновке, недалеко отсюда. Селиверст считал, что он тогда убедил мужиков переходить границу, но этот рябой всё испортил своей стрельбой…
Селиверст переводил взгляд на другого, третьего, десятого из этой толпы оборванных, грязных, голодных людей. Сумрачные лица, злые глаза… Бредёт, переваливаясь, высоченный детина с моржовыми усами. У него тупое, словно наспех обтёсанное лицо. А рядом с ним сухощавый, подвижной, маленький кореец. Кореец хорошо говорит по-японски.
— Когда мы отдохнём?
— Привал, привал! — раздаются раздражённые голоса.
— Скоро должен быть леспромхоз, — успокаивает Косых. — Там нас встретят…
Со всей силой изголодавшихся по теплу и приюту людей они надеются на эту встречу. Ведь им достаточно хорошо известно, что в леспромхозе их ждут как избавителей. Сравнительно недавно созданные в тайге советские лесопромышленные хозяйства успели превратиться в настоящую каторгу, об этом можно прочитать за границей в любой газете. В леспромхозах применяется принудительный труд. Конечно, всё это маскируется вербовкой. Вербуются крестьяне как будто добровольно, но это одна видимость. В леспромхоз они попадают как в ловушку. Здесь их заставляют непосильно работать и морят голодом…
Вероятно, сейчас, когда они идут по лесу, слух о них летит далеко вперёд и будоражит людей. В деревнях их преследуют отряды коммунистов — это несомненно. А вот в леспромхозе у них найдутся помощники. Они дадут этим людям оружие. И кто знает, не удастся ли им поднять в тайге большое восстание? А для этого никакое другое время года не подходит так, как ранняя весна: скоро тайга зазеленеет, в ней нетрудно будет укрыться восставшим. Мужик в деревне сказал, что они явились не во-время. Это он с перепугу..
Так, подбадривая себя надеждой, они брели вглубь иманской тайги.
Перед вечером показались какие-то бревенчатые строения. Все обрадовались: наконец-то леспромхоз! Но это оказалась всего-навсего маленькая лесная деревушка. Почти немедленно вслед за тем, как они её увидели, началась стрельба. Опять! Опять эти чёрные шапки, зимние полушубки, пальто и ватники летучего отряда, преследующего их! Но погодите! Им бы только добраться до леспромхоза, тогда они отыграются!
После столкновения с летучим отрядом ночевали в лесу. Едва успели разыскать подходящий выворотень, как темнота опустилась на землю и замигали над вершинами деревьев далёкие холодные звёзды. Небольшая кучка людей собралась под выворотнем, другие отстали или потерялись в лесу, никто о них не хотел спрашивать. Все слишком устали…
Могучий кедр, настоящий лесной богатырь, свалился наземь от старости или от бури, подняв своими корнями стену земли. Вершиной своей кедр догнивал у подножия стволов других деревьев и среди мелкого кустарника. Сохли корни великана, искривлённые, побелевшие, как скрюченные пальцы; суставы наростов осыпались под рукой… Под выворотнем образовалась большая яма, слабо запорошенная снегом. Они разложили в ней костёрик; поддерживали огонь сушняком — не очень яркий, чтобы случайно не выдать постороннему глазу своего присутствия. Необыкновенно длинной показалась им эта ночь. Едва забрезжил рассвет, как они уже были на ногах. Перед восходом солнца в двух местах пересекли реку. Или, может быть, это была широкая протока? Кое-где на ней дымились полыньи, озёра белёсой густой воды стояли поверх льда. Они опасливо обошли их и дальше некоторое время двигались вдоль берега.
Неожиданно угол длинного жилого барака вырос перед ними. Косых остановился, втянул в себя запах дыма, валившего из трубы. "Топится печка, тепло…" Он сделал несколько шагов вперёд, снова остановился. За ним остановились и другие — всего пять человек… За углом первого барака показалось ещё несколько, стоявших в отдалении.
Косых решительно направился к ближнему бараку.